Аффинаж

You love enough, and you love to death

it is a razor blade, yeah

You love enough, and you run out of breath

You'll need a respirator

You love enough, and there'll be nothing that's left

You'll need a recreator

      А ведь Паша просто собирался лечь спать — в кои-то веки оказавшись дома до полуночи. Его непосредственное начальство в лице Михайлова вынесло мозги всему отделу с утра, в течение дня Паша разбирался с документами, часть из которых должен был сдать недели полторы назад, и из управы смог уехать в начале восьмого. Это ли не счастье — которое закончилось, стоило Тане выглянуть в окно. Стоит отметить, тут была и некоторая доля Пашиной вины: без десяти одиннадцать ему захотелось чая. Смертельно захотелось, настолько, что он не поленился выбраться из теплой кровати и пойти поставить чайник. Таня пришла на кухню, когда он допивал вторую чашку и лопал овсяное печенье так, что за ушами трещало: мозг, видимо, перезагружался после умственной работы. Паша определенно был женат на святой женщине, которая не стала ему выговаривать за непомерное количество глюкозосодержащих продуктов на ночь глядя, а налила и себе чай и взяла пару печений, облокотилась на край подоконника. Паше стоило что-то у нее спросить, отвлекая от улицы, но в такое время он либо ел, либо думал, и еда победила.       — Паш, по-моему, это к тебе? — Таня отставила кружку на стол, чуть больше отодвинула шторы, всматриваясь наружу через грязноватое оконное стекло.       — В смысле «ко мне»? — Паша сосредоточенно дохлебал чай, вытер рот и подошел к окну. Естественно, лендровер «Е941ДТ» не сам материализовался из воздуха и вряд ли его владелец приехал в гости к глухой бабе Зине с седьмого этажа. Тачку Фомы Паша только что по звуку не узнавал, а уж когда она стояла под самыми окнами… Фома настойчиво не понимал слов: с того момента, как Паша оставил его возле дома Уфы и уехал, Лёха не оставлял попыток достучаться до Паши, все равно что пытался перебраться через сгоревший мост — под ногами у него хрустели и осыпались опоры и перекрытия, ломались ограждения и перекладины. Фома снова и снова оказывался в ледяной воде — потому что Паша его каждый раз слал в долгое путешествие и видеть не хотел, — но с раздражающим упорством приходил опять. И сейчас Паша был намерен заставить его убраться подобру-поздорову.       — Сейчас вернусь, — пообещал Паша, накидывая куртку поверх домашней одежды и влезая в обувь. Телефон у Паши зазвонил, когда он уже спускался по лестнице вниз — и сбросил вызов перед тем, как распахнул тяжелую входную дверь — чудом не ударив ею Фому, стоявшего под козырьком подъезда.       — Какого черта ты опять здесь де…? — и Паша замолк, оглядывая Фому с ног до головы. — Ты почему в крови? Фома стоял перед ним в одной рубашке, но словно не ощущал ночной холод: рубашка была белой, с длинными алыми брызгами на ней снизу доверху; у него были потеки на шее, подбородке, мелкие капли на лице; пряди волос на лбу слиплись застывшими сосульками. Окровавленные ладони Фомы, уже в сплошь подсыхающей корке, были со сбитыми до мяса суставами.       — Паш, давай поговорим, — глаза у него лихорадочно, страшно блестели, каждое слово подводило скачущими буквами и интонациями.       — Что случилось? — Паша подавил желание отступить, увеличить дистанцию между ними, подсознательно опасаясь, несмотря на то, что это был Фома — но его колотило так, что он не дышал, а хватал ртом воздух, заходясь. И не стоял на одном месте, клонился то в одну, то в другую сторону, переступал с ноги на ногу, и каждое его движение перемежалось тремором. — Ты ранен?       — Нет! — Фома так помотал головой, словно хотел вырвать ее из плеч, рвано растер ладони друг о друга, еще больше размазывая кровь, содрогнулся всем телом. Зрачки у него почему-то были разного размера. — Поговорим, Паш, пожалуйста. В его голосе стояла мольба, какой Паша не слышал, наверное, никогда в жизни. Фома цеплялся за него взглядом, отслеживая каждое движение — боялся, что Паша оттолкнет его и уйдёт. Это было последним, о чем Семёнов мог подумать: оставить Фому в таком состоянии ощущалось равносильным убийству. Стоять рядом с ним было все равно, что находиться возле оборванного высоковольтного провода: сделай опрометчивое движение и окажись испепеленным шаговым напряжением. Фома был не просто на взводе, скорее, как датчик с максимально высоким уровнем алармизма, реагирующим даже на чересчур сильный порыв ветра. Голые рефлексы, сниженная критика, утекающий сквозь пальцы контроль.       — Давай-ка присядем, — Паша очень осторожно кивнул на лавочку за своей спиной, немую свидетельницу каждой их встречи у этого дома. — Лёх… Но Фома перебил его резким:       — Ударь меня.       — Чего?! — это было последним, что Паша ожидал услышать, поэтому неосторожно повысил голос и уставился на Фому, как на буйнопомешанного. — Ты совсем спятил?       — Ударь меня, что хочешь сделай, — глотая окончания слов, выпалил Фома. Смотреть на него было страшно, у него дергался глаз, уголок рта и кривилась в судороге щека — в детстве у Лёши был тик, абсолютно не такой выраженный, но он исчез словно сам по себе, когда Фоме исполнилось восемь, — а сейчас половину лица у него сводило мелкими спазмами. Зато теперь Паша был абсолютно уверен, что Фома не пьяный и не под сильнодействующими веществами: так он реагировал исключительно на сильнейший стресс. — Тебе же хочется. Паша испытывал желание ударить его во дворе дома Уфы сразу после того, как Фома застрелил самого Уфу — а потом пошел обниматься к Леснику. Паша не знал даже, что ощущалось большим предательством: обман, в который он оказался втянут против своей воли — и, сам того не зная, привел Фому к последнему оставшемуся авторитету, фактически подписав Уфе смертный приговор собственными руками; или то, что Лесник — из-за которого Паша последние несколько недель чуть ли не поселился на работе, не ел и не спал почти, и который едва не закопал Пашу в лесу, не спаси его Таня, — оказался родственником Фомы и прибыл в город по его приказу, и убивал — тоже не по своему желанию. Два этих факта чуть не уронили Паше забрало — иначе Фома отделался бы, как минимум, сломанной скулой или челюстью, — но, пока Фома пытался убедить его — и самого себя, что всё сделал правильно, вернув себе власть так, что Петербург умылся кровью, — у Паши было время подумать. С самого возвращения Фомы они провели два дня вместе, практически не отлипая друг от друга, о чем Паша и мечтать не мог все время их сумасшедшей разлуки, держась на бесплотных, как он считал, фантазиях о том, как Лёха снова будет рядом. Но не особо в это верил: Фома натворил таких дел, мстя за убийство Юли, что дорога в родной город — и свою страну — для него была заказана. Однако, как Фома всегда сам говорил «я что-нибудь придумаю» и ведь придумал, пойдя на сделку с Кондратьевым. Такой второй шанс выпадал далеко не каждому, и Паша был не готов разрушить у основания их вновь обретенные с Лёшей взаимоотношения, какими бы они ни были. Поэтому не орал, не ударил и не арестовал, даже не подумав достать наручники. Уехал — а Фома, судя по всему, докатился. Паша не представлял, что у него сейчас происходило с разумом, и есть ли там хоть что-то осмысленное, или мозг отстрелился и ушел в точку, словно ступень ракеты, оставив хозяина разбираться со всем этим беспределом самостоятельно.       — Я не буду тебя бить, чтобы ты выдал самому себе индульгенцию, Фома, — Паша покачал головой — в которой бешеной каруселью крутились все возможные причины, почему Лёша приехал к нему в этом состоянии. С этим срочно нужно было что-то делать: Паша не сомневался, что дикий выплеск энергии пополам с адреналином, на котором Фома держался, скоро иссякнет, и наступит откат.       — Будешь! — короткое слово резануло слух неприятно высокими нотами, и Фома не шагнул даже вперед, а качнулся: его прикосновения обжигали, Паша от неожиданности не сразу понял, что его целуют, что это Фома прижался губами к его губам, схватился за Пашины рукава, сжимая до боли его предплечья даже через пуховик и свитер. Паша ответил ему прежде, чем успел это осознать, собирая металлический привкус с чужого рта. Но Фома сам разорвал поцелуй через долю секунды и не отшатнулся, а остался стоять: так, чтобы Паше не пришлось далеко тянуться — просто поднять сжатую в кулак руку и до хруста костей вмазать Фоме, который чуть повернул голову, подставляя левую щеку.       — Бей же, ну, — голос его упал до шепота, Фому снова перекрыло тиком пополам с крупной дрожью.       — Придурок, здесь люди кругом! — Паша мог только надеяться, что их никто не видел: они стояли вплотную к двери и не просматривались из окон, но оставались случайные прохожие, хотя улица вроде бы была пуста. Паша в два движения нащупал в кармане таблетку ключа и прижал ее к панели, открывая подъезд, куда и запихнул Фому, схватив его за шиворот.       — Ты что творишь? — Паша прижал его к стене, едва за ними захлопнулась дверь, отрезая от внешнего мира, и с трудом сдерживался, чтобы не отвесить Лёше затрещину в попытке привести в себя — но был почему-то уверен, что сделает хуже.       — Ты должен меня ударить, — загнанно повторил Фома, как сломанный магнитофон с заевшей плёнкой, и даже не старался вырваться. — Тогда все будет нормально. Это его рваное «нормально» было произнесено с такой надеждой — на себя ли, Пашу, их хитровывернутую жизнь, — что сам Паша оторопело уставился на него, словно впервые видел: дрожащего, окровавленного, едва ли адекватного сейчас, искренне верившего в собственные слова, словно Пашины кулаки были предметом волшебного взаимодействия и одним хорошим апперкотом или джебом возвращали мир на круги своя. Мир, в котором Фома его поцеловал — в качестве последнего средства, чтобы заставить Пашу себя ударить, но Паша не стал — вот так незадача, — и ответил на поцелуй, был чем-то очевидно новым. И в этой новой вселенной он протянул руку — но не для удара: притянул Фому к себе за шею, второй ладонью обхватил крепко поперек спины, впечатывая подбородком в свое плечо. Для Лёши, дрожавшего, как осиновый лист, это оказалось чрезвычайно интенсивным; весь напряженный, он попытался было отпрянуть, но Паша удержал его силой, грубо — но так, как Фоме это было нужно, — сжал яростно обеими руками, успокаивая его дыхание и сердцебиение, урежая зашкаливающий пульс. Фома не то всхлипнул, не то простонал, когда его начало отпускать: он схватился было за Пашины плечи в попытке устоять на ногах, но колени у него подогнулись — Паша попробовал облокотить его на стену, по которой Фома и сполз на пол. За Пашиной спиной прозвучало единственное применимое ко всему происходящему «господи», произнесенное Таней, вышедшей в подъезд. Немудрено, Паша из квартиры ушел с формулировкой «щас вернусь», а теперь не представлял совершенно, сколько прошло времени с того момента, как он открыл дверь и увидел Фому, который сейчас даже моргал с трудом. **       — Я справлюсь, иди отдыхай, — попросил Паша, ощущая, как проклинает его собственная спина, непривычная к перетаскиванию примерно девяноста килограмм живого веса с первого этажа на третий. Лифт не работал вторую неделю. Фома функционировал, как панель управления, возвращавшаяся к работе после полного шатдауна: дышал — и хорошо; слегка реагировал на Пашу, но не узнавал Таню, мягко смывшую с его лица и ладоней всю кровь, под слоем которой была белая, как мел, кожа, местами очень пострадавшая. На груди и руках у Фомы расцвело несколько синяков, а засохшая намертво кровь была даже у него в ушной раковине, не говоря уже о волосах. Суставы пальцев у него были сбиты так жестоко, что некоторые раны абсолютно точно требовали врачебного осмотра. Паша почему-то был уверен, что у Фомы пострадали и кости левого запястья, судя по нехорошим синякам и отеку. Что — или кого нужно было бить с такой силой — а главное, за что, Паша едва ли представлял.       — Я такое последний раз видела в… — Таня оборвала сама себя, прикусив губу. — Неважно. Но случилось что-то очень плохое. Паша в этом не сомневался, однако выяснить, что именно, так и не смог — пропущенный звонок оказался от Ежова, телефон которого теперь сразу уходил на автоответчик. Фома лежал на диване труп-трупом, его грудная клетка едва вздымалась на каждый вздох, и Паша сел к нему ближе. Вовремя — веки у Фомы дрогнули, приоткрылись, и Паша облегченно выдохнул: на него смотрели нормальным, здоровым, человеческим взглядом тёмно-карих глаз, без плещущегося в них безумия, с одной усталостью. Фома попытался было что-то сказать, но не издал и звука, однако Паша умел читать по губам — Лёша произнес его имя.       — Здесь я, с тобой, — Паша погладил бережно Фому по виску, холодному лбу, подбородку возле пореза в углу рта, позволяя найти себя в пространстве и медленно выплыть из плена собственного вывернутого наизнанку сознания. Фома рвано дернул ладонью, словно приводимой в действие сервомоторами, и дотянулся до Паши сам, провел неловко по его брови, переносице, сполз пальцами на щеку и вниз до губы и уронил руку обратно на диван, снова закрыл глаза. Пашин телефон, переведенный в беззвучный режим, заморгал, оповещая о входящем звонке. Паша осторожно поднялся с дивана и ушел в пустующую Сашину спальню, только там сдвинул зеленую трубку на экране вправо, принимая звонок.       — Фома у тебя? — без прелюдий спросил Толя, болезненно-слабо. Где-то у него на фоне шумели медицинские приборы.       — Да. Что у вас там произошло? Проще было сказать, что не произошло. От чужого рассказа у Паши волосы встали дыбом: Толя закрыл собой Фому, в которого стрелял Лесник. Ежов схлопотал две пули в бронежилет, а Лесника забил до смерти Фома — голыми руками.       — Там такое месиво было, Паш, — если такое говорил Толя, бывший командир СОБРа, повидавший на своем веку немало жести, то место убийства Лесника напоминало, скорее всего, техасскую мазню бензопилой. Или русское изобразительное искусство кулаками, одно другого не лучше. — Две стены, пол. А тела нет. Осталось ли вообще хоть что-то от тела, учитывая состояние Фомы — особенно его рук — сложно было сказать. Все равно было не время выяснять, что он в целом помнил — и куда дел изуродованный труп Лесника. Не съел же он его.       — Разберемся, — привычно пообещал Паша. — Ты сам как?       — Заброневая контузия. Терпимо, бывало хуже. Врач лютует только, мне тут телефон не хотели давать, говорят, отдых нужен.       — Вот и отдыхай. С Фомой все нормально будет. Паша в это не до конца верил, даже если сам себе не признавался, потому что пределы нормального и адекватного у него всякий раз расширялись после того, как с Лёшей в очередной раз что-то происходило. И даже предположить, что будет завтра — и наступит ли оно в первую очередь для каждого из них, — с их жизненным укладом не представлялось возможным. Гадать и пытаться что-то предположить было бессмысленно и глупо, но сделать всё, что можно было во времени настоящем, Паша мог. Домашней аптечкой он давненько не пользовался, поэтому разворошил ее до дна, добывая бинты и лекарства. Фома, кажется, придремал, но снова открыл глаза в ответ на движение рядом с собой и доверчиво протянул руки, под которыми Паша устроил толстое полотенце и начал перевязку. Лёша совершенно точно не пришел в себе полностью, потому что не реагировал почти на залитые антисептиком пальцы, глубоко ссаженные и почти не сгибающиеся — у Паши все внутри сжималось, когда он смотрел на пенящуюся перекись, это не могло быть не больно, но Фома не вздрагивал даже. Туба с заживляющим гелем с антибиотиком влачила свое существование еще с тех времен, когда Пашу тренировал Семенчук, но сейчас оказалась как нельзя кстати. Когда все раны скрылись под бинтами и пластырями, а левую руку Фомы Паша дополнительно плотно перебинтовал, все-таки подозревая, что кости запястья как минимум пошли трещинами, Фома в очередной раз очнулся и заморгал, на перебинтованные пальцы посмотрел так, словно впервые их видел, и попытался было сесть — но не смог.       — Тихо-тихо, давай-ка осторожно, — Паша подставил ему плечо и бережно подтянул вверх, позволяя откинуться на спинку дивана. — Ты как? На вопрос Фома отреагировал с задержкой, словно путь, который преодолевал звук от слуховых рецепторов до коры больших полушарий, у него увеличился вдвое.       — Устал, — пробормотал он, чуть запнувшись посередине слова. — Болит всё. — Фома тяжело провел перевязанной рукой по челке, вырывая слипшиеся от крови волосы. — Мне бы в душ.       — Тебе лежать надо, — попробовал было уговорить Паша, но Фома, даже измученный и со скрипом соображающий, был непреклонен.       — Не хочу в крови спать, — выговорил он — и в этом Паша его понимал.       — Ладно, — Паша сосредоточенно нахмурился, потер переносицу. — Сейчас тебе воду наберу в ванну, ты все равно стоять не сможешь. Такой ответ вполне удовлетворил Фому, сползшего по дивану так, чтобы лежать, но выше, головой на подлокотнике, и снова смежившего веки; оставаться в сознании — даже столь мутном, — ему было явно непросто. Затея с мытьем ощущалось как потенциально слишком травмоопасное мероприятие, но тут у Паши было два варианта: либо он организует это в самом лучшем виде, как только может, либо Фома все равно своего добьется — и хорошо, если не убьется при этом. Набирать ванну Паша обычно считал почти медитативным занятием, но только не сегодня: он десять раз проверил, что убрал все возможные колюще-режущие предметы в шкафчик под раковиной — Фома вроде бы более-менее себя осознавал, но проверять степень его адекватности хотелось меньше всего; убедился, что вода именно теплая, не горячая и не холодная, и занимает едва ли половину всего объема ванны, снижая риск случайного утопления. Последний раз Паша так переживал лет восемнадцать назад, когда первый раз самостоятельно купал сына. Фома сейчас от младенца отличался ограниченной вариативностью движений и бесконечной упертостью, а уж в плане непредсказуемости мог и дать фору.       — Ну что, пойдем? Или полежишь? — Паша в целом рассчитывал, что Лёша успел заснуть достаточно крепко, чтобы не услышать вопрос, но зря — Фома вместо ответа схватился за Пашу, чуть его не уронив, и попробовал подняться. С третьего раза и такой-то матери он стоял на ногах, покачиваясь, и в большей степени за счет того, что Паша подпирал его собой. Дорога от дивана до ванной, на прохождение которой обычно тратилось не больше минуты, в этот раз заняла, по ощущениям, втрое дольше. Паша хотел устроить Фому на борте ванны и помочь раздеться, но тот вдруг возмутился, насколько хватило сил — не сказал даже в голос, а прошелестел «я сам» — большая часть его веса при этом приходилась на Пашу, смирившегося со своей ролью не то банального костыля, не то одного из атлантов, сбежавшего из Нового Эрмитажа.       — Ага, да. Конечно. Сам, — Паша в конечном счете прислонил его спиной к раковине и взялся расстегивать последние пуговицы рубашки. Фома все равно не справился бы своими несчастными пальцами, мелкая моторика сегодня не входила в список доступных ему возможностей. Руками он держался за Пашины плечи, и каждое касание Паша почему-то воспринимал так же остро, как и поцелуй до этого, хоть и старательно гнал неуместные мысли, пока раздевал Фому. Под пальцами упруго перекатывались сильные мышцы, Лёша регулярно тренировался в зале и выглядел так, словно тело его было вырезано из мрамора античным скульптором. Паша застопорился на его белье, старательно не опуская взгляд вниз — потому что красивый, да, все равно: со свисающими на лоб засохшими окровавленными прядями, расписанный синяками, с руками в повязках и пластырях и чрезвычайно сомнительным самочувствием: моральным и физическим. Фома словно почувствовал все его мысли и сомнения и опустил одну руку вниз, неуклюже справился со своими трусами сам, Паша помог ему только вышагнуть вперед и забраться в ванну, не намочив при этом бинты. Фома одними губами произнес «спасибо», чуть расслабляясь в теплой воде. Паша хотел было сесть рядом с ним, но оглянулся и понял, что его гениальное планирование дало сбой: полотенца были, чистой одежды не наблюдалось. Паша чертыхнулся — бросать Фому одного там, где было и мокро, и скользко, не хотелось абсолютно и легко могло повлечь крайне неприятные последствия. Но.       — Я сейчас вернусь. Не вставай только, вообще не шевелись, — велел он, надеясь, что Фома хоть где-то себе не враг и не захочет разбить голову о кафель, дождался если не кивка, то едва заметно поднятых и опущенных век — немое «хорошо», и пошел за вещами. Пришлось не шуметь и не включать свет, Таня уже спала — этому Паша был благодарен, что она послушала его и не стала больше помогать. Ему было привычно прогонять посторонних — пусть даже свою жену, — когда что-то случалось с Фомой. Для кого он это делал — для себя или для Лёши, который ненавидел показывать слабость кому-то, кто не был Пашей, да и Паше-то едва ли, он не до конца понимал, но с годами это превратилось в неписанный закон. Сейчас Паша как можно тише перебирал одежду: главной загвоздкой оказалась их разница в росте, и любые Пашины штаны были бы Фоме коротки — но на одну ночь годились, зато обнаруженная синяя футболка должна была подойти — так как самому Паше была великовата. Он поймал свое отражение в большом зеркале в свете уличного фонаря: кофта с длинными рукавами, в которой он был, оказалась безнадежно уделана, в полумраке пятна на ней выглядели глубоко чёрными, и Паша осторожно снял ее, оставаясь в домашних брюках. Хотел было достать с полки что-то чистое для себя, но вдруг понял, что из ванной подозрительно не доносилось ни звука, ни плеска, не шумела вода. Паша в три широких шага оказался возле двери и как-то забыл постучаться, сразу открыл — в своей квартире ведь. Фома сидел в порозовевшей воде, подобрав ноги и откинув голову на бортик, слишком большой и высокий для этой старой чугунной ванны, устроил перевязанные руки повыше, чтобы не намочить случайно бинты. Чужая нагота и тот факт, что сам Паша был полураздет, теперь ничуть не волновали: очень вовремя вспомнилось, что они с семи лет в одной раздевалке спортшколы переодевались, чего там друг у друга не видели ещё. Чистые вещи Паша сложил ровной стопкой на стиральную машину и присел на колени возле ванны с отчетливым хрустом суставов, на который Фома приоткрыл один глаз, но даже не старался пошевелиться. Взгляд у него бесцельно плавал по стенам, по потолку, ни на чем не фиксируясь.       — Давай помогу, — Паша предложил это, уже сняв душевую лейку с кронштейна поближе к себе. Все равно Лёша не смог бы сделать ничего, не намочив повязки, но тыкать в его беспомощность совсем не хотелось. — А то ты заснешь, еще захлебнешься. И да — не хватало им только очередной смерти. Фома не отреагировал никак, но и не протестовал, пока Паша очень осторожно вымывал запекшуюся кровь из его волос, зачесывая их назад пальцами. На затылке у Фомы обнаружилась приличная шишка — видимо, Лесник успел приложить. Касаться Лёши так было странно, Паша успел уже забыть, как ощущается под пальцами чужая кожа, в которую он сейчас бережно втирал свой стандартный мужской гель для душа «двенадцать в одном» с можжевельником и морской солью, одинаково пригодным для мытья всего подряд: от людей до пятен ракетного топлива и разлива мазута.       — Хватит тебе, — решил Паша, когда на Фоме больше не было и следа чужой — и его — крови, и последние минут пятнадцать они провели в мягкой тишине, нарушаемой только льющейся из крана водой; Пашина ладонь была сжата перебинтованными пальцами, а сам он гладил нежно Фому по влажной коже незамысловатым рисунком, и Лёша отчетливо начал засыпать, убаюкиваемый мерными движениями. Из ванны он выбрался не без Пашиной помощи — в основном с ней, и уже не рвался сделать что-то сам: ждал терпеливо, пока Паша осторожно даже не вытирал его, а промокал, бережно обходя все шрамы и свежие синяки, и аккуратно одевал: штаны действительно заканчивались чуть выше щиколоток, футболка оказалась впору — и к Фоме точно вернулось нормальное восприятие болевых ощущений — продеть его руки в рукава оказалось мучением, особенно левую, которую Лёша прижал к груди и на Пашу смотрел так, словно это он был виновником травмы.       — Сейчас таблетки найду, легче будет, — извиняющееся пообещал Паша, судорожно вспоминая, где у него лежит нечто сильнее банального нурофена. Искать, к счастью, не пришлось: на кухне успела похозяйничать Таня, оставив на столе рецептурное обезболивающее из своих запасов, в облатке, прижатой тарелкой с печеньем. Из холодильника исчезла открытая бутылка — тут уже сам Паша хотел оскорбиться: последнее, что было нужно Фоме, так это залить алкоголем свой недопсихоз — чтобы утром он просто не встал, и хорошо, если не отъехал бы с шестой бригадой. Где им обоим ночевать, вопрос не стоял: в Саниной комнате была совсем узкая односпальная кровать, зато диван на кухне раскладывался — чуть ли не в прошлом столетии Паша в последний раз его целиком раздвигал, поэтому теперь старательно кряхтел, возясь с заедающим от неиспользования механизмом. За его спиной Фома тихо хрустел печеньем, больше крошил, конечно, чем доносил до рта, просто чтобы зажевать болеутоляющие, морщась от горечи. Несколько дней назад он тоже сидел у Паши на кухне, в идеальном костюме, гладковыбритый, с дорогим коньяком и подарком в честь свадьбы, на которой не был, и старался помириться — на что Паша его просто выгнал, а подаренные ключи от чего-то там на триста квадратов отправил в полет из окна. Это словно было в другой вселенной: того пышущего силой ясноглазого Фому как будто подменили, оставив ссутулившегося, вымотанного и страдающего от боли Лёшу, чуть не утратившего разум после того, как он едва не получил пулю снова и жестоко убил стрелявшего. Последний пункт Пашу ни капли не смущал, оставался голый профессиональный интерес — где же все-таки тело, и присутствовала некоторая уверенность, что этого он не узнает. Фома умел хранить свои тайны. Стелить постель для них двоих оказалось приятно, несмотря ни на что: как давно забытое, но почему-то греющее чувство, последний раз они так спали сразу после воскрешения Фомы, на кровати, правда. Диван в качестве спального места требовал дополнительных усилий: Паша бросил сначала пару одеял, сглаживая неровности и бугры — давно пора было выключить внутреннего еврея и давившую жабу и поменять дышащую на ладан мебель, — сверху простынь, на которую неловким комком упал Фома и сдвинулся поближе к спинке: они всегда так спали, если ночевали вдвоем, но кто-то один был ранен или болен, чтобы пострадавшая половина их странного тандема случайно не скатилась ночью на пол. Паша выключил верхний свет и лег рядом с Фомой, накрыл его одним одеялом и набросил сверху край своего, устроил комковатую подушку удобнее под щекой и даже начал засыпать, когда вновь оказался разбужен.       — Паш, — голос у Фомы был чуть слабый, как будто неуверенный, но самый обычный; он попробовал приподняться на локте, но поврежденная рука подвела, и Лёша просто подтащил самого себя ближе, чуть ли не к Пашиному носу.       — Чего ты? — Паша безотчетно погладил его по шее сбоку, по уху, провел тыльной стороной ладони над бровями в попытке разгладить собравшиеся напряженные морщины.       — Прости меня, — жарко выдохнул ему в лицо Фома, глаза у него были больные. И не сказал, за что: за убийства, за то, что втянул в поиски Уфы, или за то, что притащил в городе Лесника, но просил прощения искренне, как когда-то слабо выговорил «за Юльку прости». А потом умер у Паши на руках. Вернее, Паша так думал. Пережив такое, он был готов простить Фоме всё, даже устрой он конец света в масштабах одного города, не то, что какого-то там Уфу и гору трупов остальных авторитетов.       — Прощаю, — что угодно, о чем бы Фома ни говорил, теперь это было неважно. Паша сгреб его обеими руками и прижал к себе, заякоривая. Ночь прошла тревожно, Фома очень беспокойно спал, ворочался и вздрагивал, стискивал одеяло в перевязанных пальцах — чего не было раньше, обычно отдыхал он в такой статичной позе, что можно было перепутать и в гроб положить. Причина этому нашлась, когда чуть дурной от усталости Паша тронул его лицо: под ладонью была неприятно горячая щека, чуть выше — слезящиеся глаза и влажный от пота лоб. С этим точно нужно было что-то делать, но разметавшийся во сне, как огромный осьминог, Фома не был намерен выпускать Пашу с дивана, вцепился в него всеми конечностями, и Паша сдался, понадеявшись, что до утра с Лёшей от лихорадки — не от болезни, это была реакция на стресс и травму, — ничего страшнее уже случившегося не произойдет. Таня, кажется, приходила, поправляла одеяла им обоим, Паша помнил ее «у тебя температура высокая», негромко сказанное Фоме — тот вроде бы пробормотал «само пройдет» и теснее прижался к Паше, подкатившись к нему под бок. Пашу бессовестно выдернул из сна бессердечный будильник. Вторая половина дивана пустовала, уже успев остыть, и Паша подгреб к себе подушку, все еще хранившую запах Фомы, и уткнулся в нее носом, не успев задуматься. Родной, привычный запах мгновенно успокаивал, подтверждая, что Фома здесь действительно был, что вся эта ночь случилась на самом деле, а не привиделась.       — Он рано уехал, — негромко произнесла Таня где-то рядом. Паша медленно поднял голову, словно ничего и не было, и не вжимался он лицом ни в какую подушку. Актер из него был так себе. То, что Фома свалил, не успев толком прийти в себя — ожидаемо, но неприятно. И нервировало.       — Уехал? Куда, не сказал? — Паша дотянулся до телефона, попробовал набрать Фому, но с первых гудков роботизированный голос сообщил ему «абонент находится вне зоны действия сети или временно недоступен». Режим радиомолчания раздражал.       — Ничего не сказал. Я просила хотя бы тебя дождаться, предлагала разбудить, но он…       — Слушает только себя, — закончил Паша и вздохнул. Оставалось надеяться, что Фоме хватит ума позаботиться о себе, не соваться в сомнительные места без охраны и доехать до врача. Желательно не только травматолога, но и до мозгоправа — такой срыв мог стоить жизни. Даже среди Пашиных коллег, ко всему привычных, не все справлялись, но преимущественно предпочитали бухать. Преимущественно, потому что Паша был на трех похоронах — причиной которых дважды стало табельное оружие, и один раз петля, — и потерять от такого Фому, только чудом не погибшего от рук Лесника и слегка съехавшего крышей, потом непонятно как не разбившегося на машине и невероятным образом добравшегося до Паши, было чудовищно страшно. Восстанавливать сгоревшие мосты не хотелось, да и было бы слишком затратно, но вот в строительство новых стоило вложиться по максимуму — первая опора уже была, Паша не мог перестать прокручивать в голове короткий исступленный поцелуй с привкусом крови и безумия; поэтому на всякий случай засунул поглубже все свои «тебе в этом доме не рады» и «видеть тебя здесь не хочу», чтобы не вылезли случайно при следующей встрече с Фомой, открыл сообщения и напечатал «может встретимся, выпьем?». И нажал «отправить». Оставалось дождаться заветного «Абонент снова в сети». fin.