Интервью

Юрий Дудь, человек с лицом, которое будто знало все мировые тайны, но решило оставить их при себе, сидел в своей студии на окраине Москвы. Студия была обшита серым войлоком, который поглощал звуки, как черная дыра, а софиты над головой грели так, что Юрий иногда мечтал сбрить свою фирменную щетину, чтобы не потеть, как в бане. Его кепка, неизменный атрибут, чуть съехала набок, а глаза, острые, как лезвие, скользили по собеседнику — молодому журналисту, чья рубашка была застегнута на все пуговицы, а в руках дрожал блокнот, исписанный вопросами, которые он явно репетировал перед зеркалом. Юрий любил такие интервью. Не потому, что вопросы были гениальными — они редко такими бывали, — а потому, что в них всегда находилось место для чего-то неожиданного. Он сидел, слегка откинувшись в кресле, с той самой полуулыбкой, которая заставляла гостей нервничать, будто он уже раскопал их детские дневники. За окном студии Москва шумела своим серым, асфальтовым гулом: машины сигналили, где-то орал клаксон, а в соседнем дворе дворник лениво сгребал листья, проклиная осень. Внутри же было тихо, только камеры жужжали, фиксируя каждое движение Юрия, словно он был не просто блогером, а экспонатом в музее современности. Журналист, которого звали Артем (хотя Юрий уже забыл его имя, потому что имена гостей для него были как одноразовые стаканчики), явно старался быть оригинальным. Он начал с банальностей: про блогерство, про цензуру в интернете, про то, как Юрий выбирает героев для своих интервью. Дудь отвечал на автомате, кидая остроумные фразы, которые потом разлетятся на цитаты в твиттере. Но в воздухе витало предчувствие, что разговор вот-вот свернет в какую-то странную колею. Артем, почуяв, что теряет внимание, решил зайти с козырей. Он откашлялся, поправил очки и, с видом человека, который сейчас выдаст сенсацию, спросил: — Юра, а вот скажи, ты же наверняка пересекался с кучей звезд нулевых. Знаешь Диму Билана? Ну, там, «Ночной хулиган», Евровидение, вся эта движуха? Студия замерла. Оператор за камерой приподнял бровь, звукорежиссер, жующий бутерброд в углу, чуть не подавился. Юрий медленно наклонился вперед, его глаза сузились, а уголки губ дрогнули, как будто он только что вспомнил анекдот, который нельзя рассказывать в приличной компании. Он поправил кепку, сделал паузу, такую длинную, что Артем начал ерзать, и наконец выдал: — Диму Билана? Не, не знаю. Знаю только Диму Еблана. Тишина в студии стала осязаемой, как будто кто-то выключил не только звук, но и сам воздух. А потом Юрий заржал. Это был не тот сдержанный смешок, который он иногда позволял себе в роликах. Это был хохот, который вырвался из него, как лава из вулкана, — громкий, раскатистый, с хрипом и присвистом. Он схватился за живот, сполз с кресла на пол, лупя кулаком по войлоку, который глушил удары, но не его смех.  — Дима... Еблан! — выдавливал он, задыхаясь, и каждое слово только подстегивало новый приступ. Артем, красный, как светофор, пытался что-то сказать, но его голос утонул в этом звуковом катаклизме. Оператор, забыв про камеру, начал хихикать, а звукорежиссер уронил бутерброд и уставился на Юрия, как на человека, который только что открыл портал в параллельную реальность. И тут началось странное. Смех Юрия, казалось, заразил саму студию. Микрофон на столе заискрил и вдруг выдал эхо: «Ха-ха, Еблан!» Софиты замигали, как в дешевом хорроре, а на монтажном мониторе вместо обычного интерфейса появилась фотография Димы Билана, но с подписью, выведенной кислотным шрифтом: «Верховный Еблан Вселенной». Юрий, увидев это, зашелся еще сильнее. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись, а смех превратился в какой-то первобытный рев, будто он стал проводником для абсурда, который копился в мире годами. Он уже не сидел, а лежал на полу, хрипя и утирая слезы. Стены студии начали дрожать, как будто войлок не выдерживал напора этого хохота. Из трещин в полу полезли крохотные фигурки, похожие на Билана, но с клоунскими носами и в черных фуражках с эмблемой в виде консервной банки. Они маршировали по студии, напевая: «Ночной еблан, я ночной еблан!» Юрию привиделось, что за окном Москва превратилась в гигантский цирк: машины сигналили в ритме его смеха, а дворник, бросив метлу, танцевал под невидимый гимн, размахивая флагом с надписью «ХА-ХА». Его сердце колотилось, как барабан, готовое лопнуть. ...«Юра, хватит, ты щас сдохнешь!» — заорал оператор, но его голос потонул в хохоте, который уже не был просто смехом, а каким-то звуковым монстром, пожирающим реальность. Юрий Дудь, лежа на полу студии, хрипел, пытаясь вдохнуть, но каждый новый приступ смеха выдавливал из него остатки воздуха. Его кепка валялась рядом, а глаза, полные слез, видели, как мир вокруг превращается в абсурдный кошмар, пропитанный шизофреническим заговором. Стены студии начали покрываться трещинами, из которых, как из порталов, полезли провода, сплетаясь в надписи: «ЕБЛАН — ЭТО КОД». Крохотные фигурки, похожие на Диму Билана с клоунскими носами, маршировали по полу, но теперь у каждого на груди была нашивка с буквами «ХХ», а в руках — микрофоны, из которых доносился механический голос: «Смех — оружие. Подчинись порядку.» Юрий, задыхаясь, увидел, как на монтажном мониторе появляется схема: консервная банка, раскрываясь, выпускает рой винтиков, которые складываются в гигантскую свастику, но вместо креста она пульсировала ухмылкой кота с одним ухом. В его голове зазвучал голос, низкий и металлический, как будто кто-то говорил через старый радиоприемник: «Ты активировал протокол „Ха-ха". Дима Еблан — ключ к Абсурду. Ты — винтик в плане.» Юрий попытался заорать, но вместо крика вырвался только новый взрыв хохота. Он увидел, как за окном Москва растворяется: машины превращаются в консервные банки, из которых лезут коты в фуражках, а дворник, теперь с лицом Димы Билана, дирижирует армией ворон, каркающих «Еблан! Еблан!» в ритме марша. Софиты над головой взорвались искрами, и в их свете Юрию привиделся Главный Еблан — гигантская фигура, сотканная из света и смеха, с лицом, которое менялось от Билана к коту, а потом к его собственному отражению. Фигура указала на него пальцем и сказала: «Ты смеялся — ты наш.» В этот момент микрофон на столе ожил и запел «Ночной хулиган», но слова были искажены: «Ночной еблан, я твой план!» Юрий, уже на грани, почувствовал, как его сердце превращается в шестеренку, а кровь — в ржавое масло. Он увидел, как вся студия сворачивается в точку, будто реальность засасывает в черную дыру абсурда. Последнее, что он успел подумать: «Это не шутка, это заговор.» Его смех оборвался, и он рухнул, замертво, с улыбкой, застывшей на лице, как будто он стал частью вечной шутки.