Hey, mister ballet dancer

Шелест простыней сводит меня с ума. Снова. Очередная ночь, лишённая сна из-за проклятой симфонии звуков, которые создают чрезмерно энергичный лунатик и тревожный кретин с челюстью, сделанной из стали, делящие со мной комнату. Бачира прерывисто храпит, будто в параллельной вселенной он бежит марафон. А бруксизм Токимицу? Звучит так, будто бензопилу тащат по бетону. Я поворачиваюсь то на один бок, то на другой, сминая простынь, будто это может мне помочь. Спойлер: это бесполезно. Я подавляю вздох и открываю глаза. Полная темнота. Ожидаемо. Моим глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к мраку в комнате — достаточно, чтобы я всерьёз задумался о том, чтобы встать и пнуть кого-то мести ради. Как только моё зрение восстанавливается, я осматриваю комнату и вдруг кое-что поражает меня, как внезапно прилетевший в лицо кирпич. Отсутствие кое-кого, если быть точнее. Где, чёрт возьми, Исаги? Все кровати заняты. Бачира распластался так, будто упал с вертолёта, Токимицу свернулся калачиком, бубня под нос что-то про тренировки. А вот кровать Исаги оказалась нетронутой. Ни складочки на простыни, ни следа на подушке. Холодная дрожь пробежала по моему позвоночнику. Не потому что я волнуюсь. Очевидно нет. Этот идиот наверняка в зале, думает, что может превзойти меня, если будет тренироваться с конусами в три утра. Как жалко с его стороны. Но затем я улавливаю другой звук. Не дыхание, не скрежет зубов, не хаос снов. Шаги. Скорее даже топот — тяжёлый, размеренный, будто кто-то приземляется после прыжка. Я сосредотачиваюсь. И как только я приподнимаюсь с кровати — БАМ! Что-то ударяет меня прямо в лицо. “Что за — ?” Подушка. Ебучая подушка. Посреди ночи. Посреди моих мыслей. Ударилась об моё лицо. Бачира ударил меня во сне. “Блядский лунатик”, — бормочу я сквозь сжатые зубы, сверля взглядом это по-глупому спокойное лицо. Как будто Вселенная даёт мне знак. Просто замечательно. Сколько там мне оставалось спать? Уже, думаю, неважно. А сейчас, на пике раздражения, мне любопытно. Мне нужно узнать, откуда исходили эти звуки. Что важнее, если я разгадаю эту тайну, то могу сделать вид, будто сделал что-то полезное сегодня ночью. И, может быть, избежать очередного набитого перьями снаряда в лицо. — Когда ты проснёшься, обещаю, я буду бить тебя, пока ты не забудешь своё имя, — шепчу я, больше проклиная, чем комментируя. Конечно, Бачира даже не шелохнулся. Я медленно поднимаюсь с кровати и ступаю твёрдым, но тихим шагом. Не хочется никого разбудить, но это пока. А что, если тот шум исходил от Исаги? О, какая ирония. Этот парень, едва поспав, пропадает посреди ночи и всё равно умудряется надоесть мне. Действительно высокоуровневая стратегия самосовершенствования. В коридоре темнее обычного. Кажется, даже светлячки спят больше моего. Но тот звук… Он становится громче. Значит, я близко. Это ощущается, как один из тех паршивых ужастиков, когда зрители кричат: “Не иди туда, дубина!”, — а этот идиот всё равно идёт. Что ж, угадайте, кто здесь идиот. — Блять, моя нога, — тихий голос, сдавленный стон. Кто-то поранился. Как банально. Я ускоряюсь, делая это настолько тихо, насколько это возможно. Не хочу никого напугать. Или, что хуже, быть пойманным на слежке. В нескольких шагах впереди я замечаю единственную приоткрытую дверь, откуда просачивается серебристый свет. Я приближаюсь. И что же я вижу… Вы знаете, когда время останавливается? Когда всё превращается в шум на заднем плане и есть только одна значимая вещь? Это оно. Исаги. Он танцевал. То был не какой-то там танец — Исаги будто принадлежал другому миру, где совсем не обязательно соблюдать гравитацию. Его ноги двигались с лёгкостью, которую мне доводилось видеть только в фильмах или снах. Голубая лента, завязанная у него на лодыжках, казалось, направляла его движения, была частью его самого. Он парил, крутился, скользил по полу аккуратно и беззвучно. Хореография без музыки, полная души. А этот белый светильник на потолке? Свет от него падал на его лицо под идеальным углом, заставляя его глаза выглядеть абсурдно более голубыми. Спокойное море посреди шторма. А я просто стоял там, наблюдая. Не в силах двинуться. Мне стоит сказать что-нибудь. Поддразнить его. Высмеять. Указать на то, как это нелепо, танцевать в ебучих три часа утра. Но в моей голове лишь одна мысль: как кто-то может быть настолько красив, даже не осознавая этого? У меня перехватило дыхание. Может из-за танца. Может из-за чего-то, чему я не хотел бы давать название. Я стоял в дверном проёме, как идиот, спрятавшись, но только чтобы остаться незамеченным. Одна часть меня хочет уйти. Другая? Хочет остаться в этом моменте навечно. И, как всегда, та часть меня, о существовании которой мне хотелось бы не знать, побеждает. Его движения слишком плавные, чтобы быть случайными. Здесь есть структура, техника. Я распознаю закономерности в поворотах, мягких приземлениях, невероятной растяжке — это балет. Классический балет. И по какой-то причине это поражает сильнее всего за сегодня. Исаги, танцующий балет. Тот же Исаги, который тренируется как сумасшедший, ходит с растрёпанными волосами, в изношенных футболках и бутсах, которые в пору было выкинуть ещё год назад. Тот самый идиот, который думает, что сможет угнаться за мной. И вот, теперь он здесь, кружащийся с каким-то намёком на грацию, смотреть на которую было почти больно. Без музыки. Без публики. Без зеркала, чтобы исправить свои ошибки. И всё же… безупречно. Мой взгляд падает на его ноги, следя за движениями, будто они выписывают священный текст прямо на полу. Здесь нет ни станка, ни разметки, ни подложки. Ничего. Это заброшенное помещение склада с шершавым полом и голыми стенами. И даже так, он танцует, словно был здесь рождён. Словно это пространство — его священная сцена. Эго никогда бы этого не одобрил. Даже бы не разрешил такой способ “отвлечься”. Каждая секунда, проведённая не за пинанием мяча или просмотром записей матчей, считается предательством. Может, поэтому Исаги скрывает это — что-то вроде его грязного секрета. Но здесь нет ничего “грязного”. Ненавижу признавать это. Ненавижу даже думать об этом. Но он… красивый. Усердный. Сияющий. Не в том фальшивом, коммерческом смысле, как те миловидные парни по телевизору. Это то сияние, которое появляется, когда занимаешься чем-то, что действительно любишь. Чем-то, из-за чего, как говорят, ничего больше не имеет значения. И видеть это? Знать, что в нём есть это? Это разрушает меня. Хуже всего то, что он даже не пытается сделать вид, будто старается. Он контролирует движения ног, но больше ничего в его теле не кажется напряжённым. Ни гримас, ни запинок. Он вращается на носочке и задерживается так, будто бросает вызов гравитации, что не может заставить его упасть. Будто каждое движение это тихий ответ на вопросы, которые никто не задавал. Я вдруг осознаю, что мой рот приоткрыт, и мне приходится сжать губы вместе, будто это задержит нечто опасное. “Как долго ты занимаешься этим, Исаги?”, — думаю я, но не осмеливаюсь произнести это вслух. Наверное, он даже не знает, насколько незащищён прямо сейчас. Наверное, он думает, что эта его часть невидима, в безопасности среди этих четырёх стен без единого свидетеля. Но теперь тут есть один. Я. И неважно, сколько кричит мне мой мозг уходить, сделать вид, что я не видел, что мне всё равно — моё тело отказывается. Правда в том… что я хочу увидеть больше. А затем он останавливается. Но не в красивой финальной позе. Это не конец выступления — это вынужденная остановка. Его грудь вздымается и опускается в неровном ритме. Трясущаяся. Напряжённая. И когда он поднимает голову… я вижу его. Этот вид. Этот меланхоличный, измученный вид, который тихо поглощает всё вокруг. Как океан без волн, но с водоворотом прямо под поверхностью. А я… Я очарован. Как какой-то садист, одержимый идиот — я хочу этого. Я хочу, чтобы он выглядел так только для меня. Чтобы вот так опускал свой взгляд из-за меня. Чтобы произнёс моё имя, будто это сладкий, но невыносимый груз на его плечах. Эта мысль заставляет меня почувствовать отвращение. И будоражащее волнение. И ненависть к себе. Исаги вновь выпрямляется, намеренный попробовать ещё раз. Всегда пытающийся. Всегда идущий вперёд. Всегда имеющий в глазах этот глупый огонёк, что бесит меня, потому что предназначен не для меня. Потому что он танцует, будто пытается убежать от чего-то. Потому что он ранится, но всё равно не просит о помощи. Он готовится к следующему движению: вытягивает одну ногу, поднимает пятку, перенося вес на носок в шаткой смеси силы и грации. И затем… Вспыхивает боль. И я вижу это. Изменение едва заметно, но оно есть. То, как сжались пальцы его ног, как задрожала нога, как колено согнулось на миллиметр больше, чем следовало. Голубая лента колышется — красивая и бесполезная. Она не была создана для этого. Это не балетные туфельки, это украшение. Она ни от чего не уберегает. Ни от падения. Ни от боли. И точно ни его самого… от себя же. Он прикусывает нижнюю губу. Сильно. Достаточно сильно, чтобы стало больно. Достаточно сильно, чтобы не закричать. Чёрт возьми. Моё тело импульсивно делает шаг вперёд. Моё сердцебиение нарастает, как и подсознательное желание пересечь комнату, схватить его за руку и сказать, что этого достаточно. Что это больно. Что я всё видел. Что ему не надо это скрывать. Но мой разум — глупый, гордый — возвращает меня к реальности. Стой, где стоишь, Рин. Это тебя не касается. Но всё, что связано с ним, касается меня. Дрожь в его ногах становится сильнее почти незаметно. Он вздыхает снова, но с большим усилием, и бормочет что-то под нос. Шёпот, услышать который не должен был никто. Но я услышал. — Достаточно… Больше моё тело сегодня не выдержит. В его голосе нет злобы. Нет расстройства. Только изнеможение. Усталость, которая исходит не от мышц, а откуда-то глубже — как будто оно само собой выходит из души. А я? Я остаюсь здесь. Невидимый зритель. Потому что часть меня хочет увидеть больше. Хочет увидеть, как он сломается. Хочет, чтобы он упал — но только в мои руки. И эта часть меня… Выигрывает. Мои пальцы сжимаются в кулак. Я хочу накричать на него. Потребовать, чтобы он перестал разрушать себя. Чтобы он объяснился. Чтобы он рассказал мне, как долго существует этот секрет и почему он не показывал мне это раньше. Но я ничего не делаю. Я просто наблюдаю. Как трус. Как монстр. Как кто-то, кто потерял голову от красоты боли. И я продолжаю стоять там, спрятавшись, на краю момента, что не был предназначен для меня, но теперь мне принадлежит. Потому что теперь, увидев это, я не могу смириться с незнанием. Я не знаю, как долго я простоял там. Может несколько минут. Или часов. Всего мгновение. Растекающаяся во времени галлюцинация. Но когда я пришёл в себя, я был уже в кровати. Моё дыхание всё ещё прерывисто, грудная клетка горит, как от бега, а мозг пытается заполнить пробелы, которые даже могли не существовать. Я спрашиваю себя на несколько секунд, было ли что-то из увиденного — танец, боль, вид — реальным. Или ещё один отвратительный сон, который сотворило моё сознание с его изображением. Затем я вижу часы. Тридцать минут до будильника. Тридцать. Достаточно времени, чтобы не заснуть вновь и пожалеть обо всём. Я закрываю глаза, пытаясь не думать. Но моё тело чувствует это. Этот терзающее чувство в животе. Это больное желание, чтобы Исаги вновь оказался перед мной — просто чтобы спросить, почему он не дал мне увидеть это раньше. Просто чтобы услышать от него, что это и правда было — у меня не галлюцинации. Но затем, как если бы Вселенная решила вырвать меня из потока мыслей с помощью грубой силы, громкий звук пронёсся по комнате как бомба. БУМ! Тупой, резкий, слишком громкий, чтобы проигнорировать. Смесь дерева, плоти и тупой удачи. — Что за чёрт? Мой прекрасный сон… — ворчит Арю, будто его только что вырвали из рая. Бачира, как всегда, живёт на другой планете. — Кто-то забрал моё одеяло… Холодно… Так холодно… — он сворачивается калачиком на кровати, ощупывая пространство вокруг себя, как новорождённый в поисках матери. И затем… Голос, который не должен был поразить меня так сильно, как он это сделал. — Извините за шум, ребят. Я вас разбудил? Моя одежда… упала. Этот голос. Сердце замирает в груди. Что ещё хуже: эта жалкая отговорка. — Одежда? — Арю поднимает бровь, что даже в темноте выглядит впечатляюще. — Звучало как что-то потяжелее. — Вероятно, потому что в ней был я, — бормочет он сухо, почти проклиная себя. И я не могу вынести этого. Я встаю, прежде чем мой разум успевает меня остановить. Мои ноги резко касаются холодного пола, выводя меня из ещё оставшегося оцепенения окончательно. Я включаю свет. Увиденное… Хуже, чем я ожидал. Исаги сидит на полу, уткнув лицо, покрасневшее до самых волос, в руки. На него взвалилась вся тяжесть унижения. На нём — конечно же — одеяло Бачиры. Должно быть, он схватил его, пока пытался удержаться на ногах и потерпел сокрушительную неудачу. Его нога неуклюже согнута в сторону, и это напоминает мне о той дрожи, которую я видел ранее. Этот немой признак боли. И вот он. Смятый, униженный, закопавшийся в одеяло, даже ему не принадлежащее. И по какой-то причине, анализировать которую сейчас я точно не собираюсь, это самая смешная херня, которую я когда-либо видел. Но также она вызывает у меня сожаление. И это меня бесит. Я делаю шаг вперёд, неуверенный, хочу я помочь или посмеяться. Арю громко зевает. Токимицу до сих пор спит — воистину чудо. Бачира всё ещё копошился в тумане грёз. — Ты собираешься вставать или тебе правда удобно там сидеть, Исаги? — мой голос суровее, чем я хотел, но ничего страшного. Мне нужен барьер. Нужен сарказм. Потому что если я скажу то, о чём действительно думаю, — что он полный идиот, раз танцует, пока не потерпит полный крах — то не смогу выдержать самого себя. Он медленно поднимает голову. Его взгляд всё ещё опущен, будто он хочет исчезнуть. Но он не отвечает. Может потому что его мозг ещё восстанавливается от публичного позора. Я собирался ему помочь. Клянусь всем, что я когда-либо говорил, что ненавижу, — так и было. Колени сгибаются, я готов пересечь комнату и поднять его, может быть сделать вид, что мне всё равно, хотя на деле это было не так. Но затем случился он. Бачира. Проснулся так, будто кто-то электрошоком ударил его душу. Его глаза распахнулись с такой силой, что, клянусь, я услышал звук “щёлк!”. И затем, как какой-то гиперактивный талисман, реагирующий на голос своего владельца… — Исаги! Ты что, с кровати упал? Я прощу тебе то, что ты украл моё одеяло, если ты поцелуешь меня! Червь вскочил с кровати, будто отпружинив, пока одеяло развевалось у него за спиной, как плащ у какого-то глупого супергероя, и приземлился на Исаги. Буквально. Бедный парень уже был на полу, наполовину накрытый, наполовину зарытый в стыде, а теперь ещё и Бачира оседлал его. Прекрасно. Картина хаоса. Исаги старается снять с себя одеяло, пытается отдышаться, лицо его краснее, чем когда-либо было. — Отвали, Бачира, — его голос ломается, будто каждый слог выбивает остатки воздуха из его лёгких. Но этой тупой пчеле всё равно. Тот протягивает руки, обхватывает лицо Исаги — слишком интимно, слишком близко, не чувствуя никаких границ, — и наклоняется ближе. Я уже готов сорваться с места. Пытаюсь не ударить стену. — Сначала извинительный поцелуй! — говорит он, и поворачивает лицо, предлагая свою щеку, как в дерьмовом ром-коме. А я в это время сгораю изнутри. Я даже не знаю, что злит меня больше: то, что Бачира сидит на нём, будто приклеился, или то, что Исаги выглядит подавленным от стыда, а не от всей ситуации в целом. Он застыл, как парализованный. Как будто его мозг отключился и включится режим “эмоционального подавления”. Личное пространство, блять. Слышал когда-нибудь о таком? Моя грудь напрягается. Мои кулаки сжимаются. Моя челюсть болит. Я ненавижу. Ненавижу, что эта сцена делает со мной. Ненавижу их обоих. Но больше всего я ненавижу то, что хотел бы оказаться на месте Бачиры. — Отвали от него. Сейчас же, — мой голос звучит тихо, но достаточно остро, чтобы разрезать воздух. Бачира сначала даже не поворачивается. На его лице всё ещё глупая улыбка, как у ребёнка, выпрашивающего конфету. Исаги, сильнее уткнувшись лбом в руки, издаёт приглушённый звук отчаяния. Что-то между “вызволите меня отсюда” и ”закопайте меня живым, пожалуйста”. Весь этот бардак разрастается по спирали. Прежде чем это всё рухнет окончательно — прежде чем этот идиот затолкает Исаги ещё глубже в яму унижения, — я действую. Не думаю. Не взвешиваю “за” и “против”. Просто делаю. Я хватаю ту же подушку, что прилетела в меня раньше. Она всё ещё здесь, на моей кровати, будто дожидалась великого финала этой гротескной комедии. И затем, броском, который мог бы заставить любого атлета завидовать, с закипающей в кончиках пальцев яростью, я запускаю подушку прямо в них. Удар чистый. Точный. Удовлетворяющий меня. Она ударяет прямо между ними — приглушённый взрыв перьев и подавленное достоинство. Бачира мгновенно теряет равновесие, заваливаясь на один бок с немым “уф!” и широко раскрывает глаза, будто физика только что предала его. Но что действительно важно… Так это то, что губы Исаги не коснулись этой осквернённой щеки. Миссия выполнена. — А это за то, что кинул меня подушку во сне, — мой голос звучит ровно, желчно, не оставляя места для шуток. Бачира сидит на полу, как щенок, которого согнали с кровати, подняв руки в преувеличенном жесте сдачи. — Воу, Рин! Насилие с раннего утра… Ты случайно не завидуешь? — он поднимает на меня глаза с этой чёртовой улыбкой на лице. Как всегда дразнящая, заходящая слишком далеко. Я хочу что-нибудь сломать. Желательно его. — Завидую чему, неженка? — Да, я завидовал. Очень. Исаги, всё ещё сидящий на полу, выглядит как только что сбитое на дороге животное. Полностью красное лицо, отдышка, удручённые глаза. Одна рука сжимает одеяло, другая — колено, будто пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Или будто с болью совладеть легче, чем со всем этим позором. — Никто никого не целует. Ни в знак извинения, ни по какой-либо другой причине. Вернись в кровать, пока я не кинул в тебя что потяжелее, — я даже не знаю, разговариваю я с Бачирой или собой. Но вся комната погрузилась в тишину. Даже Арю, который смотрел на это всё с выражением лица кого-то, лицезревшего модное преступление, поднял палец и пробормотал: — М-да… Ранние подъёмы вам не идут, ребята. Я просто закрываю глаза. Потому что если я продолжу смотреть на такого Исаги — сидящего на полу, уязвимого, с сердцем, обливающимся кровью… Я не сдержусь. Остаток утра прошёл на удивление спокойно. Если игнорировать тот факт, что Исаги ведёт себя так, будто я болею чем-то заразным. Он не смотрит мне в глаза. Отворачивается каждый раз, когда я прохожу мимо. Запинается, когда надо позвать меня — и затем он и вовсе забивает на то, что хотел сделать. И всё это с таким лицом, будто он наступил на своё достоинство и забыл, где оставил его. Для кого-то, кто привык всюду следовать за мной, как щенок, упрашивающий похвалу, исправления своих ошибок, наставления тренироваться усерднее, теперь он вёл себя как бродячий кот, увидевший летящий в него тапок. И угадайте кто тапок? Ага. Я. Самой смешной — или самой раздражающей — частью этого всего является то, что он всё ещё здесь. Прямо сейчас, например, он снова рядом со мной. На коврике с боку от моего, в жалкой, но до безобразия естественной попытке заняться со мной йогой. Как будто сцена унижения просто испарилась с восходом солнца. Но с каждым моим движением я чувствую, как он избегает меня взглядом. И вершина иронии: этот идиот в тридцати сантиметрах ведёт себя так, будто находится в километре от меня. Мои нервы на пределе. Каждая растяжка, каждый тяжёлый вздох —это напоминание о том, что он здесь. Изображая сосредоточенность, в которую не верит даже он сам. И звук его дыхания — прерывистого, сдержанного, нервного — только сильнее выводит меня из себя. — Ты напрягаешь бёдра. Исправь свою ебучую поясницу, — сухо бормочу я. Он колеблется. На секунду мне кажется, что он собирается ответить, но нет. Он просто исправляет позу в тишине. Ни “спасибо”. Ни даже взгляда. Невероятно. Исаги Йоичи, король глупых вопросов, сейчас не может даже хмыкнуть мне в ответ. Я медленно поворачиваюсь, меняя позу с наигранным спокойствием — тем спокойствием, которое появляется только в те моменты, когда я близок к тому, чтобы сорваться. — Если я так сильно пугаю тебя, то почему ты всё ещё здесь? Он замирает. Кажется, даже не дышит. Его плечи сжаты, а ноги готовы к побегу. — Ты не обязан этим заниматься, знаешь же? — я продолжаю тихим голосом. — Сидеть здесь, делая вид, что ничего не произошло. Или что меня не существует. Наконец он поднимает взгляд. Наши глаза встречаются на секунду. И в эту секунду я вижу это. Вижу стыд. Нерешительность. Но также кое-что ещё. Кое-что хуже. Желание. Страх. И… что-то большее. Что-то, что он точно не хотел бы оглашать. Что-то, что держит меня здесь в ожидании. — Я просто не хотел, чтобы всё стало таким странным. Ты видел, да? — наконец произносит он, и его голос почти ломается. Я издаю сухой смешок: — Это уже странно, Йоичи, — я прикусываю щеку изнутри, когда понимаю, что назвал его по имени. Блять. Ебучий рот. Тишина. Он снова опускает взгляд, но больше не двигается и не уходит. Как и я. Потому что даже если голова кричит мне оттолкнуть его, остальная часть меня — та, которая увидела его танцующим прошлой ночью, та, которая сгорела изнутри, когда Бачира коснулся его, — хочет, чтобы он был здесь. Там, где я могу его видеть. Там, где больше никто не сможет до него дотронуться. Даже если его взгляд всё ещё избегает меня. — Как твоя нога? Я меняю тему быстро, резко, будто вопрос случайно сорвался с языка. Но это не так. Я наблюдал за ним. С того момента, как он, с волосами, слишком мокрыми для этого часа, с веками, слишком опущенными для обычного дня, ступил на площадку. Он прихрамывал. Пусть и совсем немного, но я заметил это. И, если честно, это действовало мне на нервы сильнее, чем должно было. Я хотел бы сказать, что это была тактическая проблема — ведь он ключевая часть команды. Стратегический объект. Если он поранится, то я потеряю импульс удара. Зря потраченный ресурс. Но это бред. Потому что что-то во мне кричит каждый раз, когда он делает вид, что ему не больно. Что-то, что хочет разорвать тишину на мелкие кусочки и спросить, какого чёрта он прячет это даже от самого себя. Он наклоняется для растяжки, дыша ровно, сфокусированный из-за чего-то между болью и дисциплиной. Мои глаза — предатели — блуждают по его телу, прежде чем я могу взять себя в руки. Его футболка слегка поднимается —и о боже. Бледная кожа, выраженная мускулатура, даже слишком выразительная, для кого-то с “средним” телосложением. Всего секунды достаточно, чтобы у меня пересохло в горле. Я отвожу взгляд. Попытки отвлечься стали формой искусства. — Немного лучше, — говорит он, не смотря на меня. — Вчера я переусердствовал. Его голос не соответствует словам. Он спокойный, незаинтересованный, почти отрепетированный. Как будто если он повторит это достаточное количество раз, кто-нибудь поверит, что это правда. Но не я. — Ты чуть не упал раньше, — указываю я, мой тон холоднее, чем хотел. Он едва заметно улыбается: — Ничего страшного. Тишина. Он двигается осторожнее, чем кажется, всё ещё притворяясь, что это не требует усилий. Как будто его тело не молит о перерыве. Я приближаюсь. Не слишком — лишь для того, чтобы оказаться в зоне досягаемости, будто это безопасная дистанция. — Почему ты продолжаешь этим заниматься, если тебе больно? Он медленно поворачивается ко мне. Его взгляд задерживается на мне. Когда он встречается с моим — это ранит. — Потому что останавливаться… Ещё больнее. Это просто. Но это ощущается, как камень, приземлившийся на мою грудь. Я не отвечаю. Потому что я не могу. Потому что я всё понимаю. Потому что мне бы хотелось не понимать. — Это глупо, — всё, что у меня получилось сказать. Он пожимает плечами. — Да, но я не знаю, как иначе. И блять… это я понимаю тоже. Ещё больше тишины. Он возвращается к растяжке. Его икры напрягаются, и он снова наклоняется вперёд. Его челюсть сжимается — небольшой признак того, что боль ещё не утихла. — Как долго ты танцуешь? — слова вырываются наружу, прежде чем я могу их остановить. Исаги замирает. Что-то невидимое тянет его назад — будто каждый шаг дальше в этом разговоре обнажает его. — До футбола. — Почему ты скрывал это? — Потому что танцы не помогут выиграть в футболе, — в его голосе не звучало горечи, только смирение. Будто он принял это давным-давно. — Но они заставляют тебя почувствовать что-то, не так ли? Он смотрит на меня вновь и, клянусь, на момент время замирает. — Так и есть, — шёпот, признание. Его дыхание замедляется. Тяжесть прошлой ночи всё ещё висит на его теле, мыслях, гордости. Я сажусь рядом с ним — он замечает, но не комментирует. Пол под моими ладонями холодный. — Тебе стоит больше заботиться о себе, — бормочу я. Тихо. Почти про себя. — И перестать притворяться, что тебе всё равно. Слова падают в пространство между нами, как в ловушку. И на мгновение ни один из нас не отводит взгляд. И я вижу это. Всё, что он пытается скрыть. И я знаю, что он тоже это видит. Всё, что я пытаюсь отрицать. Он смотрит вниз. Я облокачиваюсь на стену позади меня и проглатываю слова, которые не могу сказать. Может, так даже лучше. Может быть, только сейчас тишина — единственная нежность, с которой мы можем справиться. И затем вопрос слетает с моих глуп — безрассудный и честный: — Почему ты продолжаешь заниматься футболом, если балет очевидно заставляет тебя чувствовать себя лучше? Я жалею об этом, когда его лицо меняется. То, как смягчается выражение его лица, ударяет по чему-то во мне, что я не знал, что может сломаться. Он опускает глаза. Тишина между нами превращается в тяжёлое эхо. — Потому что танцы… это побег, — наконец начинает он. — Это не то, в чём я достаточно хорош, чтобы к чему-то стремиться. Футбол.. более весёлый. Даже если я не лучший. “Даже если я не лучший.” Эта фраза обрывает что-то во мне. Потому что он говорит это так, будто он уже принял своё месте. Будто ему никогда не стать чем-то большим. Я ненавижу это. Ненавижу то, как он думает, что ему необходимо быть невидимкой, чтобы вписаться в общество. — Балет тебе удобен? — теперь мой голос мягче, осторожнее. Будто я ступаю по стеклу. Он не торопится. Затем произносит тихое: “…Очень”. И снова тишина, наполненная всем тем, что мы боимся озвучить. — Я пойму, если ты хочешь посмеяться, — добавляет он, будто защищаясь. — Балет и футбол — полные противоположности. И балет не подходит мальчикам так же, как девочкам. И тогда я встаю. Его глаза следят за моими движениями. Растерянно. Настороженно. Я протягиваю ему руку. Он смотрит на неё так, будто я сошёл с ума. Может, так оно и есть. — Потанцуем? — я произношу мягко, но с вызовом. — Обещаю, я буду хорошим партнёром. Я сжимаю челюсть. Не потому что я хочу поспорить — нет, я просто ненавижу то, как он заковывает себя в эти цепи. Будто он запомнил слова, которыми его оскорбляли. Будто он хочет протянуть мне оружие, прежде чем я смогу поднять своё. Он продолжает следить за мной взглядом. Любопытный, но не теряющий бдительности. Он ничего не говорит. Но я чувствую это. Напряжение. Нерешительность. Он будто бы готовится к удару. Вместо этого я продолжаю держать мою руку вытянутой. Не с приказом или насмешкой, а с приглашением. Его глаза немного расширяются, будто я предложил поджечь спортзал. “Не хочешь?”, — мой голос тихий, но решительный. Он моргает, будто не зная, что на это ответить. Нервный смешок пытается вырваться, но умирает даже не появившись. — Ты это серьёзно? — Конечно, нет, — я невозмутимо поднимаю бровь. — Чисто танцевальный порыв. Так ты отказываешься? В его взгляде безмолвная война. Между страхом принятия и отчаянным порывом сказать “да”. Между дискомфортом позволить себе что-то, чего он хочет, и усталостью от сокрытия самого себя. Между страхом передо мной — и может… из-за меня. Он берёт мою руку. Медленно. Тепло. Неопределённо. Его пальцы переплетаются с моими — и блять. Это просто рука. Просто кожа. Просто контакт. Но это чувствуется чем-то большим. Это чувствуется как начало чего-то, что мы не можем назвать, чего-то пульсирующего между нами, живого в пространстве, которое мы слишком боимся преодолеть. Я бережно тяну его на себя, чтобы он встал. Он слегка спотыкается, опираясь на больную ногу, но я по-прежнему его удерживаю. Немое обещание: ты не упадёшь. — Ты будешь вести? — спрашивает он с нотками сарказма. — Очевидно, нет, — отвечаю я с полной серьёзностью. — Я ужасен в этом. Но ты… можешь обучить меня. — Ты буквально сказал, что балет не для таких парней, как я, — он пытается уклониться, но не отпускает мою руку. — Тогда давай вместе узнаем, так ли это, — бормочу я, делая шаг назад, и тяну его за собой. — Ни музыки, ни публики. Только мы. Его глаза вспыхивают. Что-то в них блестит — может быть, страх. А может, надежда. И затем он улыбается — улыбка выходит маленькой, слегка натянутой, но настоящей — я понимаю, что впервые за утро он выглядит таким ярким. И может… Я тоже. Его рука в моей всё ещё даёт ощущение ошибки, которая должна вот-вот произойти. Но он не отстраняется. Не дрожит. Не скрывает этого. Мне должно быть некомфортно — наверное, так и есть, и на каком-то поверхностном уровне, в уголке моего сознания, я всё ещё притворяюсь, будто контролирую ситуацию. Но под этим… Медленно тлеющий огонь. Что-то между страхом и очарованием. Он ведёт меня. Не словами. Не приказами. Просто глазами. И медленно начинающимися неуловимыми движениями — будто он ждёт, что я отстранюсь, уйду, приду в чувства. Но я не отстраняюсь. И он понимает. Поэтому двигается. Его ноги скользят по деревянному полу в ритме, слишком тихом, чтобы быть настоящими танцами, но слишком умышленным, чтобы быть чем-то ещё. Его тело поворачивается немного, и, когда его рука скользит по моим пальцам, внутри меня всё сжимается. Это интимно. Даже слишком. Будто мы голые, хотя одежда на нас. Будто мы говорим, не открывая рта. Я понятия не имею, что делаю. Но я продолжаю следовать за ним. Один неуверенный шаг, другой. Притворяюсь, будто знаю, куда поставить ногу, смотрю на каждую его черту, будто на карту. Исаги смеётся, тихо, почти беззвучно: — Ты напряжён, — говорит он. — А ты продолжаешь болтать, — сухо отвечаю я, но он не воспринимает это всерьёз. Его рука легонько сжимает мою и, боже, — почему это чувствуется так хорошо? Расстояние между нами сокращается. Не потому что это необходимо, а потому что танец требует доверия — и почему-то, безо всякой на то причины, он доверяет мне. Тепло его тела сливается с моим. Мы будто танцуем под водой: всё медленнее, тяжелее, более сфокусировано. Исаги двигается с такой природной лёгкостью, что раздражает меня — потому что пока я пытаюсь не споткнуться, он кажется сделанным из воздуха. Но кое-что отличатся: он тоже не уверен. Даже со всей грациозностью движений, в них есть и колебание. Тяжесть в его взгляде, волнение о том, как он касается меня — он оценивает, сколько я могу выдержать. И может быть… Он думает, что если зайдёт слишком далеко я оттолкну его. Придурок. Он кружится рядом со мной, пока его пальцы скользят по моим, до тех пор, пока почти не отпускают их. Почти. Но я сжимаю их обратно. Сжимаю, потому что не хочу, чтобы это заканчивалось. Сжимаю, потому что сейчас моя очередь вести. И он позволяет мне, ничего не говоря. Просто… Доверяется. Я кладу руку на его талию, и реакция не заставляет себя ждать — по его телу прошла лёгкая дрожь, словно я прикоснулся к проводу под напряжением. Он застывает на полсекунды. Затем выдыхает. Расслабляется. На мгновение закрывает глаза. А когда он снова открывает их снова, он смотрит на меня так, будто видит меня насквозь. И это правда. И я не знаю, что с этим делать. “У тебя и правда ужасно получается”, — говорит он, но без насмешки. Просто… Влечение. Я ненавижу это слово. Потому что он ужасает меня. И всё же, я не отступаю. Наоборот, я приближаюсь. Наоборот, я смотрю на него, пытаясь понять, что посмел этот идиот посадить внутри меня и почему сейчас кажется невозможным вырвать это. Танец замедляется во что-то совсем другое. Просто лёгкое покачивание. Мягкое взад-вперёд. Тишина, наполненная звуками. Его рука на моём плече. Моя рука всё ещё на его талии. И между нашими лицами… практически не осталось расстояния. Его дыхание сплетается с моим. И тогда я понимаю: я не танцую с ним. Я сдаюсь ему.