Никто не умрёт в одиночестве

***

      Фаенон своё дело любит. Когда несколько месяцев назад один из преподавателей в университете предложил ему стать волонтёром в хосписе, аргументируя это тем, что подобная деятельность пойдёт на пользу как самому Фаенону, так и людям, нуждающимся в помощи, Фаенон, конечно, отказаться и не думал. Одногруппники на его решение смотрели с подозрением, однако какой выбор мог быть у человека, с юношества прозванного спасителем за его исключительное желание помочь любому, кто в этом нуждается?       Работа эта, как и понимал каждый, идущий в волонтёры, лёгкой отнюдь не была. Сопровождать людей в их последний путь, выполняя просьбы и облегчая хотя бы физические страдания — ноша тяжёлая для любого неподготовленного человека. Хотя с правдивостью этих слов многим бы хотелось поспорить. Нельзя быть готовым к смерти, даже если видишь её ежедневно. Свыкнуться — возможно. Но взгляд потухающих глаз и почти призрачный шёпот, произносящий последние слова — никогда не статут тем, что ты назовёшь обыденностью. Будут являться в самые тёмные ночи, напоминая: «Ничто не вечно». Впрочем, Фаенон об этом старался не думать.       Думать ему вообще не хотелось. Хватало и учебных занятий, на которых напрягать мозги приходилось так, что, казалось, пар начинал валить из ушей от перенапряжения. А думать, всё же, приходилось. Ещё одной до ужаса несправедливой частью волонтёрства являлась куча бумажной волокиты, которую обязательно нужно было заполнять регулярно и правильно. Отчёты о состоянии пациентов, проведённые вмешательства, подсчёт использованных медикаментов и ещё гора других исключительно бюрократических бумаг, которые никто, в чём Фаенон был уверен, читать в здравом уме не станет — доводили парня до тяжёлых вздохов и закатывания глаз. Хотел бы он посмотреть на человека, придумавшего весь этот бред. И сфотографировать обязательно, чтобы потом наслать порчу или какой-нибудь сглаз.       Но пока эти козни, что он строил в своей голове, были лишь мечтами, ставшими такими желанными после новой стопки листочков, упавших на его и без того маленький рабочий стол этим утром. Именно поэтому сейчас он сидит в ординаторской, уронив лицо в ладони от усталости. Лучше бы коробки таскал с поставками еды для пациентов, чем вот это всё.       — Если ты не видишь отчёты, это ещё не значит, что они не видят тебя, — звучит из-за спины так близко, что Фаенон вздрагивает от неожиданности.       — Аглая! — немного разочарованно восклицает он, поворачиваясь, чтобы видеть женщину в белом халате, стоящую совсем рядом. — Ты чего так пугаешь?       — Чтобы работа шла продуктивнее. Ты мучаешь эти бумажки уже второй час.       — Кто кого тут ещё мучает…       Но спорить или жаловаться Фаенон не начинает. Во-первых, сам виноват. Во-вторых, спорить с Аглаей себе дороже, да и неправильно это. Она, всё-таки, человек уважаемый.       Аглая — старшая в их отделении. Женщина статная, строгая, но справедливая. За ошибки ругает больше для вида, всё равно потом объясняя каждую деталь так, чтобы стало понятно. Несмотря на очки с огромными линзами, которые она носила из-за сильных проблем со зрением, Фаенону всегда казалось, что она видит абсолютно всё. Даже через стены, возможно. Это в ней пугало, но страх всегда перекрывался тем теплом, с которым Аглая относилась к каждому подопечному, будь то сотрудник или пациент.       Много говорить о ней было не принято. Из уважения и желания сохранить собственное благополучие — начальство лучше не злить. Но всякий раз, когда отсутствие опыта выливается в тревогу о неправильности своих действий, Аглая протягивает руку помощи, направляя юные умы в правильное русло.       — Давай сюда, — кивает она на оставшийся лист, и Фаенон послушно отдаёт ей его в руки.       Аглая пробегается взглядом по тексту, подмечая что-то про себя, берёт со стола ручку, быстро пишет пару предложений и отдаёт бумагу обратно Фаенону.       — Готово. Иди отсюда, пока я тебе документацию по новым пациентам не поручила.       Фраза эта настолько действенная, что Фаенон буквально вылетает из ординаторской, успев только бросить короткое: «Спасибо, Аглая!», чтобы отблагодарить за спасение от мук заполнения ещё чего-нибудь. Надо будет потом поговорить с ней в более спокойной форме.       С затуманенным от привалившего счастья разумом и не обращая внимания на окружение, Фаенон закрывает дверь и уже грезит мыслями о скором обеде, но тут же возвращается в реальность, налетев на кого-то грудной клеткой.       — Извините, пожалуйста. Вы не ушиблись? — тараторит, тут же отшатываясь и складывая ладони в извиняющемся жесте.       Только после этого поднимает глаза, чтобы рассмотреть того, в кого врезался. И теряет дар речи.       Фаенон предполагал, что это кто-то из персонала или, что было бы в разы хуже, пациентов, но он готов поклясться, что этого человека здесь никогда не видел. Практически в упор на Фаенона своими золотыми глазами смотрит высокий мужчина с явно проглядывающимся рельефом мышц. Сказать, почему-то, больше ничего не получается. Фаенон лишь глупо открывает и закрывает рот, на что незнакомец тяжело вздыхает и, не произнеся ни слова, удаляется по коридору, скрываясь за одной из дверей, ведущих в палату. Если бы мысли Фаенона в этот момент можно было посмотреть, как на маленьком экране, там была бы обезьянка, стучащая тарелками друг о друга.       Пребывая в полной растерянности из-за произошедшего, Фаенон не обратил особого внимания на тихий стук небольших каблуков, приближающийся до тех пор, пока на его плечо осторожно не легла ладонь.       — Ты чего замер? Что-то случилось?       За столько времени в хосписе этот голос стал совершенно знакомым. Тихий, мягкий и будто расслабленный. Именно так говорила Кастория — одна из волонтёров, выполняющих ту же задачу, что и Фаенон. Всегда спокойная и добрая девушка сейчас немного взволнованно смотрела на него, ничего не понимая.       — А это?.. — Фаенон, не зная, как именно ему объяснить, указал рукой в сторону двери, за которой скрылся мужчина. — Он кто?       — Это наш новый пациент, сегодня утром доставили. — Она задумывается на несколько секунд, будто вспоминая что-то. — Мидеймос, если не ошибаюсь.       «Мидеймос…» — проговаривает про себя Фаенон, сравнивая имя с призрачным образом владельца. «Ему подходит».       Здравый смысл и чувство вины за недавнее столкновение кричат о том, что к нему приближаться не стоит, но Фаенона это не особо волнует. Его до невозможного волнует новая интригующая личность, появившаяся в их скромном отделении.       — И чей он? — Тут же осекается, придавая вопросу чуточку больше официоза. — За кем его закрепили?       Кастория тихо смеётся, пряча улыбку в ладонях, полностью проваливаясь в том, чтобы проигнорировать первую формулировку.       — Ни за кем, не успели ещё. — Как ответ на второй вопрос. — Можешь забрать себе. — Как немного подначивающий ответ на первый.       Фаенон лишь качает головой, нелепо улыбаясь от этой маленькой оговорки. Впрочем, он рад видеть Касторию улыбающейся, так что точно ни о чём не жалеет.       — Личное дело в ординаторской, попроси у Аглаи. Нас здесь всё равно сейчас мало, вряд ли она откажет тебе, если захочешь вести его.       «И несколько дней назад я остался без своего прежнего подопечного», — с толикой грусти думает Фаенон.       — Спасибо! — развеивает накатившую тоску он, лучезарно улыбаясь Кастории так, что, кажется, в холле стало куда светлее, а затем скрывается за дверью кабинета, из которого сбежал пару минут назад.       — Забыл что-то? — не отрываясь от монитора компьютера спрашивает Аглая, но Фаенон её вопрос игнорирует.       — А где, говоришь, документация по новеньким?       Предложение, что она вводила на клавиатуре, так и остаётся незаконченным. Аглая в абсолютном недоумении поднимает взгляд, словно не зная что и сказать.       — С чего вдруг? — Фаенон лишь мотает головой, мол: «Не спрашивай», а Аглая, продолжая ничего не понимать, указывает на стопку бумаг на соседнем столе. — Вон там лежат.       Как только взгляд цепляется за нужные листки, Фаенон начинает перебирать личные дела, стараясь найти в графе имени именно то, которое он так старательно пытался не забыть. И находит.       На самой тонкой из всех здесь лежащих пачек ровным и достаточно аккуратным почерком выведено имя «Мидеймос». Фаенон быстро складывает остальные бумаги в стопку и принимается читать все записи, коих оказывается на удивление мало. Даже самые первые данные помечены числами, совершенно неподходящими тому, кто оказывается в хосписе. Слишком уж они новые.       Он старается читать вдумчиво, основываясь на опыте и фактах, как это всегда было с другими пациентами, но сейчас, почему-то, удаётся выцепить из текста лишь ключевые слова.

«Острый миелоидный лейкоз. IV стадия».

«Поздняя диагностика».

«Прогрессирование при повторном обследовании».

«Трансплантация костного мозга невозможна».

«Потеря веса, уменьшение мышечной массы».

«Ожидаемая продолжительность жизни — от трёх недель до двух месяцев».

      А дальше только подписи и куча незнакомых фамилий.       Фаенон пробегается глазами по тексту ещё раз, но ничего нового не находит. Картина, даже для человека от медицины далёкого, выглядит печальной. Впрочем, на другое здесь рассчитывать не приходится.       — Аглая, — зовёт Фаенон. — Можешь рассказать о нём?       Не спеша она встаёт из-за стола, за несколько шагов оказываясь у Фаенона за спиной. Забирает из его рук личное дело, смотрит на него пару секунд, будто сопоставляя имя с историей человека, а потом словно разочаровывается, когда находит ответ.       — Тяжёлый случай, — выдыхает Аглая, тут же уточняя. — Не ход заболевания. Здесь всё вполне обыденно, а вот сам он — нечто.       Фаенон с непониманием смотрит на женщину, будто ожидая приговора. Её эта картина отчасти веселит.       — Упрямец он, вот что. И глупец. До последнего тянул, чтобы провериться, а когда пришёл, то уже и сделать особо ничего нельзя. Метастазы распространились слишком обширно. Ему, конечно, в какой-то степени повезло, что симптоматика не мешала жить так сильно, но, с другой стороны, будь оно иначе, может, были бы и шансы.       — А сюда как попал?       — Чудом, — почти смеётся Аглая. — Не знаю, кем был человек, убедивший принять помощь, но я его явно уважаю.       Фаенон немного молчит, сомневаясь, а потом произносит до абсурда невинным голосом:       — Закрепи Мидеймоса за мной.       Аглая от такой неожиданности почти роняет бумаги.       — Фаенон…       — Я хочу его. — И тут же машет руками, понимая, какую чушь сказал только что. — В плане хочу работать с…       Но договорить не успевает, замолкая от ощущения чужой руки на своём лбу.       — Ты не заболел? Всё хорошо? — Он резко трясёт головой, сбрасывая ладонь. Пара белокурых прядей выбивается из и без того хаотичной укладки, падая на глаза. Вид у него теперь как у щенка, погрызшего хозяйский тапок, но не совсем понимающего что в этом такого плохого.       — Ты парень добрый, работящий, но почему именно… он?       А Фаенон и сам не знает, почему именно Мидеймос. У него и аргументов-то нет никаких, а потому отвечает первое, что приходит в голову:       — Мы оба мужчины.       — И оба упрямые, — завершает Аглая, ставя подпись в бланке волонтёров напротив имени Фаенона. — Всё. Он твой. Доволен?       Фаенон почти ребячески качает головой, улыбается так солнечно, а потом резко притягивает к себе Аглаю, крепко обнимая и утыкаясь ей в плечо, что женщине на секунду становится тяжело дышать. Это его самый искренний способ отблагодарить, когда слов становится мало.       Аглая, сама улыбаясь, похлопывает Фаенона по спине, чтобы ответить на его такое яркое проявление эмоций.       — Всё. Иди давай отсюда, иначе ещё кого-нибудь тебе распределю. — Совсем беззлобно, даже не как угрозу, но Фаенон всё понимает, счастливо угукая ей в плечо и тут же отдаляясь.       Он ещё с секунду смотрит на Аглаю своими сияющими голубыми глазами, улыбаясь так широко, как только может, а затем быстро выбегает из ординаторской, почти сшибая на своём пути бедный фикус.       — Ох… — наконец выдыхает Аглая, поправляя на носу очки и двигая цветок на своё законное место. Она вновь садится за свой стол, наблюдая на мониторе обрывок недописанного предложения, а потом легко усмехается, уводя взгляд в потолок. — Ребёнок. Что с него взять?

***

      И, всё же, Фаенон в палату не торопится, ведь помимо прямой обязанности ухода за пациентами, он, по очень настойчивой просьбе Аглаи, от которой нельзя отказаться, следит ещё и за растениями, расположенными в общих зонах. В какой-то мере это занятие казалось ему даже медитативным: ходишь с маленькой леечкой туда-сюда, поливаешь цветы, протираешь листья тряпочкой, чтобы пыль не скапливалась, опрыскиваешь их.       Раньше, конечно, этим занималась Кастория, но после второго завядшего от её ухода цветка сама попросила Аглаю взять на эту роль кого-то другого во избежание дальнейших потерь. Так что Фаенону не остаётся ничего, кроме как заглянуть в крохотную техническую комнату, чтобы взять всё нужное.       Растение за растением он поливает, прикидывая на глаз, как скоро и нужно ли будет их пересаживать. Фаенон никогда не признается, но каждый цветок, будь то разросшийся фикус в ординаторской или маленький кактус на подоконнике, имеет своё имя, которым он мысленно обращается к ним. Однако самое любимое время — это то, когда все пациенты заняты чем-то в своих палатах и никто не ходит по коридору. В такие моменты Фаенон общается с растениями вслух, ведь прочитал в каком-то журнале, найденном в стопке со старой макулатурой Аглаи, что цветы любят, когда с ними говорят.       Фаенон рассказывает им о прошедшем дне, о сварливом преподе, который несправедливо поставил ему оценку, о недавно просмотренном фильме с его любимым актёром и о том, что побил свой собственный рекорд в тренировках. Фаенон говорит обо всём. Он абсолютно точно уверен, что растениям, безмолвно стоящим здесь, непременно скучно, а потому хочет помочь им развеять тоску и скрасить приевшийся пейзаж. И, кто бы что ни говорил, от таких его действий зацвела даже привередливая старая орхидея.       За такие заслуги Аглая отдала Фаенону все свои цветоводческие книги и журналы в надежде, что в его заботливых руках в рост пойдут и остальные зелёные жители хосписа.       В месте, так сильно ассоциирующимся со смертью, Фаенон вдыхал жизнь в каждый, даже самый маленький, уголок.       Были, конечно, и другие люди, которые скрашивали как будни пациентов, так и рабочие смены всего персонала. И самые яркие их представители в полном составе сейчас бежали к Фаенону через весь коридор, радостно размахивая руками и почти спотыкаясь от спешки.       — Фаенончик! — улыбается одна из них, держа в руках листок бумаги. — Смотри! Это мы нарисовали.       Фаенон же смягчается, приветствуя самое скандальное трио отделения, именуемое Трибиос. С первого взгляда может показаться, что перед тобой стоят три абсолютно одинаковых человека, но, стоит познакомиться с ними поближе, как сразу же начинаешь замечать огромную разницу между каждой из девчушек. Например, та, что сейчас обращается к нему, — Трианна. Самая громкая и непослушная из всех.       Она протягивает рисунок, откровенно хвастаясь, и Фаенону ничего не остаётся, кроме как поразиться художественным талантом. Он присаживается на корточки, чтобы девочкам не пришлось задирать головы — уж очень высоким для них был его рост — и принимается рассматривать произведение искусства.       — Смотри, это ты. Мы очень старались, чтобы получилось красиво, — куда спокойнее произносит девочка, которую Трианна крепко держит за руку. Триннона, так её зовут, является самой тихой и спокойной из них. Создавалось впечатление, что часто она витала где-то в своих мыслях, но такая разница характеров лишь уравнивала чаши весов, придавая гармонии.       Завершающим и, пожалуй, ключевым звеном их компании была Трибби. Девочка, кажется, слишком серьёзная и понимающая для своих лет. Она бежала позади, словно присматривая за тем, чтобы никто не потерялся по пути.       — Тут ещё мы и солнышко. Тебе нравится?       — Конечно нравится! Очень красиво получилось. — Фаенон рассматривает детский рисунок с особым трепетом, не в силах скрыть широкой улыбки. — Не думали стать художницами?       — А ты поможешь нам стать знаменитыми? — спрашивает Трианна, воодушевляясь от такого предложения.       — Обижаете. Я всем-всем расскажу о вас и покажу работы. От фанатов отбоя не будет! Только нужно побольше рисунков, чтобы каждый в полной мере понял, какие вы талантливые.       — Тогда мы нарисуем ещё! И Касеньку, и Аги и всех вместе тоже! — теперь уже подхватывает Трибби. — Кстати, Фаенончик, а что ты делаешь?       — Я? Я поливаю растения, чтобы им было хорошо.       — Значит, мы можем нарисовать Фаенончика с цветочками? — тихонько спрашивает Триннона, подходя поближе.       — Мгм, конечно можете, — отвечает совсем мягко, опуская руку на голову Тринноны, чтобы потрепать её по красным коротким волосам.       Фаенон Трибиос любит нежной, приближенной к братской, любовью. Заходит к ним в свободные моменты, помогает с мелкими делами, приносит новые карандаши и всё, что девочки попросят, даже если со стипендии почти ничего не осталось. Как отказать этим очаровательным детям?       Он прячет по карманам их любимые конфеты, хоть Аглая и запретила, и периодически отдаёт по одной, чтобы скрасить однообразные будни. Девочки же об этой маленькой тайне никому не рассказывают, сохраняя секрет строго между ними и Фаеноном.       — Тогда мы побежали?       — Конечно, только осторожно, хорошо?       Вместо ответа все трое разом обнимают Фаенона, а затем быстро скрываются за углом коридора, полностью увлечённые идеей своего нового художества. Парень ещё немного смотрит им вслед, а затем встаёт, разминая затёкшие от сидения в неудобном положении колени.       Ещё пару минут уходит на полив оставшихся растений и, наконец, заперев хозяйственную комнату на ключ, Фаенон с ощутимым волнением подходит к двери, за которой не так давно скрылся незнакомец. От нахлынувших эмоций он несколько секунд собирается с духом, будто не с пациентом идёт знакомиться, а на разбор полётов к Аглае, а потом, выдохнув, стучит в дверь.       — Входите, — слышится с той стороны, и сердце у Фаенона начинает биться чаще от нахлынувшей тревоги.       Кажется, что всё ещё можно сбежать, но он мысленно бьёт себя по щекам, возвращая в реальность. Нет. Сбегать, трусливо поджав хвост, Фаенон точно не намерен, а потому как-то слишком резко дёргает за ручку и заходит внутрь.       Картина, представшая его взгляду, почему-то заставляет замереть почти в проходе.       В лицо ему дует свежий, немного прохладный воздух из открытого нараспашку окна. Сам мужчина не лежит на кровати, как привык видеть Фаенон, а, приняв упор лёжа, отжимается от пола, абсолютно не обращая внимания на вошедшего. Это вводит в ступор.       Теперь Фаенон может рассмотреть его получше, а не мельком, успев заметить лишь глаза. На Мидеймосе не надето ничего необычного: чёрная футболка с красной эмблемой льва на спине и такие же чёрные спортивные штаны. Даже стоя относительно далеко, Фаенон прекрасно видит, как напрягаются рельефные мышцы на руках, покрытых красными полосами узоров татуировок. Мысленно прикидывает, какими они были до потери веса из-за болезни, почти фантазирует, но тут же останавливает самого себя. А затем заостряет внимание на огненных ярких волосах, спадающих с плеч мужчины. Фаенон откровенно пялится, рассматривая переход от золотистого к пылающему красному цвету на концах. И как он не заметил этого в первый раз?       Молчание неприлично затягивается, но как лучше представиться Фаенон понятия не имеет, от нервов начиная говорить точь-в-точь по методичке:       — Здравствуй, Мидеймос. Меня зовут Фаенон, я волонтёр. Я буду рядом, чтобы помогать и следить за состоянием, можешь обратиться ко мне в любой момент.       Никакой реакции.       Обычно после этих слов идёт знакомство с пациентом, но мужчина напротив, кажется, настолько занят своими отжиманиями, что даже не слышит Фаенона. А тот и не знает, как лучше продолжить, и нужно ли это вообще, поэтому остаётся неподвижно ждать.       Спустя совсем немного времени Мидеймос поднимается, с отдышкой усаживаясь на кровать и только сейчас обращая внимание на стоящего посреди комнаты Фаенона.       — Фаенон, говоришь?       — Мгм, — радостно качает он головой.       — Вот что, Фаенон, иди-ка ты отсюда. — Улыбка тут же спадает с лица.       — Подожди… — Его прерывают.       — Не надо мне никого, сам как-нибудь справлюсь.       — Мидеймос, но…       — Мидей. Зови меня Мидей, — прерывает снова.       — Хорошо, Мидей, — вздыхает Фаенон. — Но так нельзя, это моя работа.       — Раз твоя работа, то иди и помогай кому-то другому. Я уже сказал, что мне такого не надо. — Мидей не агрессирует напрямую, но в тоне его явно читается раздражение. — Если надо подписать отказ, то тащи бумагу, я всё подпишу.       — К сожалению, я уже закреплён за тобой, обратно никак. — Отчасти, конечно, Мидей прав, отказ подписать можно. Вот только это теоретически, а практически Аглая не позволит Фаенону лишиться именно этого пациента.       — Тебя явно никто не обязывает быть здесь, пользуйся свободным временем.       — Дай мне хотя бы шанс, — уже совсем тихо, но все ещё с ноткой наглого упрямства.       — Уходи, или я тебя сейчас сам до выхода провожу. — И не врёт.       Фаенон остаётся стоять на месте, поэтому Мидей, как и обещал, встаёт со своей кровати, надвигаясь, будто сейчас накинется, чтобы съесть. Уж слишком грозно он выглядит, пусть и голос его остаётся спокойным. Так что Фаенону ничего не остаётся, кроме как попятиться назад, задумываясь о том, почему его сегодня все прогоняют.       Он почти доходит до дверного косяка, когда широкая ладонь ложится на спину, настойчиво подталкивая к выходу и, стоит Фаенону его миновать, тут же закрывает дверь, хлопая ей громче, чем следует.       Проходящая мимо Аглая лишь разводит руками со взглядом: «А я говорила», почти сразу скрываясь за поворотом, а Фаенон себя вновь чувствует щенком, на этот раз выставленным за порог хозяйской спальни.       Он всего лишь хотел с ним познакомиться, но первая встреча пошла совсем не по плану. Права была Аглая. Упрямец он. И дурак. Но больше упрямец.       Ладно, опускать руки ещё слишком рано — первый блин комом. Но идей в голове для налаживания контакта нет совершенно никаких, поэтому Фаенону приходит в голову замечательная, по его мнению, мысль. Он идёт искать Касторию.       Кастория, казалось, была идеальным кандидатом на то, чтобы стать волонтёром. Больше всего в хосписе любили студентов-онкологов, для которых нахождение здесь было важным опытом: чтобы понять, с кем именно ты работаешь, нужно прочувствовать абсолютно все стадии, включая ту, в которой ты можешь только облегчить страдания. Именно такой Кастория и была — одной из лучших. Добрая и сострадательная девушка, казалось, могла найти общий язык с абсолютно любым человеком. Кому-то незнакомому могло показаться подозрительным, но все пациенты Кастории не страдали в состоянии агонии длительное время, а уходили быстро и практически безболезненно, зачастую даже с улыбкой на лице, будто все страдания девушка забирала себе. Сама же Кастория оправдывала это тем, что очень любит своих подопечных и желает лишь одного — их покоя и комфорта. За это Фаенон её очень уважал и восхищался, а потому даже не сомневался, стоит ли ему просить помощи.       Найти Касторию было совсем легко. Три детских голоса, наперебой просящие «Касеньку» сделать им красивые причёски, были слышны, кажется, в любой точке отделения. Палата Трибиос, находившаяся неподалёку, визуально отличалась от всех остальных. Дверь сюда не закрывалась почти никогда. Вместо светлой краски на стенах были наклеены картинки и рисунки самих девочек. Ремонт это не портило, но создавало атмосферу, чем-то похожую на дом, а главное — комфортную. Рядом с маленьким столиком валялись раскраски, пачки пластилина и всяческие кисточки с мелками, чтобы выбор материалов не ограничивался простыми цветными карандашами. Признаться честно, эта комната была здесь самой живой, как физически, так и духовно.       Взгляд Фаенона упал на Трианну, сидящую на стульчике и качающую ножками, пока Трибби и Триннона искали по ящикам подходящие заколки и резиночки.       — … и чтобы чёлочка и цветочки вот тут, а вот тут косичка, — объясняла девочка Кастории, внимательно запоминающей, какую причёску ей предстоит сделать.       Фаенон, пусть и не желая мешать, постучал по дверному косяку, привлекая внимание.       — Извините, что прерываю, но могу я ненадолго забрать у вас Касторию? Буквально на несколько минут, — неловко улыбнулся он, стараясь не показывать своей растерянности хотя бы детям.       — Конечно, Фаенончик! Мы пока ещё что-нибудь поищем, — хором ответили Трибиос, тут же погружая всё внимание на найденные в одном из шкафов бусины.       Замечательные. Просто замечательные дети.       — Что-то случилось? — Но Фаенон молчит, отходя от палаты девочек подальше, а затем садясь на один из стульев в коридоре. Кастория садится рядом.       — Я не знаю, что мне с ним делать.       — С Мидеймосом? — Фаенон кивает. — Попробуй пообщаться, узнать поближе.       — Кастория, он даже слушать меня не хотел! Вытолкал за дверь, да и всё.       — Прямо вытолкал?       — Угу. — Он обиженно дует губы, не зная, как лучше продолжить. — Понимаешь, у меня ведь было столько разных пациентов! И старики, и дети, и совсем уж серьёзные люди, но таких, — Фаенон изображает в воздухе что-то абстрактное, не имея и малейшего представления, как объяснить, — таких у меня ещё не было.       — Значит это новый опыт.       — Да как тут… Он даже смотреть на меня не хочет, что уж говорить о диалоге.       — Совсем уж смотреть не хочет?       — Ладно, смотреть — смотрит. Но жутко как-то, — бубнит Фаенон, а Кастория почему-то тихонько хихикает.       — Вот видишь, уже лучше, чем ничего. — Она задумывается на секунду. — Говоришь, вытолкал тебя?       — Именно!       — Тогда, получается, он сам проявляет инициативу к физическому контакту.       — Ну Кастория! Это грубая сила.       — Он тебя избил?       — Нет. Он положил руку мне на спину и не убирал, пока не выставил за порог. Как за шкирку выкинул, понимаешь?       Кастория вновь смеётся, пряча улыбку в ладонях, а Фаенон лишь хмурится, не понимая её радости.       — Ну чего…       — Глупенький ты. И он тоже, — говорит Кастория, будто рассказывает самую простую истину.       — Эй!       — Поставь себя на место Мидеймоса. Ты болеешь. Тебе, вероятно, плохо как физически, так и морально. И тут тебя отрывают от дома, привычной жизни, отправляют в незнакомое место, которое все обходят стороной, а потом кто-то, — она мягко опускает ладонь на плечо Фаенона, — кого ты совсем не знаешь, врывается к тебе и говорит, что теперь будет за тобой присматривать. Что ты будешь ощущать?       — Страх, скорее всего, — отвечает Фаенон совсем тихо.       — Именно. Ему страшно, как и любому живому человеку. А когда человеку страшно — он будет защищаться. Не злись на Мидеймоса за его защитную реакцию, а помоги почувствовать себя в безопасности. Мы ведь здесь именно для этого.       Они замолкают, осмысливая всё сказанное, и время, кажется, начинает течь немного медленнее. Кастория права. Судить о человеке, по сути загнанном в угол, основываясь на его первой реакции — поступок достаточно спорный.       — Ты нужен ему, Фаенон. Покажи, что не желаешь зла, что тебе можно доверять. Человек, попавший в такую ситуацию, меньше всего хочет остаться в одиночестве со своими тревогами.       Она нежно поглаживает его по плечу, чтобы приободрить и развеять опасения перед ещё одной попыткой познакомиться.       — Ты можешь поговорить с ним?       — Нет, — качает головой Кастория. — Ему нужен именно ты. Твоё упрямство и мягкий характер с большой ложкой оптимизма.       — Ну всё, всё, — смущается Фаенон, слабо улыбаясь. — Я понял.       — Не будь идеальным примером методички, разговаривая заготовленными фразами. Спроси о чём-то простом. Твоя главная задача — поймать контакт, а дальше станет проще.       — Спасибо, — благодарно кивает он. — Тебя уже, наверное, девочки заждались.       — Мгм. — Кастория поднимается, поправляя юбку. — У тебя всё получится.       А затем уходит, оставляя Фаенона с кучей новой информации и такой же кучей мыслей.       Что ж. Пора начинать вторую попытку наладить контакт с Мидеем. На этот раз Фаенон уверен, что отступать не будет — пусть уж лучше на него ругаются, чем признать поражение. Да, именно. Пусть это будет соревнованием между ними, а проигравший — тот, кто первый не сможет отстоять свои интересы.       От азарта энтузиазм повышается ещё сильнее, и вот Фаенон уже держит ладонь на ручке двери, всё же стуча в неё для приличия.       — Входите. — Зелёный свет, чтобы начать всё ещё раз.       — Привет, — широко улыбается он, вновь осматривать комнату.       В этот раз картина не такая необычная: Мидей сидит на кровати с идеально ровной спиной и, закинув ногу на ногу, смотрит что-то в телефоне.       — Опять ты?       — Я.       — Я так понимаю, ты не отвяжешься? — разочарованно констатирует, всё же поднимая взгляд на Фаенона.       — Неа.       Мидей на такое короткое, но ёмкое заявление лишь вздыхает с показным недовольством, но прогонять не торопится.       — Делай что хочешь, только сиди молча и не мешай.       А Фаенону большего и не нужно — пока он в этой комнате, у него есть все шансы. Он осматривается в попытке найти что-то подходящее, и, в конце концов, находит. В дальнем углу палаты стоит ничем не примечательное кресло, которое, конечно, больше похоже на стул, но в документах, которые Фаенон так ненавистно заполнял, чёрным по белому написано: кресло. Его-то он и тащит поближе к кровати Мидея, будто оно ничего не весит.       Мидей же на перестановку не реагирует абсолютно, полностью погружённый в просмотр чего бы то ни было на маленьком экране. Кажется, если бы Фаенон к нему не лез, он бы не обратил внимания и на слона в комнате, им приведённого.       Так они и сидят: Мидей на кровати, а Фаенон рядом с ним на кресле. Вот только Фаенону это затянувшееся молчание совсем не нравится. Зря пришёл, что ли? Пытаясь зацепиться хоть за что-то, с чего можно начать разговор, он ненароком заглядывает к Мидею в экран, наблюдая там двух мужчин, активно борющихся друг с другом. Вот она — возможность.       — А что ты смотришь?       Нет ответа.       — Это карате, да?       — Сам ты карате, — почти без эмоций говорит Мидей. — А это боевое самбо.       — А-а, вот оно как. Совсем в этом всём не разбираюсь.       Надо как-то развить тему.       — А ты почему смотришь? Просто нравится?       — Хочу и смотрю. — Нет, не такого ответа он ожидал. Надо как-то иначе.       — А ты только смотришь или сам занимался?       — Сам занимался. — Мидей ставит видео на паузу, теперь поворачиваясь к Фаенону. — Занимался бы и дальше, если б сюда не попал.       Есть! Фаенон внутри ликует. Вот оно, вот его самый явный шанс. Мидей на него смотрит, Мидей с ним говорит.       — А разряд у тебя есть? Или что там у вас… пояса?       — Ох… — Мужчина прекрасно понимает, что отделаться уже не выйдет. — Разряды в самбо, разряды. Никаких поясов.       — Какой у тебя?       — Мастер спорта, — с гордостью отвечает Мидей, явно хвастаясь.       — Вау… Это очень круто, да?       — Это максимально круто.       Фаенон быстро пробегается взглядом по телу Мидея, мимолётно цепляясь за рельеф мышц и строение тела. Вот почему он такой.       — А это кто? — тычет пальцем в чужой телефон Фаенон. — Ты их знаешь?       — А не многовато ли вопросов? — Мидей вскидывает бровь, будто возражая.       — Ой, да ладно. Тебе жалко, что ли? Всё равно сидишь скучаешь, — дуется, надеясь, что подействует.       — Не скучаю, а вполне хорошо провожу время. Проводил. Пока ты не пришёл. — Мидей пусть и арканится, но таким нравится Фаенону куда больше, чем если бы тот его игнорировал. — Это двое одних из самых титулованных самбистов. Борются за звание чемпиона мира.       — Ты бы хотел провести бой с кем-то из них? Ну, если бы была такая возможность.       — Конечно хотел бы. Это же честь — стоять против такого сильного соперника.       — И тебе не страшно? — прощупывает почву, задавая вопрос с двумя смыслами, будто так и должно быть.       — Страшно? — лишь усмехается в ответ Мидей. — Запомни, в кремносском нет слова «страх». Есть честь, есть достоинство. Настоящий мужчина не знает слова «страх».       — Нет ничего постыдного в том, чтобы бояться.       Мидей на это не отвечает.       — Кстати. Ты сказал «кремносском»? Что это?       — Это клуб, в котором я занимался. «Каструм Кремнос». И в лексиконе у нас нет никакого «страха».       — Понял, — быстро кивает Фаенон.       Кажется, что тема себя исчерпала полностью, а вот терять нить разговора совсем не хочется. Нужно наспех придумать что-то новое.       — А чем ты вообще занимался по жизни? Не одним же самбо, наверное.       — Всё-то тебе расскажи, — бурчит Мидей.       — Хочешь сказать, там есть что скрывать?       — Ты свои грязные мысли на меня не перекладывай.       — Значит слабо, да? Ну я так и понял. Слабо так слабо. — Фаенон откровенно манипулирует гордостью и честью Мидея, но разве может он не воспользоваться возможностью?       А Мидей, ожидаемо, на такое заявление вскипает. Мужчина садится ещё ровнее, поворачиваясь к Фаенону не только головой, но и корпусом. Так он, и правда, выглядит более устрашающим и грозным.       — За кого ты меня принимаешь?!       — За человека, которому слабо рассказать о себе. — Фаенону кажется, что сейчас его ударят.       — Значит слушай сюда и запоминай, повторяю один раз. Во-первых: брать на слабо — низко. Во-вторых: я по образованию повар. Этим и занимался.       Мидей выпаливает это настолько быстро и агрессивно, что Фаенон на секунду теряется. А потом оба замолкают. Воцаряется настолько гробовая тишина, что, кажется, скоро по всем законам жанра запоют цикады.       — Повар, — наконец заключает Фаенон, словно он вообще не в этой комнате, а где-то далеко.       — Кондитер, — уточняет Мидей, закапывая сам себя ещё больше.       «Повар-кондитер», — мысленно вновь произносит парень, с ног до головы оглядывая сидящего напротив. Пожалуй, это самое последнее, что можно подумать про накаченного мужчину в татуировках и достаточно грубым голосом.       Фаенон, как бы ни пытался, сдержаться не может — отворачивается к открытому окну, прикрываясь рукой и хихикая. Он не должен так делать. Не должен смеяться над Мидеем, но всякий здравый смысл вместе с потребностью в самосохранении улетучиваются, стоит ему представить мужчину в фартуке, готовящего пирожные.       — Ты смеёшься надо мной?! — Фаенону по голове прилетает подзатыльник.       — Ай! — восклицает он, не переставая смеяться. — Ничего подобного! Все профессии нужны, все профессии важны.       — Так я тебе и поверил. — Мидей отворачивается, пододвигая к себе ноги, и дуется. Фаенон на все сто процентов уверен, что показушно.       — Ну Миде-ей, — тянет парень. — Ну прости. Я не специально.       В ответ ему только угрюмо угукают.       — Спроси у меня что-нибудь тоже. Разве тебе совсем ничего не интересно?       — Единственное, что меня интересует, это когда ты, наконец, оставишь меня в покое?       Фаенон мягко улыбается, понимая, что на сегодня уже достаточно. Нужно дать Мидею время побыть с самим собой, а потому, не задерживаюсь, поднимается с кресла.       — Да вот сейчас и пойду.       — Вот и иди.       — Вот и иду.       — Иди.       Мидей больше не смотрит на него, нарочно пялясь в телефон. Фаенону это кажется в чём-то даже очаровательным.       — До завтра, Мидей.       И пусть Фаенону и не отвечают, он прекрасно знает — вряд ли его выгонят отсюда вновь.

***

      А Фаенон, впрочем, не врёт. Он на самом деле приходит завтра, заваливая Мидея новыми вопросами и информацией. Он приходит и послезавтра, притаскивая с собой какую-то безделушку.       Сегодня он приходит без какой-либо цели. Надеясь, что день пройдёт продуктивно, но без лишних заморочек. Делать что-то особенное не хочется — ему и на учёбе суеты хватает.       Дверь он открывает уже без стука: то ли из наглости, то ли исходя из того, что Мидей к его ежедневному посещению почти привык.       — Привет! — здоровается Фаенон, встречаясь с уже знакомой картиной мужчины, задумчиво рассматривающего что-то в экране. — Есть что нового?       — Нашёл у кого спрашивать. — Мидей мотает головой с лёгкой усмешкой. — Скука смертная.       — Могу тебе сборник кроссвордов принести для безудержного веселья.       — Да уж как-нибудь без него справлюсь.       — Ну ты смотри. Я предлагал. — Фаенон разводит руками, а затем подходит, падая в — теперь уже — своё кресло.       Вроде ничего не изменилось со вчерашнего дня, но, если присмотреться, Мидей кажется каким-то не таким. Не физически — эмоционально. И это Фаенона настораживает.       — Ты какой-то грустный сегодня, что ли. Местные мешают?       — Всё со мной нормально. С чего ты взял?       — Да нет, ничего. Показалось просто. Тут иногда шумно, вдруг из-за этого, — говорит Фаенон, вспоминая Трибиос.       Мидей молчит. Молчит недолго, всё же спрашивая через несколько секунд:       — А у вас тут всегда так?       — Как «так»? — не понимает.       — Мало и невкусно.       Фаенон глупо хлопает глазами, смотря на Мидея.       — Ты про еду, что ли?       — Да. Ни соли, ни перца. Вообще ничего. И порции детские. Я как будто в гастроэнтерологии с язвой лежу. Хотя… — Мидей щурится. — Язва тут есть.       Фаенон, которому только что ткнули пальцем в грудь, сидит в смешанных чувствах.       — Вы посмотрите! Я к нему с помощью прихожу, а он меня язвой обзывает. Бе. — Парень высовывает язык, на что Мидей отвечает ему тем же. Видел бы их кто, принял бы за детей.       — С помощью, говоришь?       — Мгм. — Кивает.       — И просьбу мою выполнишь? — заговорщически щурится Мидей, улыбаясь слишком уж хитро.       А у Фаенона глаза загораются, будто у пса, которому собираются кинуть палочку. Мидей все дни их общения от любой помощи отмахивался, будь то что-то простое, по типу «посидеть рядом во время принятия душа» или экскурсии по хоспису — от душа он отнекивался сильнее всего, — или же более вещественное, например: предложение принести новой одежды. Мужчина ведь, опрометчиво, взял с собой только пару футболок да штаны.       — Выполню.       — Тогда сбегай мне за жареным мясом.       — А? — Фаенон оборачивается, уже почти дойдя до двери.       — Мяса хочу. Сытного и со специями.       — Но это же запрещёнка…       — Неужели Фаенону слабо принести еды? — наигранно до ужаса. Он использует на нём те же методы, словно мстит, хоть и сам назвал это «низким».       — Не слабо, — выдыхает сквозь зубы. — Понял, будет тебе мясо. Ещё чего?       — Гранатовый сок и молоко. Вместе.       — Во-первых, ты так точно переедешь от нас в гастроэнтерологию. Во-вторых, ты не успеешь его выпить, пока оно не испортилось. И чему вас только учат в ваших техникумах?       — Ты бы лучше запоминал, а то второй раз побежишь. Я повторять не стану.       — Это всё?       — Нет. Тут через две улицы пекарня. Сходи туда и возьми медовых оладушков с кремом.       И вот тут уже Фаенон не выдерживает. Смеётся, даже не пытаясь скрыть своих эмоций от такого списка покупок.       Мидей, обозлённый, кидает в него подушкой через всю палату, но Фаенон успевает увернуться, падая на колени и чуть ли не катаясь по полу в приступе истерики.       — Чего ты ржёшь?!       — Ничего, — по слогам, почти задыхаясь. — Представил тебя со всем этим набором. Зрелище умопомрачительное.       Если бы у Мидея было ещё что-то, он бы швырнул этим в Фаенона снова, но телефон бросать как-то жалко.       — Пока ты тут своей тушкой полы моешь часики тикают. Спорим, что не успеешь за полчаса всё достать?       Фаенон тут же останавливается.       — Ты во мне сомневаешься?       — Именно.       — И предлагаешь спор?       — Проигравший должен победителю щелбан.       — Мидей, тебе лет-то сколько, чтобы на щелбаны спорить?       — Достаточно для понимания, что минута из твоих тридцати уже прошла.       — Так нечестно! — кричит Фаенон напоследок, практически вылетая из двери.       Хочет спор? Будет ему спор. Потом лоб тереть будет от полученного щелбана.       Фаенон мечется по магазинам и кафе, набирая продуктовую корзину по специфическим запросам своего подопечного. Гурман нашёлся! Он смотрит на время, лишь бы успеть. Победить в споре — дело чести, которое он не может отдать в эти растатуированные руки. Помимо всего списка Фаенон от себя добавляет и бутылку воды, на случай, если смесь молока с гранатовым соком получится, что было бы ожидаемым, на вкус отвратной.       Он мчит по улице, держа в руке большой пакет с коробочками с мясом и оладушками, и отсчитывает оставшиеся пару минут в свою пользу, вот только забывает про одну маленькую деталь.       — Ты чего сегодня туда-сюда бегаешь?       Охранник. Ну конечно.       — Да-а, воздухом подышать. — Фаенон всеми силами пытается спрятать пакет и проскользнуть мимо поста.       — Курить вздумал? Вот молодёжь пошла, а такой парень хороший был…       — Вы что! Ни в коем случае. — Он трясёт руками, чтобы отвести подозрения, но коробочки предательски шуршат.       — Это у тебя что? Пакет там?       — Нет. — Ложь у Фаенона всегда получалась отвратно.       — Запрещёнку тащишь? Ай-яй-яй.       — Не тащу запрещёнку.       — Госпожа Аглая ругаться будет, если узнает.       — Не узнает.       — Значит тащишь?       Фаенон чувствует себя так, как будто его, словно ребёнка, ругают за то, что он хотел сделать хорошее дело, но вышло как всегда.       — Пропустите, пожалуйста…       — Иди, иди, — машет рукой охранник. — Но, если тебя заметят, то влетит нам обоим.       — Обещаю, не заметят. Я вам тоже принесу чего-нибудь! — И почти взлетает по лестнице.       Фаенон мысленно надеется, что не потерял слишком много времени на входе. В палату забегает впопыхах, роняя пакет на пол и упираясь ладонями в колени.       — Успел? — Дышит тяжело, от неожиданной тренировки выносливости.       — Тридцать минут и шесть секунд. — Мидей поворачивает телефон экраном, на котором чётко видно секундомер.       — Не тридцать одна же!       — Уговор есть уговор. Или ты боишься моей мощи?       — Глупости. — Он поднимает пакет и относит на тумбу к кровати. — На.       — Давай сюда лоб.       Фаенон оказывается на своём кресле и, морщась с закрытыми глазами, подставляется. Он этого не видит, но Мидей от такой картины улыбается. А затем заряжает щелбан.       — Ай-яй! Ты зачем так?.. — Трёт ушибленный лоб, смотря на Мидея как на предателя.       — А сам врал, что не боялся моей силы.       — Не врал. И вообще. Ешь своё мясо, а то остынет. — Фаенон обиженно отворачивается, скрещивая руки на груди, но, стоит услышать, как пакетом шуршат, поворачивается обратно. — Ты правда будешь мешать сок с молоком?       — Да.       — Гадость.       — Ты даже не пробовал.       — И не собираюсь. По отдельности они гораздо вкуснее.       — Заметь, ты сам отказался от этого чудо-напитка.       — Предпочту смотреть, как ты пожалеешь о своём пафосе после первого глотка и запьёшь этот ужас водой, которую я любезно тебе купил.       — Этой? — Мидей вертит бутылку в руках, открывая и протягивая Фаенону. — Да я быстрее выпью весь сок с молоком, чем ты эту воду.       — Спорим? — с желанием отыграться предлагает Фаенон. Достоинство надо вернуть. — На щелбан.       — Спорим.       — Тогда на счёт «три». Раз… два… три!       И оба впиваются в свои напитки так, будто провели в пустыне не меньше двух суток. Никто не намерен проиграть — не в этой битве. Фаенон почти давится водой, но продолжает пить огромными глотками, что вода такими темпами скоро из него польётся.       Они почти сравниваются, но Фаенон первым опускает пустую бутылку на тумбу, меньше чем на секунду опережая Мидея. С лицом победителя он манит пальчиком, намекая наклониться ближе и уже заводит палец для удара.       Вот только бьёт совсем не так, как ожидал — вместо звонкого щелбана получается какой-то тихий «шмяк», каким не бьют даже дети. Фаенону в секунду становится жалко делать Мидею больно, чему он сам поражается.       — И вот этим ты меня запугивал? Девчонки в пять лет бьют сильнее.       — У меня палец соскользнул. Давай сюда лоб, ударю нормально.       — Неа. Выиграй у меня, вот тогда и докажешь. Если выиграешь, конечно. — Мидей открыто над ним издевается, но Фаенон на провокации старается не реагировать.       Больше они это не обсуждают. Мидей принимается с аппетитом есть всю принесённую Фаеноном еду, а последний, в свою очередь, прикрывает глаза на кресле, задремав от усталости и беготни. Так кончается ещё один день Мидея, проведённый в хосписе.

***

      Впрочем, как кончается один, так начинается и другой. Фаенон старается приходить каждый день хотя бы ненадолго даже тогда, когда пары ставят с самого раннего утра, чтобы перекинуться парой фраз с Мидеем и, если повезёт, поговорить о чём-то менее поверхностном.       Мужчина к нему привыкал хоть и медленно, но уверенно. Больше рассказывал о том, что было до попадания в хоспис, о клубе, о работе. Слушать его было интересно: поначалу казавшийся грубым голос теперь звучал совсем иначе. Фаенону безумно нравилось слушать Мидея, пусть тот никогда не затрагивал тему семьи, да и о самом Фаеноне редко спрашивал. Простых разговоров ни о чём хватало каждому — отвлечься от постоянного одиночества и отдохнуть без лишнего шума. Хотя, конечно, шума между ними иногда было достаточно. Уж слишком большие любители спорить и доказывать друг другу свою правоту.       Работать с Мидеем Фаенону нравилось. Как минимум, пожалуй, потому, что они во многом были похожи. И возраст, и примерные взгляды. Характер Фаенона пусть и был куда мягче, но, казалось, компенсировал пылкий нрав Мидея. С ним было хорошо. Он ощущал себя не сиделкой, а настоящим человеком. И это, в какой-то мере, пугало.       У волонтёров здесь было несколько правил, которые защищали не столько пациентов, сколько их самих. К подопечным нельзя привязываться. Нельзя относиться как к другу. Нельзя связываться вне хосписа. И ещё несколько коротких предложений, несущих в себе один и тот же смысл — оградить от личной потери. А все правила, как принято, написаны кровью. Фаенон это помнил, но задумываться слишком часто не хотел.       Сегодня он вновь здесь. Мидей неизменно сидит на кровати, разве что больше не смотрит в телефон — его взгляд прикован к открытому нараспашку окну. Фаенону казалось, что он вообще никогда не закрывал его. Комната наполнена прохладным влажным воздухом, какой бывает только после дождя в облачную погоду.       — На улице сегодня особенно хорошо.       — Мгм, — даже не поворачивается Мидей, ещё с приближающихся к двери шагов понявший, кто именно зайдёт.       — А ты сам какую погоду больше любишь? — садится рядом, смотря в ту же точку.       — Когда от жары дышать нечем.       — Сумасшедший.       Мидей смеётся.       — Но эта мне тоже нравится. Навевает воспоминания.       — Хочешь прогуляться? Достал ведь один и тот же вид из окна за эти дни.       — Как будто вы меня отсюда так просто выпустите.       — А почему нет?.. — Фаенон искренне не понимает. — У нас есть маленький парк специально для прогулок. Мы же не изверги, здесь всё для комфорта.       По голове ему второй раз за последние дни прилетает подзатыльник.       — За что?!       — За то, что молчал о таком.       — Между прочим ты сам отказался от экскурсии, — обиженно отвечает Фаенон, ероша волосы в месте, куда попал Мидей. — Так хочешь или нет?       — Хочу.       — Тогда можешь опереться на меня. Я помогу спуститься.       — Ты меня за инвалида держишь? Сам ходить могу.       — Не держу ни в коем случае, просто так…       — Просто — не просто. Расслабься, а? Не сахарный.       Мидей встаёт с кровати до показушного резко, делает несколько шагов и, всё же, неуверенно шатается. Фаенон, как сам и ожидал, оказывается рядом, чтобы обхватить рукой и придержать за талию.       Он не сомневается в Мидее, не считает за слабого. Он просто знает. Знает, что слабость и сокращение активности начинаются именно с нижних конечностей. С ног.       Фаенон вспоминает слова Кастории о том, что Мидей нуждается именно в нём, и сейчас, как никогда, верит девушке. С упрямцем сладит только ещё больший упрямец.       — И, всё же, давай помогу.       Мидей пытается отдалиться, но Фаенон лишь закидывает его руку к себе на плечи и притягивает ближе, чтобы держать крепче и увереннее.       — Я никому не расскажу. Просто расслабься.       «Просто». Ни черта это не просто.       Неторопливо они доходят до парка, который, на самом деле, больше напоминает небольшой сад. Фаенон Мидея не ведёт, тот идёт сам, а он лишь подстраховывает на случай чего. Стоит им спуститься, как Фаенон вовсе отпускает Мидея и отходит на пару шагов назад, оставляя тому пространство. Знает — оно ему нужно.       На улице куда прохладнее, чем в помещении, оно и понятно. Здесь влажно и свежо, на растениях каплями блестит ещё не успевшая впитаться вода. Спокойно. Парк скрыт от дороги, как и само здание от шума улиц. Тут ты ощущаешь себя не в суетливом городе, а в по-настоящему проживаемом моменте. Сюда приходят отдохнуть от стен и подумать, о чём бы то ни было. Приходят, когда становится тяжело.       На Мидее всё те же футболка со штанами и, кажется, эта одежда слишком лёгкая. Особенно для него. Фаенон колеблется лишь секунду, прежде чем снимает с себя серую кофту на замке и накидывает её на чужие плечи.       — Да что ж ты меня принимаешь за деву в беде, — противится Мидей. — Мне не холодно.       — Я верю. Тебе я верю, а вот твоему иммунитету — нет. Сам ведь знаешь, что сейчас он гораздо слабее.       Ему не отвечают.       — Пойдём. Покажу тебе своё любимое место здесь.       Фаенон вновь подходит ближе, но не слишком, всё же оставляя место Мидеймосу. Ему, как бойцу, принимать свои слабости куда тяжелее, чем кому-либо другому. Фаенон понимает и это, а потому не давит, позволяя мыслям самим усесться в голове. Он лишь находится рядом, чтобы помочь, если это потребуется.       Путь занимает совсем немного. В закутке среди пушистых деревьев стоит скрытая от чужих глаз лавочка. Защищаемая густой листвой она осталась сухой даже после дождя.       — Сюда обычно никто не заходит. Можно посидеть в тишине, ни о чём не беспокоясь.       Мидей садится первым, словно чувствуя облегчение. Не столько физическое — сколько моральное. Он откидывает голову назад, рассматривая небо и медленно плывущие по нему серые облака, а затем закрывает глаза, расслабляясь совсем. Фаенон опускается рядом.       — Ты прав. Тут хорошо. — В ответ тихо, но довольно усмехаются.       Говорить о чём-то не хочется. Каждый утопает в своих мыслях, какими бы они ни были.       Каждый дышит ровно, мерно. Наслаждаясь этой свежестью, что ещё не обдаёт ледяным дыханием, а мягко окутывает, будто в пушистый и густой туман, потеряться в котором куда проще, чем может показаться.       — Мидей, — вполголоса зовёт Фаенон через несколько минут, всё же прерывая молчание.       — М?       — Можно вопрос? Неудобный.       — Всё равно же спросишь.       Он пару мгновений думает о более правильной формулировке, и спрашивает, на честный ответ не надеясь:       — Почему ты согласился на хоспис? Не пойми неправильно, но у тебя практически пустая карта и отказы в каждой строке.       Мидей задумывается лишь на секунду.       — Потому что, если мне суждено умереть, то умереть нужно с достоинством. Как боец. А не как слабак, сдавшийся и опустивший руки.       — Всё равно не понимаю.       — Мысли шире. Если бы я продолжил работать и проводить спарринги, как надолго бы меня хватило? Насколько мужественно свалиться посреди боя или на кухне? Абсолютно ни на сколько. Уйти нужно красиво, чтобы помнили сильным, а не разбитой размазнёй. В этом суть — не зачахнуть в одиночестве, будто крыса за шкафом, а умереть как человек.       Фаенон понимает, что таким не видел Мидея ни разу. Он открывает ему не только образ сильного человека, — хоть «образ» слово неправильное, Мидей являлся сильным человеком безоговорочно — но и душу. Душу простого мужчины, у которого впереди были ещё годы счастливой жизни, которые у него отобрали.       Больше Фаенон ничего не спрашивает. Мидей тему тоже не продолжает.       Они просидят так какое-то время, уходя лишь потому, что с закатом становится холоднее. Фаенон, как и на пути сюда, только помогает Мидею подниматься самому.       В палате от времени и открытого окна становится так же холодно, как и на улице, отчего Фаенон закрывает его на верхнее проветривание под осуждающий взгляд Мидея. Пора уходить — последний автобус уедет совсем скоро, а на такси денег как-то жаль. Но Фаенон не торопится.       Он сомневается. Сомневался всю прогулку и до сих пор не может понять, стоит ли этот риск того. Но рядом с Мидеем бояться рисковать кажется смешным.       — Дай мне свой телефон.       — Чтобы ночью не сидел?       — Мидей. — Он качает головой. Неисправимый. — Дай телефон, пожалуйста.       Мидей, пусть и сомневается, но отдаёт, наблюдая, как Фаенон что-то быстро печатает, а потом возвращает смартфон обратно владельцу.       — «Фаенон :3». И что это? — недоумевает он, рассматривая новый контакт у себя в записной книжке.       — Мой номер. Можешь звонить и писать в любое время. Не факт, что отвечу, но очень постараюсь.       Мидей переводит взгляд то на Фаенона, то на экран, будто в смятении, а потом нажимает на значок изменения контакта.       — Ты чего…       — Молчи.       Пальцы быстро стирают предыдущее имя, печатая новое, которое Фаенон понять не может.       — «HKS»? И что это значит? Только не говори, что ругательство какое-то.       — Ай-яй, Фаенон. Как же плохо ты обо мне думаешь.       — Ну скажи, что это значит? Скажи, скажи.       — А вот и не скажу.       — Упрямец.       — От упрямца слышу.       Фаенон, понимая, что перебранка ни к чему не ведёт, разворачивается, направляясь к двери.       — До завтра, Мидей.       — Стой.       — М?       — Кофта. — Мидей уже почти снимает её, но Фаенон останавливает.       — Не надо. Оставь себе. Ночи сейчас холодные.       И уходит.       В его мыслях сейчас всё место занимает лишь одно — он нарушил устав. Нарушил одно из правил.       Фаенону хочется верить, что лишь одно.