2. Поцелуй в засос — похуй, что мы не знакомы.
8 июля 2025 г., 13:39
Яна
Старый корпус университета, где находился психологический факультет, встретил Яну облупившимися стенами, словно потрескавшейся кожей давно забытого существа. Длинные коридоры тянулись бесконечной перспективой, в каждом эхом отдавался стук её каблуков – ритмичный, немного неуверенный. Запах дешёвого кофе из автомата на первом этаже, приторно-сладкий и немного едкий, смешивался с пыльным ароматом старой древесины и неизъяснимым духом университетских лет. Двадцать минут до начала пары – целая вечность, проведённая на подоконнике. Яна наблюдала за жизнью, кипевшей во дворе. Студенты курили, смеялись, их голоса доносились приглушёнными, словно из другого измерения. Никто её не знал. И это пугало, да, но в этом страхе скрывалась и странная, освежающая свобода. Катя Виноградова, староста, всплыла из коридорной суматохи, словно яркий маяк в тумане неопределённости. Её улыбка – быстрая, энергичная, заразительная – разрядила атмосферу неловкости. — Привет! Ты Яна Лукшис – новенькая? — Привет. Да. — Я – Катя, староста, — девушка вынула из папки с новым журналом листок. — Вот список предметов этого семестра. У нас всё чуть по-другому, чем, наверное, было у тебя раньше. Держи. — Спасибо, — Яна осторожно приняла лист, пробежавшись глазами по дисциплинам. Катя была бойкая. Смотрела на Яну чуть свысока — не со зла, просто хотела сразу расставить роли. — Ты откуда вообще? — Виноградова присела на подоконник рядом с Яной. — Из Владимира, — ответила Яна спокойно. — О, это классно! Ты, если что, спрашивай обо всём. Мы тут не кусаемся. Вон, Алина и Полина — тоже новенькие, но уже влились. Яна кивнула, но не двинулась ни к Алине, ни к Полине. Пока — рано. Пока — хочется тишины. Катя вела её по лабиринту коридоров, словно по секретной тропе. Её быстрый поток слов, скачки с темы на тему, напоминали бурный ручей, увлекающий за собой. Яна шла рядом, слушая, кивая, изредка вставляя своё слово. Аудитория – место, где переплетались психодиагностика и «всякая трешня», как выразилась Катя. Несколько человек, застывших в различных позах сосредоточения или безделья: зевающие, рисующие, углублённые в миры мобильных игр. — Народ, — громкий голос старосты моментально оторвал студентов от личных дел, — это Яна. Перевелась к нам с другого вуза. Третий курс, всё как у нас. — Привет, – прозвучало из глубины аудитории. — Привет, – ответила Яна, садясь за первый свободный стол у окна. Тетрадь лежала перед ней нетронутая. Яна наблюдала. Яркие и серые лица, девушки и парни. Рыжая девушка в толстовке с хаски, словно приручившая северную бурю, парень с зелёными наушниками, погруженный в свои миры, девушка с огромным кольцом в носу, как будто пронзившим пространство, а не хрупкую дамскую ноздрю. Все были чужие. Но уже свои между собой. Оно и понятно: третий год вместе. Их взгляды – не злобные, а просто любопытные: «Новенькая. Всё ясно». Пара прошла в тумане лекторских слов, быстро перескакивающих с темы на тему. Яна записывала, слушала, впитывала. И только потом, уже в коридоре, Катя подмигнула, предупредив: — Не бойся. Тут все нормальные. Главное – не начинай с Сашей спорить. Он местный гений и придурок одновременно. — Спасибо, что предупреждаешь, – усмехнулась Яна. — Я ж староста, – подмигнула Катя. – Если что – зови. Помогу. Шум коридоров окружил её, словно волны. Кто-то бежал, кто-то обнимался, кто-то спорил. Яна шла сквозь это тихо, настороженно, но уверенно. Первый учебный день пролетел будто в мутной воде. Пары — несложные, но непривычные. Преподаватели — в большинстве своём, суровые. Много новых лиц, имён, терминов. Только ручка, конспект, и попытка держать осанку. Чтобы не выглядела потерянной. Во второй половине дня Яна пошла в библиотеку: взять необходимые в данном семестре учебники. Забилась между полками, в разделе по клинической психологии, выбрала себе пару книг и села в уголке полистать, оценить, какими данными дышит новый универ. Яна шла домой через парк. Листья ещё не начали желтеть, но воздух уже вовсю пах осенью. На скамейке сидела пара — парень гладил волосы девушке, что-то ей шептал, а та смеялась звонко, рассыпаясь в воздух. Яна не завидовала. Просто заметила. Придя домой, первым делом Яна заварила себе чай. Все слишком хотят казаться. Быть, наверное, сложнее. У меня будет своя скорость. Без обязательных улыбок. Хочу просто делать то, ради чего сюда приехала. И да, пусть меня пока никто не знает. Я и не обязана нравиться. И пора бы уже… Отпустить свою манию. — Привет, солнышко! — раздался из прихожей голос мамы, вернувшейся с работы. — Как твой первый день в университете? Все хорошо? Яна попыталась выдавить из себя улыбку. — Привет, мам! Да, все нормально. — Нормально? — переспросила мама: она ведь помнила, сколько раз Яна говорила ей, что этот университет лучше прежнего. — Только нормально? Я надеялась услышать восторженные отзывы! Ну рассказывай, как тебе новый факультет, преподаватели? С одногруппниками познакомилась? Яна замялась, не зная, что ответить – странно судить по первому дню. — Факультет… Интересный, — начала она, стараясь говорить как можно ровнее. — Преподаватели… Вроде бы хорошие. Сильные. С одногруппниками пока особо не общалась. — Почему? — насторожилась мама. — Ты же у меня такая общительная! Что-то случилось? Яна вздохнула. — Да нет, ничего особенного, — отмахнулась она. — Просто тревожилась немного. Первый день все-таки. — Первый день всегда сложный. Ну ничего! — Виктория Олеговна присела на диванчик в кухне. — Сейчас быстро втянешься! Девушка лишь мягко кивнула. Обязательно втянется. И чтоб без всяких историй.Максим
Первый учебный день. Эхо собственных шагов в пустом зале. Смех студентов. Он смотрел на них, как чужой. – Добрый день. Стрельцов. Максим Эдуардович. Ваш новый преподаватель физкультуры. Правила простые: ходить в форме, не открывать рот без надобности и не пользоваться телефоном во время занятий. Так начался его второй круг. Без гимна. Без флагов. Без трибун. Снизу. С нуля.Май 2015
Зал гудел, но для Максима этот гул был глухим, будто доносился из-под воды. Трибуны, обычно взрывающиеся ликованием после побед, сегодня казались безмолвными, застывшими в оцепенении. Пустота, выжженная поражением на Чемпионате мира, пронзила его насквозь. Серебро – это не золото. Серебро – это горечь неудачи, приправленная презрением. Он стоял на льду, окруженный полупрозрачной дымкой испарений, чувствуя себя чужим, изгоем в этом мире, который когда-то боготворил его. Не оправдал ожиданий. Провалили. Всё. Это конец. Конец. Это слово, пронзительно-холодное, как ледяной ветер, застряло в горле, раздражая и не давая дышать. Запах пота и адреналина выветривался из раздевалки медленно, словно признавая поражение вместе с командой. Максим сидел на лавке, уставившись в грязный линолеум, и чувствовал, как остатки былой энергии утекают сквозь пальцы. Тишина давила сильнее, чем крики трибун, которые еще несколько часов назад приветствовали его имя. Сейчас там, за стенами арены, царила другая атмосфера: злорадства, разочарования, поиска виноватых. Проиграли. С треском, с позором. Чемпионат мира, который все пророчили им в карман, обернулся ледяным душем. Сначала со счетом на табло, а теперь – и в реальности. Дверь распахнулась, впустив в полумрак раздевалки два силуэта, одетых в строгие костюмы, которые больше подошли бы для банковского офиса, чем для хоккейной арены. Чиновники из Федерации. Казанцев и ещё кто-то. Локтев не пошёл – наверное, уже умер от инфаркта. Их лица были непроницаемыми, как лёд. — Максим Эдуардович, можно вас на пару минут? – голос Казанцева звучал неестественно мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Максим поднял голову. Смотреть в глаза этим людям было противно. Он помнил их улыбки после побед, их похлопывания по плечу, их обещания золотых гор. Сейчас в их взглядах не было ничего, кроме холодной расчетливости. — Я слушаю, — прохрипел Максим, чувствуя, как в горле застрял ком. Вадим Юрьевич обошел лавку и сел напротив, сложив руки в замок. Второй чиновник, молчаливый и плотный, остался стоять у двери, словно телохранитель. Давление чувствовалось физически. — Игра была… Не лучшей, — начал Казанцев, подбирая слова. – Федерация возлагала на вас большие надежды. Мы все верили в победу. Максим усмехнулся. — Верили? Это Вы сейчас говорите? — он почувствовал, как в груди зарождается гнев. — Что ж, теперь можете торжествовать вместе с Локтевым. Слили. Вадим Юрьевич сохранял спокойствие. — Не надо передергивать, Максим Эдуардович. Мы прекрасно понимаем, что работа тренера – это огромная ответственность. Но ответственность предполагает и… Последствия. В голосе его появилась отчетливая угроза. Максим знал, что сейчас последует. Слова, которые разрушат все, чему он посвятил жизнь. — Совет Федерации скорее всего примет решение… — он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом. – Отстранить вас от должности главного тренера сборной. Слова ударили, как шайба в лицо. Максим почувствовал, как в голове зашумело, как по телу пробежала волна холода. Он ожидал этого, но всё равно не был готов. — На каком основании? – выплюнул Максим, сжимая кулаки. — Результат, Максим Эдуардович. Только результат. Общественность требует перемен, спонсоры недовольны. Мы не можем игнорировать эти факторы. — Значит, результат важнее всего? А как же годы работы, выстраданные победы, преданность команде? Это все ничего не значит? Казанцев пожал плечами. — В большом спорте никто не помнит вчерашние заслуги. Здесь важен только сегодняшний день. — И кто будет новым тренером? – спросил Максим, стараясь сохранить спокойствие. — Это пока не решено, — уклончиво ответил Иванов. – Но могу Вас заверить, мы найдем достойную замену. Максим поднялся с лавки. Он чувствовал, что еще немного, и он просто сорвется. В этой тихой, холодной раздевалке назревал взрыв. — Ясно. Что ж, спасибо за доверие, — сказал Максим, стараясь вложить в свой голос максимум сарказма. — Максим Эдуардович, не надо так реагировать. Решение ещё не принято. Мы высоко ценим Ваш вклад в развитие хоккея. Мы уверены, что Вы еще сможете проявить себя, — Казанцев попытался смягчить тон. – Федерация готова предложить Вам… другую должность. В детско-юношеском спорте, например. Предложение звучало как оскорбление. Максим с презрением посмотрел на куратора сборной. — Благодарю, но не нуждаюсь. Он вышел из раздевалки, оставив чиновников одних. Ледяной ветер ударил в лицо, словно давая понять, что жизнь, к которой он привык, закончилась. Он больше не тренер сборной, не национальный герой, не человек, чье имя произносится с уважением. Он – просто Максим, обычный мужик, которого выкинули на обочину истории. На пресс-конференции ему задавали вопросы, но Максиму казалось, что его голос утонул в этом гудящем океане обвинений и ожиданий. Лица журналистов, остро сфокусированных на его лице, казались масками, лишенными эмоций, только жестокая готовность разорвать на куски. Он видел их намерения, чувствовал их зубы, готовые вцепиться в его горло. Последовало бесконечное расследование, собрание за собранием в офисе Федерации хоккея. Его окружили чиновники, лица которых были бледны и бесстрастны, как маски смерти. Они говорили о репутации, о потерянных спонсорских деньгах, о необходимости избавиться от "балласта". Их слова были холодны и рациональны, лишены какой-либо эмоциональной окраски, как отчет о списании неликвидных товаров. Он пытался объяснить, защититься, сказать, что это не его вина, что команда играла на износ, что он выложился на сто процентов, но его слова тонули в непроницаемом болоте бюрократической машины. Казалось, что они уже приняли решение, задолго до того, как он появился в этом кабинете, задушив его же профессионализмом и славой. Его увольнение прозвучало как приговор. Словно с легкостью отшвырнули использованную вещь. Карьеру, репутацию, доходы — все смели с лицом земли, оставив пустоту и горькое ощущение потери. Он вышел из здания Федерации, закрыв за собой дверь в тот мир, который он знал, чувствуя, что остался один, с разбитым сердцем и полной безнадежностью. Его будущее было белым, пустынным листом – чистым и ужасающе пустым. И вот теперь он – перед кучкой двадцатилетних идиотов, не помнящих, как зовут их родителей, не то, чтобы помнить его – Стрельцова – легенду.Кира
«Радио» пульсировало обычной ночной жизнью: светом, дымом, басами, встряхивающими внутренности. Время здесь растворялось, оставались только звуки, тела и привкус алкоголя на языке. Кира вошла около полуночи – позже, чем планировала, и одна. Тревожный знак: она редко бывала в клубах в одиночестве. Но Аля в последний момент сбежала: — Бывший там будет. Сама понимаешь, — робко пожала плечами подруга. Кира не понимала. У неё тоже был бывший, и даже не один, и он тоже бывал здесь. Но ей хотелось… Не думать. Просто отдохнуть перед тяжёлым семестром. Короткое платье с открытой спиной – проверенный способ отвлечься, распущенные волосы, которыми с лёгкостью можно закрыться, – чтобы никто не увидел, как она раскисает. Электронная сигарета, клубничный пар – детство, которое никак не хочет заканчиваться. Бармен кивнул: — Как обычно? — Сегодня – жёстче, — прохрипела она. – Что-нибудь, чтобы стереть память. Пока он готовил коктейль, Кира осматривала зал. Всё как всегда: накачанные парни с пустыми глазами, девушки, для которых хайлайтер – вызов судьбе. И он. Он был не в своей тарелке. Не растерян, а слишком уверен в себе для этого места. Мужчина, не мальчик. В чёрной футболке и тёмных джинсах, он сидел на высоком стуле у края барной стойки, словно заранее выбрав самое удобное место. Спокойный. Молчаливый. Отстранённый. Он не искал никого, не сканировал толпу. Просто пил виски и слушал музыку, как будто это был джаз-клуб, а не танцпол с диджеем, вопящим в микрофон. Кира получила свой «драйв-бум» — тройной ром, клубника, лёд – и подошла к нему. Он заметил её. Её невозможно было не заметить: она шла уверенно, как по сцене, хотя внутри всё дрожало. — Потерялись? – спросила она, садясь рядом, не спрашивая разрешения. — Нет, — он повернулся к ней, чуть боком. Глаза – стальные, с какой-то усталой теплотой. – Просто наблюдаю. — И что видите? Он помолчал, вглядываясь в неё, как будто не торопился. И в этом было что-то странно притягательное. — Людей, которым очень не хочется находиться в одиночестве по вечерам, — наконец ответил он. Кира едва заметно улыбнулась. — Это Вы про меня? Он слегка склонил голову. — Вы одна. Пьёте быстро. Но смеётесь громко. Да. — Вы психолог? — Тренер. — Физрук? — Что-то вроде. Кира фыркнула и допила половину бокала. Он коснулся её стакана. — Хватит. — О, началось… — Совет. Не из-за морали. А из-за вкуса: следующий будет мерзкий. Он улыбнулся. Едва заметно. И она сдалась. — Ладно, учитель жизни, пошли танцевать. Он встал без слов. Протянул руку. Её тонкая рука, с кольцом на большом пальце, легла в его. На танцполе всё изменилось. Его рука – тяжёлая, тёплая, уверенная – легла ей на талию. Он двигался в ритме, но не как мальчишки – не рвано, не на показ. Плавно. Сдержанно. Как мужчина, знающий, что делает. Он не приближался слишком близко. Но между ними искрило. Она положила руки ему на плечи – и расстояние исчезло. Когда музыка сменилась на медленную, они остались на танцполе. Кира, вся в жару и дыхании, он – с ледяной уверенностью. Медляк – дело интимное. Особенно – под градусом. — Как Вас зовут? – он наклонился. — Угадайте, — прошептала она. У неё чаще спрашивали документы, но не имя. Поэтому поиграть с новым знакомым было весьма увлекательно. Он посмотрел ей в глаза, пытаясь угадать имя, но выдал лишь: — Неважно. Забуду. Кира рассмеялась. — Вот это честно. За их столиком он заказал ей воду. Она сделала глоток, ухмыльнувшись. — Всё под контролем? — В отличие от Вас – да. Она посмотрела на него. Медленно. Оценивающе. — Вы мне нравитесь. — А Вы мне – пока нет, — сказал он спокойно. Но в его голосе не было холода. Что-то другое. Опасное. Она приблизилась. — Может, поцелуй всё исправит? Он ничего не сказал. Взял её за подбородок. И поцеловал. Не как на вечеринке. Не «просто так». Как взрослый мужчина целует женщину, которая ему нравится. И пугает. Она не ожидала такой мягкости, такого резкого сжатия сердца. Забыла, как дышать. — Может, поедем к тебе? – тихо спросила Кира, когда он отстранился. Такой поцелуй грех не продолжить жаркой ночью. Он внимательно посмотрел на неё. — Нет. Вы слишком пьяны, а я слишком взрослый, чтобы делать вид, что это нормально. — Вы не знаете, сколько мне лет. — Но вижу, что Вы почти девочка. — И всё же… — Хованская замерла. – Если бы я не была пьяна? Он не ответил. Встал. — Вам нужно отдохнуть. И… Рад был встретить Вас. — Даже не зная моего имени? Он улыбнулся. — Иногда незнание – спасение. Мужчина ушёл, не оборачиваясь, оставив только запах – лёгкий, с ноткой древесного одеколона и льда. Кира осталась одна. С удивительно трезвым чувством внутри. С тихим, нежеланным, но цепким теплом. Кира опоздала на физкультуру на семь минут. Семь минут, чтобы пожалеть о решениях прошлой ночи. И всё равно не передумать. Голова гудела, но красиво. Как в замедленном музыкальном клипе. Не боль, а звон. Губы – чуть припухшие. От него. «Безымянный герой моей клубной ночи», – подумала Кира, закатив глаза. Хотелось покурить электронку, но раздевалка уже была полна девушками. И закури Кира сейчас, на неё обрушилась бы лавина пищащих возгласов «Фу, не кури эту гадость!». Будто бы их парфюм пах лучше. — Слышала? – шепнула Лиза, стягивая с себя водолазку. – Нам нового преподавателя дали. Бывшего профессионала. — Вдохновлена, — пробормотала Кира, надевая топик. Ей хотелось просто отсидеть пару и уйти. Как прошлые два года. — Говорят, его уволили за то, что он чуть не набросился на судью в прямом эфире. «Продай свисток, купи очки», – цитирует Лиза. — Класс, — равнодушно усмехнулась Кира. – Весело будет. — И ещё… – Лиза понизила голос. – Он жутко горячий. — Мне всё равно, Лиз, правда, — Хованская подняла на подругу усталые глаза. — Я умерла в два сорок три ночи. И я просто хочу покоя. В зале Кира сразу же села на пластиковый стульчик заднего ряда. До пары оставалось две минуты. Пока можно просто пожить. — Встать, — раздался голос. Не крик. Просто голос. И Кира застыла. Она слышала этот голос шёпотом у своего уха в темноте этой ночью. Она подняла глаза. Он. Он стоял в центре зала. В чёрном спортивном костюме, с бейджиком – «Стрельцов М.Э.». Кира поняла, что умерла снова. Он заметил её. Не сразу. Его взгляд скользил по залу – уверенно, привычно. Как у того, кто привык быть главным. И когда он дошёл до неё – остановился. На полсекунды. Этого было достаточно. — Меня зовут Максим Эдуардович. Для вас – только так. Без вариантов, — начал он спокойно. Группа рассмеялась. Но не Кира. — Физкультура – не отдых. Это тоже работа. И если вы думаете, что будете сидеть в телефонах, оправдываясь липовыми диагнозами, – вы глубоко ошибаетесь. Кира сжалась. Хотелось провалиться сквозь пол. — У кого уже есть справки – подносим. По-хорошему, у ответственных студентов они уже должны быть. Староста кто? Аля робко подняла руку. Мужчина смерил её холодным взглядом. — К следующему занятию – проследи, чтобы у всех были справки. В противном случае – исключу из списка. И зачёта вам не видать. Всё ясно? Аля испуганно кивнула. — Хорошо. Дай мне список группы. Девушка протянула Стрельцову листок. Он кивнул, пробежавшись глазами по фамилиям. Кира заметила, как серые глаза затормозили в конце списка. Ну конечно – она. Хованская Кира Дмитриевна. — Сейчас – разминка, затем приседания. Три подхода по пятнадцать. Хованская, начнём с Вас. Она вздрогнула. Пьяный поцелуй отозвался в диафрагме. А он смотрел. Холодно. Как будто ничего не было. Выполняя разминку в кругу и размышляя, как бы получше свалить, Кира не заметила, как очередь подошла к начинавшей упражнения Лизе. Ну всё. Теперь ей конец. — Мы закончили, — обернулся к стульчикам, где сидел Стрельцов, Вадик. Стрельцов сунул телефон в карман, поднялся и, медленно подходя к группе, кивнул на шведскую стенку, предварительно взглянув на Киру. Девушка вздохнула. Ей хотелось умереть. Она не подходила к этой шведской стенке со времён школы – прежний физрук разрешал сидеть на лавочке целыми семестрами. А этому, кажется, абсолютно насрать даже на группы здоровья с лечебной физкультурой. Кира взялась за перекладину и сделала первое пробное приседание. Колени хрустнули, мышцы были тугими и забитыми. О Боже… Она чувствовала, как он буравит взглядом её спину, и ждала, что он вот-вот ей что-нибудь скажет. И он действительно сказал: — Темп, Хованская. Вы не в клубе. И она поняла: ему – не стыдно. А ей – слишком. После приседаний – бег, растяжка, круг по залу. Мир закружился. Не от нагрузки. От позора. Каждое его слово – укол: формальное, жёсткое, направленное на неё. Он не выделял её, но Кира чувствовала. Он смотрел. Он знал. И она знала, что он знает. — Спина ровнее. — Руки – не спички. — Улыбка не спасёт, Хованская. Фамилия – приговор. Пощёчина. На двадцатой минуте упражнений она остановилась. — Мне… Нехорошо. Максим Эдуардович бросил взгляд. — Нагрузка неожиданно стала физической, да? — Я… Выйду, — пробормотала она и ушла. В раздевалке было пусто. Кира села специально подальше от входа, уткнулась в ладони. Сердце колотилось не от бега. — Господи, зачем… Зачем… — шептала она. Она достала электронку, затянулась. Рука дрожала. За дверью послышались шаги. Он. Не постучал. Просто вошёл. Уверенно. Она вскочила. — Вы… Не можете сюда. — Здесь никого, кроме Вас. Максим смотрел на неё, как на студента, завалившего норматив. Без намёков. Без воспоминаний. — Думаете, я не вижу, когда человек хочет сбежать? Кира молчала. — Нехорошо? Или неудобно? — Мне… Плохо. — Конечно. Особенно когда приходится отвечать за свои действия. Она резко подняла голову. — Вы не имеете права! — А Вы имели право подойти ко мне и делать вид, что хотите большего, чем могли вынести? Слова – как плеть. — Я была пьяна… — Вот именно. Стрельцов смотрел на неё долго. И теперь в его взгляде не было злости. Только усталость. — Ты думаешь, мне было легко видеть тебя утром? — уже более спокойным тоном продолжил он. Кира подняла на него глаза, полные удивления: даже на «ты» перешёл. — А теперь представь: я – твой преподаватель. А ты – студентка, тянувшаяся ко мне в баре. Что делать мне? Она отвела взгляд. — Я хоть сейчас сдам зачёт и исчезну. Он подошёл ближе. — Ты думаешь, я хочу, чтобы ты исчезла? Кира подняла глаза. Он смотрел иначе. Не враждебно. Не мягко. Как на задачу, которую нельзя решить, но и игнорировать нельзя. — Я хочу, чтобы ты выросла, Хованская. Чтобы научилась держать удар. Не прятаться. — Я не убегаю. — А что ты делаешь сейчас? Она отвела взгляд. Слишком стыдно. — Урок ещё не окончен. Выбирай: вернуться или остаться. Но если останешься, я запомню это не как «тебе плохо», а как «ты сдалась». Он развернулся. — Увидимся в зале. И ушёл. Кира осталась одна. Стыд, злость, обида смешивались в её груди в гремучую смесь. И что-то ещё. Что-то… очень живое. Кира вернулась. Молча. Не глядя ни на кого. Она встала в строй, последняя. Делала выпады, махи. По крайней мере, она пыталась. Стрельцов ничего не сказал. Даже не оценил её старания. И это было хуже всего. После пары её выворачивало наизнанку. Хотелось исчезнуть. Всё прошло как сквозь сон. Даже не пошла на перекур. Только пила воду, глядя в одну точку. Голова болела, но не от алкоголя – стыд въелся между рёбрами.Яна
Физкультура ныне стояла в среду второй парой. Последний год, когда она в принципе присутствует в расписании. Но почему-то именно на 3 курсе деканат решил, что студенты перестанут прогуливать, зная, что после физры ещё одна, а то и две, пары. В электронном расписании стояла фамилия нового физрука: Стрельцов М. Э. — Наш прошлый дедулечка ушёл на заслуженный отдых, поэтому вся эта тягомотина со справками и знакомством с группой легла на мои плечи: я же староста. Но об этом я подумаю сегодня вечером, — улыбнулась Катя, пока они с Яной спускались по красивой лестнице старого корпуса, направляясь в собственное университетское кафе, располагающееся внутри корпуса, за вкусным чаем и греческим салатом. — Девчонки, привет, — зарулила к ним в очередь красивая Аня Гордеева – будущий логопед. — Вы уж простите меня за такой вид, я к вам прямиком с места событий. Яна осмотрела девушку — насколько это было возможно в приглушенном свете — выглядела она сногсшибательно, лишь пару прядей лежали не так, как нужно. — И что за новости? — Катя протянула руку с картой к валидатору, оплачивая свой фруктовый салат и кофе. — Про нового физрука! Зверь, а не мужчина! Яна вскинула брови. Хорошие новости перед завтрашней физрой. — И в чем же зверство? — с интересом спросила она, усаживаясь за свободный столик. Аня осмотрелась, чтобы никто не подслушивал наше обсуждение преподавателей, и, набрав в грудь побольше воздуха, в полтона заговорила: — Сегодня по расписанию должно было быть ознакомительное занятие, а он мало того, что лебедей наставил, так ещё и отработки поставил тем, кто пришёл без формы! Катя с Яной переглянулись. Действительно, такого никогда не было: ни в прошлом вузе Яны, ни в этом – Катя же знает. Ознакомительное занятие все эти два года в их вузах было ознакомительным, что в первый семестр курса, что во второй. — Наш прошлый преподаватель сам говорил, что на первое занятие приходим без формы, — пояснила Яне Виноградова. — Он был хорошим другом каждого из нас, отлично знал каждого, поэтому сам разбирался с нашими справками о принадлежности к той или иной группе здоровья. Но в этом году всё полетело в тартарары. — Так мало того, — прервала её Аня, — он отчитал справочников, мальчиков особенно. Сказал, что они просто лентяи! И никакие адаптированные упражнения он составлять не будет. Яна тяжело вздохнула, вскинув брови. Она чувствовала, что завтра ей тоже попадёт. — Значит, завтра на физкультуре… — прошептала Яна, чувствуя, как ледяной ужас сковывает её тело. Картина стояла перед глазами яркая: сердитое лицо физрука, его грозный взгляд, угрожающие жесты… Даже мысль об этом вызывала дрожь. Катя, поймав её встревоженный взгляд, спросила с осторожностью: — Что-то случилось? — У меня нет справки… В этой суматохе с переездом и переводом вообще о ней забыла… Катя успокоила её, погладив по плечу. — Не переживай. Я дам тебе номер нашей студенческой поликлиники, прикрепишься и сделаешь ему справку. Всё нормально будет. Яна кивнула. Однако, успокоения было мало. Тень жестокого физрука тянулась за Яной, напоминая о грозящей завтра беде. Она поняла, что сегодняшний вечер не принесёт ей успокоения. Завтра ей предстояло выйти на поле боевых действий, где противником будет не только спорт, но и грозный физрук с его непреклонными требованиями. И единственным оружием Яны была надежда на помощь Кати и чудо в виде срочно полученной справки. — Но ведь сейчас из каждого утюга кричат об индивидуальном подходе, поэтому он обязан учитывать диагнозы студентов — это же здоровье! — не унималась в своих возмущениях Аня. — И наверняка уже кто-нибудь из моей группы — а такие есть, я знаю, — уже нажаловался в деканат, чтобы физруку настучали по рогам. Поэтому скажите своим, что завтра строго в спортивной форме, и никак иначе! — Аня всосала молочный коктейль. — А с чего вдруг он такой зверь? Первое же занятие, всегда была свободная форма... — Катя ковыряла вилкой свой фруктовый салат. Учебный год только начался вместе с сезоном урожая, однако фрукты, казалось, были прошлогодними. — Его же из сборной выгнали, это наши парни от своих спортсменов знакомых узнали, — Аня снова оглянулась, проверяя на прослушку, — он на чемпионате мира по хоккею сначала нагрубил судье, его за это дисквалифицировали. Потом их со вторым тренером вызвали на ковёр в московскую Федерацию хоккея, поставили ультиматум: либо сборная выигрывает чемпионат, либо этих двух тренеров вообще больше в России не будет. Вот его и заслали к нам в физруки... — Да уж, история, —сочувствующе непонятно кому отозвалась Яна, поддевая вилкой кусочек сыра. — Конечно, тяжело падать с такой высоты... В хоккее она ничего не смыслила, поэтому его история чисто по-человечески заставила посочувствовать. — Тем не менее, это не даёт ему права так себя вести! Милое личико и сладкий голосок Ани никак не вязались с её вечными попытками установить справедливость. Правда, эти попытки были кустарными. Кроме Яны и Кати их больше никто не слышал. Большая перемена, ранее тянувшаяся, как нуга, за разговором пролетела незаметно. Возможно, девушки просто повзрослели, привыкнув к долгим парам, поэтому сорок минут теперь для них были мгновением. Вернувшись в аудиторию, Катя все-таки решила объявить своим ребятам эти срочные новости. Не хотелось начинать последний год физкультуры с проблем. — Ребята, небольшое объявление, — Виноградова встала за кафедру, чтобы одногруппники обратили на неё внимание, — если верить нашим однокурсникам с других факультетов, новый физрук — очень строгий и жёсткий препод. Поэтому завтра все строго по форме и справки на первой паре мне в папочку. Одногруппники протяжно завыли. Яна и сама хотела выть. Тревога, разразившаяся в груди и животе, высокими языками пламени доставала до мозга, противно ударяя в затылок и виски, будто там вот-вот что-то взорвётся. Сидя на последней паре, Лукшис то и дело кусала по очереди щеки и губы изнутри, вовсе не слушая преподавателя образовательного права. Еле дотерпев до конца пары, Яна на ватных ногах поднесла журнал для росписи по просьбе Кати. Сегодня на непрофильном предмете были все. Это первый и последний раз в этом семестре. — Переживаешь по поводу завтра? — Катя заглянула ей в лицо, скрытое тенью зонта. Яна согласно промычала. — Да... И зачем ставить таких церберов на абсолютно не нужные предметы? Яна ничего не ответила новоиспечённой подруге, всматриваясь в противоположную сторону улицы, откуда вот-вот должны были выехать нужные нам номера маршруток. Больше всего на свете Яна ненавидела осень. Конечно, как человеку с тонкой душевной организацией ей было любопытно искать новые красивые кадры для своего блога, но бесконечные краски и слезливые разводы на окнах транспорта не могли успокоить девушку. Ей было страшно. Страшно и тяжело за завтрашний день. От вчерашнего дождя не осталось и следа: ни грязных луж, ни запаха червей в воздухе, ни грязи на белых кроссовках. Поэтому в университет она шла пешком. Идти было недолго: полчаса медленным шагом. Яна и шла, наслаждаясь ярким и тёплым, но уже таким же рыжим, как листья, солнцем. К концу первой пары в Катиной папке «ответственной старосты» лежало двадцать справок о группе здоровья и соответствующих диагнозах и физических ограничениях. Яна терпеть не могла, когда на неё агрессируют. Без повода — самое обидное. Но, по словам Ани, этот «Эм Э Стрельцов» был именно таким человеком. Поэтому девушка, перекрестившись, с дрожью во всём теле вошла в спортзал, сменив свой коричневый брючный костюм на серое трико и нежно-розовый лонгслив. Ладони вспотели, и Яне даже показалось, что пот превратился в лёд: у девушки всегда холодели руки от стресса и страха. — Пошли со мной? — Катя вырвала девушку из сокрушительных мыслей. — Боже… Куда? — обессиленно спросила Яна. — К физруку. Отнесём справки. И заодно ты скажешь, что у тебя её нет. Яна вздохнула. Ничего говорить она не собиралась. Катя постучалась. Ответа не последовало, поэтому она просто приоткрыла дверь. В конце концов, там могло никого не быть. Но кто-то был — шуршал листами. — Здравствуйте, можно? — выглянула из-за тяжёлой двери Катя, ручка которой вот-вот выскользнула бы из руки. — Заходите, — отстранённо сказали справа от двери. Девушки вошли в тренерскую. За столом, что стоял справа от входа, как они и думали, сидел новый физрук. Воздух маленького помещения был сплошь пропитан его приятным одеколоном. Таким сладким и дурманящим... Да и сам он выглядел довольно неплохо для одинокого мужчины — кольца у него не было, а футболка была не поглажена. Холодные серые глаза уставились на девушек, оглядывая с ног до головы. — Максим Эдуардович, верно? — на всякий случай удостоверилась Катя. Мужчина кивнул, подперев кулаком щеку. Видимо, ему было забавно наблюдать за трясущимся проявлением ответственности. — Я староста группы КП13, Катя Виноградова. Вот, принесла список группы и справки о состоянии здоровья студентов, — девушка положила перед ним разлинееный сеткой для оценок листок. Максим Эдуардович лениво опустил глаза, нехотя просмотрев пару верхних фамилий. — За список спасибо, — наконец выдал он, вставая. В этот момент Яна удивилась, насколько все-таки он высокий. Стрельцов вложил список в журнал успеваемости и, захлопнув его на развороте с ручкой, сказал: — А со справками в течение пары разберёмся. Яна посмотрела на время: 10:10. Какой же он педантичный. Её прошлый преподаватель приходил через полчаса после начала пары. Группа, к удивлению, полностью была одета в спортивную форму. Внутри Катя обрадовалась: хотя бы здесь ей не прилетит. Пока Яна ещё не могла понять, в каком настроении пребывает Стрельцов, потому что он ещё не видел справки. Девушка была наслышана, что физруки терпеть не могут подготовительную группу здоровья, потому что она находится в промежуточном состоянии: студенты не должны надрываться, но и скатываться в инвалидность тоже нельзя. А адаптировать упражнения под них всегда трудно: подготовительная на то и подготовительная, что неясно, какой у кого уровень подготовки. Яна встала в строй, заняв место между мисс универа Ксюшей Складчиковой и Катей. Мысленно Яна уже представляла, как на Складчикову будет орать Стрельцов: она, по рассказам Кати, никогда не носила форму, отказывалась заниматься да и в принципе редко появлялась на физре. Разве что его возраст мог сыграть ей на руку: кадрить она умела. А ему было явно не больше сорока. Что-то подсказывало Яне, что даже сорока ему не было. Но его жесткость, думала она, не под силу даже такой красавице, как Ксюша. А вот ей – под силу. Яна тряхнула головой, отгоняя такие ненужные сейчас мысли. Максим Эдуардович поздоровался с группой и, прочитав без ошибок фамилии, соотнес их с внешностью. — Направо! По залу десять кругов бегом марш! — скомандовал он, захлопнув журнал. — После этого — разминка десять минут. Катя, идёмте со мной. Он махнул рукой, зазывая Катю за собой в тренерскую. Та схватила телефон и папку со справками с сиденья на самой низкой трибуне и направилась за ним. Все-таки в тренерской говорить будет проще: не придётся идиотски переспрашивать, перекрикивая шум, и без конца поднимать с пола сдуваемые потоком бегущего ветра справки. Почти дойдя до железной двери, Катя обернулась и жестом позвала за собой Яну. Всё-таки придётся признаваться. — Присаживайтесь, — он кивнул на стул с другой стороны стола и сел сам. Катя закрыла дверь, изолировав их от балагана, многократно повторяемого эхом, и села, разложив всё содержимое моих рук перед собой. — А чего вдвоём? — удивлённо поднял брови Стрельцов. — У девочки со справкой вопросы есть. Мужчина просто кивнул. — Значит так, — Стрельцов полистал свой собственный журнал успеваемости, нашёл какой-то маленький листочек и, смерив его оценивающим взглядом, протянул Кате, — это расписание занятий на этот семестр: там помечено, до какого числа занимаемся на улице. Если погода плохая — естественно, остаёмся в зале. Перейти в зал студенты должны были только к концу октября, но примерный прогноз погоды на осень намекал, что они сделают это куда раньше. Хотя такие поспешные выводы делать не стоило. — Нормативы какие? — задала вполне логичный вопрос Катя, осматривая календарь занятий, где красной ручкой были отмечены уличные дни. — На стенде у входа в таблице приведены, — холодно отозвался Максим Эдуардович. Яне показалось, что он просто над ними ржёт. Все эти два года озвучивали нормативы сами преподаватели физкультуры. Никакой таблицы нормативов у входа в Янин вуз никогда не было. Здесь руководство вуза, видимо, ныне выполняло требования по всем направлениям — только предупредить об этом студентов забыло. — У всех студентов готовы справки о группе здоровья? Катя кивнула. — Да. Я разложила их в алфавитном порядке. Но вот Яна, — она кивнула на Лукшис, — новенькая. Стрельцов будто нарочно упускал из виду эту информацию. Катя вынула стопку страшных серых больничных листочков формата А5 из синей папки и протянула ему. — Как Вы ответственно подошли к сегодняшнему занятию, — ухмыльнулся Стрельцов, читая первую фамилию в списке и оставляя напротив пометку «О», что означало «основная». Лучшая группа для спортивных издевательств. Ответственно... Конечно, никто не захочет получать по шее за абсолютно чужих тебе людей, пусть ты и староста коллектива, в который они входят. Яна была удивлена, что они вообще сделали справки за лето. К третьему курсу обычно наступает состояние тотальной расслабленности. Максим Эдуардович быстро прошёлся по списку и остановился на одной из последних справок. К несчастью, это была последняя буква «О» в списке. Только Янина клеточка пустовала. — Так, — он взял последнюю справку, — Складчикова Ксения Анатольевна... Стальные глаза бегали по строчкам, разбирая каракули врача, отчаянно пытавшегося донести до читателя. — Всегда бунтует, да? — впервые за утро и диалог с девушками улыбнулся Максим Эдуардович, оголив красивые сахарные зубы. — Увы и ах, — вздохнула Катя. Стрельцов посмотрел в список – его взгляд упал прямо на Яну. — Лукшис Яна? — резко поднял голову он. Голос — жёсткий, без интереса. Яна кивнула. — У вас нет справки, — холодно констатировал он. — Я перевелась только в этом семестре. Не успела прикрепиться к поликлинике. — Это не моя проблема, — теперь он посмотрел прямо. Глаза — тёмно-серые, внимательные, раздражённые. — Физкультура — дисциплина обязательная. Я работаю по спискам групп здоровья. Если справки нет, вы для меня — нарушитель правил. Он говорил чётко. Без злости. Но и без сочувствия. — Я всё понимаю. Я просто прошу несколько дней. Я разберусь, — спокойно сказала Яна, не опуская взгляда. — До конца недели. — До конца недели, — повторил он. — Справку — на кафедру, лично мне в руки. Яна стояла, ожидая чего-то ещё, но он обратился к Кате. — Всё, Катя, спасибо Вам большое за оперативность, — он закрыл журнал и осмотрел стопку справок. —Можно у Вас папочку попросить, а то свободных в тренерской нет? Виноградова с участием протянула мужчине кусок синего пластика, внутренне расслабляясь. Для неё всё кончилось хорошо — это главное. А вот для Яны… Сомнительно. Но он пока не особо похож на совсем дикого зверя, что несказанно радовало. Судьба остальных Яну сейчас в принципе не сильно заботила. — Спасибо Вам, — он щелкнул кнопкой, — надо возвращаться к группе. Стрельцов пропустил девушек вперёд. Выходя из тренерской, Яна выдохнула. Что это было? Нет, он не был грубым. Но его холодность была обескураживающей. Не хам, не тиран, не мачо. Просто... Будто не допускает лишнего контакта. И всё равно... Яна ощущала, что где-то под этой строгостью — человек, уставший от хаоса. Она шла по залу, а в голове звучал его голос. Ровный. Сдержанный. И что-то в этом напоминало ей, почему она вообще сюда перевелась. — Так, сейчас озвучите мне результаты сдачи весенних нормативов, чтобы я понимал, с кем имею дело, — уже далеко-далеко услышала она грозный голос Стрельцова, за которым последовали рассерженные и отчаянные вздохи одногруппников. Яна притормозила у баскетбольного кольца, рассматривая свою группу. — А что, справок о группе здоровья недостаточно? — закатила глаза Складчикова. Что и следовало от неё ожидать. Никакие нормативы она, естественно, никогда не сдавала, в конце семестра принося левую справку о вегето-сосудистой дистонии, которую ставили абсолютно всем обморочным пубертатным язвам, но никогда не включали в классификацию болезней. — Завались, а, — рыкнул на девушку кто-то из парней. Яна ухмыльнулась. По окончании занятия Стрельцов снова подозвал Катю к себе, а за ней хвостиком пошла и Яна. — Катя, можно Вашу почту или соцсети какие-нибудь? Мало ли, форс-мажор какой — чтоб без вмешательства деканата решать. — Да, конечно. Вконтакте можете меня найти: имя и фамилия те же, — Виноградова быстро открыла свой профиль, показав Стрельцову ориентировочную фотографию с аватарки. — Тогда ждите заявку, — улыбнулся он. — Можете идти! Катя тоже улыбнулась. А Яна неожиданно для себя выдала: — Всего доброго! Не потому, что она невежливая в обычной жизни. А потому, что впервые за долгое время захотелось попрощаться именно так. Яна, сбросив с себя оковы уличной одежды, облачилась в домашний комфорт – мягкие трикотажные штаны и простую майку. Волосы, обычно непокорные, послушно собрались в небрежный пучок на затылке. Ноутбук, верный спутник студенческих будней, приветливо засветился экраном, обещая часы кропотливой работы. Практическое по клинической психологии, доклад по философии, конспект по психоанализу – стандартный набор вечерних развлечений. Но пальцы, повинуясь какому-то неведомому импульсу, уже выстукивали на клавиатуре совсем другое, запретное и манящее:«Максим Эдуардович Стрельцов – хоккей»
Поисковик, моментально отреагировав на запрос, выдал вереницу изображений. Но взгляд Яны зацепился за одно-единственное фото. Сборная России. Тренерский штаб. На снимке – Максим, облаченный в красную форму национальной команды. Серьезный взгляд, устремленный куда-то вдаль, жесткая, волевая линия губ. Он казался воплощением силы и уверенности. — Ты что, серьезно… – пробормотала Яна, усмехнувшись своим мыслям. Она пыталась убедить себя в том, что это всего лишь любопытство, мимолетная слабость. Но рука предательски тянулась к мышке, не желая закрывать вкладку. Она перешла по ссылке, ведущей на сайт спортивных новостей. Статья, опубликованная три месяца назад. Заголовок бросался в глаза, словно яркая вспышка:«Стрельцов отстранен от работы после конфликта с судьями. Федерация выразила сожаление»
Конфликт с судьями… Да уж, это вполне в духе того, как он сегодня разговаривал со студентами. Резкий, бескомпромиссный, не терпящий возражений. Любопытство брало верх. Яна открыла еще одну вкладку – старую пресс-конференцию. Канада 2007. На экране предстал совсем другой Максим. Моложе, энергичнее, увереннее в себе. Строже, даже агрессивнее, чем сейчас. В кадре он активно жестикулировал, говорил быстро и напористо, словно бросая вызов всему миру. Лез на рожон, не боясь последствий. Яна смотрела, поджав губы. Пыталась найти в этом прежнем Стрельцове что-то особенно привлекательное, какой-то намек на флирт или обаяние. Но тщетно. Однако, что-то все же притягивало ее взгляд. В нем чувствовалась внутренняя сила, страсть, неукротимая энергия. Мужчина, который горел тем, что делал. Которому всё это было по-настоящему важно. В голове мелькнула мысль: «А теперь он просто физрук.» Каково это – рухнуть с вершины, чтобы вести перекличку среди двадцатилетних бездельников, которым наплевать на спорт, на здоровье, на жизнь? Она подумала – просто по-человечески жалко. Ей стало жаль этого сильного, уверенного в себе мужчину, которого судьба так жестоко наказала. Но это было не совсем так. Жалость – это лишь малая толика тех чувств, которые сейчас переполняли ее. Её тянуло. Не к нему лично. Пока нет. К факту: он – мужчина с прошлым. С сильным, ярким прошлым. И с явной, нескрываемой болью в настоящем. Она выключила ноутбук, обрывая поток мыслей. В комнате мгновенно стало темно. Лишь слабый свет уличных фонарей проникал сквозь щели в шторах, создавая причудливые тени на стенах. Она легла на бок, натянула на нос одеяло, пытаясь согреться. И вдруг поняла, что сердце стучит чаще, чем обычно. Словно оно пыталось вырваться из груди, догнать того, кто сейчас был так далеко от нее. — Дурочка, – прошептала она сама себе, пытаясь унять волнение. — Ты просто узнала, кто твой физрук. И всё. Но… Зачем тогда она сохранила ту ссылку в закладки? Этот вопрос остался без ответа. Но Яна знала, что он будет преследовать ее еще долго. Сквозь сон она почувствовала, что ее тянет к этому человеку. Не только физически, но и духовно. Она хочет узнать его, понять его, помочь ему. Но как это сделать, она пока не знала. Закрывая глаза, она видела его лицо. Серьезное, сосредоточенное, немного печальное. И вдруг поняла, что готова на все, чтобы увидеть на этом лице улыбку. Даже если это будет стоить ей очень дорого.Кира
Кира вынырнула из душного чрева учебного корпуса, словно освободившись от гнетущей тяжести знаний. Универ гудел, жил своей кипучей жизнью: студенты уныло сновали туда-сюда, кто-то торопливо жевал на ходу, кто-то громко хохотал, делясь свежими новостями. Все куда-то спешили, все были заняты чем-то важным. Кроме нее. Она машинально подошла к автомату с напитками и, словно повинуясь детскому капризу, купила молочный коктейль – клубничный, цвета зефирной нежности. Почему именно его – она и сама не знала. Просто захотелось чего-то сладкого, чего-то беззаботного. Детство во вкусе, ускользающая радость в пластиковом стакане. С коктейлем в руке Кира направилась в ту самую нелегальную курилку за спортзалом, место, где собирались отщепенцы и бунтари, уставшие от правильных слов и скучных лекций. Вытащила из кармана электронную сигарету, поднесла к губам. Сделала глубокую затяжку, вдыхая терпкий дым. Никотин растекся по венам, принося кратковременное облегчение. Немного полегчало. Хотя бы на время. Хованская прислонилась спиной к холодной, шершавой стене, глядя на серый, безрадостный пейзаж. Глотнула коктейль. Сладкий, приторный сахар обволакивал зубы, вызывая неприятное ощущение. В голове мелькнула мысль, как острая игла: «Пора бы начать взрослеть». Но она тут же отогнала ее, словно назойливую муху. Не сейчас. Не здесь. Не в этой прокуренной дыре, в компании своих мрачных мыслей. — Приятный набор. Кальций и никотин, — раздался над ухом насмешливый голос. Кира вздрогнула, словно ее застали за чем-то постыдным. Сердце бешено заколотилось в груди. Она резко повернулась. Он. Стрельцов. В той же черной куртке с логотипом сборной, словно напоминание о былой славе. Он стоял, прислонившись к перилам, словно оценивая ее, как экспонат в музее. В руках — бумажный стаканчик с кофе. Черный, крепкий, скорее всего – двойная порция горечи и бессонницы. — Не нарушаете режим, Хованская? — спросил он, и в его голосе сквозила неприкрытая ирония. — Это… — Кира судорожно спрятала электронную сигарету в карман. — Просто минутка отдыха. — От чего? От учебы? Или от последствий прошлой ночи? — в его вопросе не было сочувствия, лишь холодный, отстраненный анализ. — Вы что, теперь преследуете меня? — попыталась отшутиться Кира, чувствуя, как ее лицо заливает краска. — Нет. Просто наблюдаю, как студентка, которую чуть не вырвало от пяти минут бега, стоит с сигаретой и коктейлем, — ответил он спокойно, будто констатировал очевидный факт. — Интересная физиология. Кира покраснела еще сильнее. Его слова ранили ее, как удар хлыстом. — Вам не обязательно меня унижать. — Я не унижаю. Я напоминаю. Что тело – не резиновое. И последствия бывают, — он выделил слово «напоминаю», словно подчеркивая, что его задача – не обидеть, а предостеречь. Но от этого не становилось легче. Тягостная, неловкая тишина. Он отпил кофе, не сводя с нее взгляда. Смотрел чуть сбоку, словно изучал ее, как сложную задачу. Она хотела уйти, сбежать подальше от его пронзительного взгляда, но ноги словно приросли к земле. Было что-то в его тоне, в его взгляде – что-то запрещенное, но тянущее, словно магнит. — И еще, Хованская, — он говорил тише, словно делился с ней сокровенным секретом. — В следующий раз, когда решите играть во взрослую, подумайте, сможете ли вынести утро. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. Коктейль в горле стал тяжелым, как свинец, словно она проглотила кусок камня. Он отвернулся. Его взгляд стал холодным и отстраненным. — И не стойте тут. В следующий раз сделаю выговор, — бросил он через плечо, словно обращался к провинившемуся солдату. И ушел. Даже не обернулся. А Кира осталась стоять, как пригвожденная к месту. С электронной сигаретой, спрятанной в кармане. С клубничным коктейлем, безвкусным и приторным, в руке. И с ощущением, что ее не просто обожгли – отметили. Словно он поставил на ней клеймо, которое будет преследовать ее еще долго. С ощущением, что он видит ее насквозь, знает все ее слабости и недостатки. И с ощущением, что она почему-то хочет, чтобы он продолжал это делать.Яна
Студенческая поликлиника встретила Яну запахом, въевшимся в стены и пропитавшим все вокруг – едкой хлоркой, смешанной с затхлой теплотой старых батарей и тонкой ноткой железа, словно здесь регулярно, прямо в коридоре, проливали кровь. Коридоры, как лабиринты памяти, тянулись бесконечно, с облупившейся краской, обнажающей слои прошлых лет. Стены здесь, казалось, знали все – кто пришел отсидеться от пары с легким насморком, кто тайком утирает слезы после ссоры, а кто, как Яна, – за этой никчемной бумажкой, без которой ты словно теряешь право дышать в этом новом, чужом мире. Она пристроилась на холодной, жесткой скамье у кабинета терапевта, машинально пролистывая ленту в телефоне. Глаза скользили по ярким картинкам, но мысли были где-то далеко. Время тянулось мучительно медленно, словно поликлиника специально замедляла ход часов, продлевая агонию ожидания. Очередь двигалась с той скоростью, с какой заживают старые раны – почти незаметно. – Кто последний? – голос, пропитанный усталостью, прозвучал над самым ухом. – Я, – автоматически ответила Яна, даже не поднимая головы. – А за кем Вы? – За девушкой в белой рубашке. Девушка в белой рубашке… Это была она. Яна. Сама не понимала, зачем надела сегодня что-то, хоть отдаленно напоминающее приличный вид. Словно поликлиника – это строгий экзамен, а заветная справка – билет на право посещать ненавистную физкультуру. Какая нелепость. Прошел час. За ним – еще сорок томительных минут. За это время она успела несколько раз перечитать одни и те же новости, выучить наизусть объявления на доске и возненавидеть всех пациентов, бодрой чередой входивших и выходивших из кабинета. Наконец, дверь приоткрылась, и измученная медсестра, с уставшим вздохом, выкрикнула фамилию, перепутав ударение так, что Яна едва узнала себя. – ЛукшИс, заходите. Кабинет встретил ее спертым, душным воздухом. Врач – седая женщина с полным, отечным лицом и печальным, словно заученным голосом – даже не соизволила поднять на нее глаз. Руки ее механически перебирали бумаги, а взгляд скользил по каким-то своим, неведомым маршрутам. – Университет? – коротко бросила она, даже не поздоровавшись. – Да. Перевелась. Нужна справка для физкультуры, – проговорила Яна, чувствуя себя виноватой в том, что отнимает у этой женщины драгоценное время. – Группу здоровья знаешь? –Вроде бы вторая, – ответила Яна, неуверенно пожимая плечами. – «Вроде бы» не катит. Пройди терапевта, сделай флюшку, кардиограмму, кровь сдай. Потом вернешься. И все. Ни объяснений, ни сочувствия, ни малейшего намека на участие. Лишь сухой, формальный тон, словно она – не живой человек, а бездушный робот, пришедший за очередной порцией инструкций. К вечеру, окончательно вымотанная и опустошенная, Яна сидела у стола регистрации, прижимая к груди этот злополучный серый листочек с кривыми, неразборчивыми подписями и печатями. Справка. Она, наконец, ее получила. В этой жалкой бумажонке было столько бессмысленного труда, столько потраченного времени, столько равнодушных взглядов, пустых анкет и томительного ожидания. Столько унижения, в конце концов. Но теперь она была свободна. Свободна от необходимости посещать ненавистную физкультуру. Свободна от этого проклятого поликлиничного ада. Или ей просто так казалось? Пятница. Конец недели. Погода снова вторила ее настроению – серая, промозглая, безнадежная. Такая же, как эта никому не нужная бумага, небрежно скомканная в ее рюкзаке. Она подошла к двери с табличкой, выведенной кривым шрифтом: «Кафедра физического воспитания». На мгновение ее охватила паника. А что, если он там? Что, если ей придется увидеть его снова? Тихо постучала, стараясь унять дрожь в руках. – Да? – раздался за дверью голос. Такой знакомый, такой узнаваемый. Она вошла, заставив себя сделать глубокий вдох. В голове набатом стучало: «Только не смотреть ему в глаза. Только не выдать себя.» Максим сидел за столом, погруженный в какие-то ведомости. В черной спортивной толстовке, волосы чуть растрепаны, словно он только что провел интенсивную тренировку. Внешне – собран и спокоен, как всегда. Но Яна чувствовала, что-то в нём изменилось. Что-то неуловимо другое витало в воздухе. Она старалась не смотреть на него, но взгляд предательски скользил по его лицу, запоминая каждую черточку. Спокойная, почти стеклянная строгость, таившая в себе бурю невысказанных чувств. Напряженная линия челюсти, выдававшая его внутреннее состояние. И глаза… Глаза, в которых она надеялась прочитать хоть что-то. Он поднял их, и их взгляды встретились. На мгновение Яна потеряла дар речи. В его взгляде не было ни осуждения, ни презрения. Лишь… Что-то похожее на сожаление. Или это ей просто хотелось так думать? – Добрый день, – произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее. – Я Яна Лукшис. Я принесла справку, как договаривались, – добавила она, подходя к столу и протягивая ему злополучную бумагу. Он взял ее молча, не отрывая от нее взгляда. Его пальцы слегка коснулись ее руки, и по телу Яны пробежала легкая дрожь. Но Максим сделал это совершенно случайно. Он медленно, тщательно проверил каждую подпись, каждый штамп. – Хорошо, – сказал он после долгой паузы, откладывая справку в сторону. —Теперь можете посещать занятия. Он снова посмотрел на нее. Немного дольше, чем нужно. Его взгляд изучал ее, сканировал ее, словно пытаясь разгадать какую-то тайну. Яна чувствовала, как ее щеки начинают гореть. – Быстро справились. Это редкость, – добавил он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не похвала. Признание. Уважение. Или, может быть, просто интерес? Она не могла понять. Яна едва заметно улыбнулась, стараясь скрыть свое смущение. – Просто не люблю тянуть, – ответила она, стараясь звучать как можно непринужденнее. – Это правильно, – кивнул он, но его взгляд оставался серьезным и проницательным. Он словно видел ее насквозь, читал ее мысли, знал о ее переживаниях. Она уже собиралась уйти, но вдруг, словно не по своей воле, обернулась у двери. – А Вы… Вы тоже недавно пришли в этот университет? – спросила она, не зная, зачем задает этот вопрос. – Да, – коротко ответил он, возвращаясь к своим бумагам. – С этого семестра. – Значит, мы оба новенькие, – добавила она, чувствуя, как в ее голосе появляется надежда. Он приподнял голову и посмотрел на нее с легкой иронией. – Разница в том, что от меня уже что-то требуют. А вы пока можете учиться, ошибаться, терять справки и делать вид, что всё под контролем. Его слова прозвучали неожиданно мягко. Почти иронично. Словно он пытался подбодрить ее, поддержать ее. Или ей просто хотелось так думать? Яна чуть нахмурилась, но не обиделась. В его словах не было злобы или презрения. Лишь… Понимание. – Звучит как зависть, – пошутила она, стараясь разрядить обстановку. Максим приподнял бровь, слегка усмехнувшись. – Возможно, – ответил он, и в его глазах мелькнул какой-то огонек. Повисла тишина. Они смотрели друг на друга, не в силах отвести взгляд. В воздухе – напряжение, словно между ними уже проскочила искра. Он снова опустил взгляд в бумаги, словно пытаясь спрятаться от настойчивого взгляда Яны. – До среды, Яна, – произнес он сухо, словно отрезая. Она кивнула, чувствуя разочарование. – До среды, Максим Эдуардович, – ответила она и вышла из кабинета, оставив его наедине со своими мыслями. Но даже за закрытой дверью она чувствовала его взгляд. И этот взгляд не давал ей покоя. Она знала, что их встреча не была случайной. И что их история только начинается.
