Фермата

Бордо, 1920 год, первое февраля, поместье де Вильеров. дышало холодным утренним светом. Солнце цеплялось за гладкие, полированные окна, отражаясь в рамах винтажного Lincoln L-Series, припаркованного у крыльца. Дворец, как и его хозяин, молчаливо следил за каждым движением — даже за тем, как Лукас неспешно застегивал перчатки у двери. Он был одет безупречно: длинное пальто темного синего цвета подходило под его карие глаза которые блестели на солнце, блондинистые волосы аккуратно зачесаны назад, взгляд — равнодушный с каплей лукавством. В руке он держал футляр с нотами, хотя с таким же успехом мог бы держать шпагу — и не различил бы, что опаснее. — Постарайся вести себя достойно, — произнёс граф Жюльен де Вильер, появившись в дверном проеме с сигарой в зубах. — Ты не в доме удовольствий, а на уроке. Лукас не повернулся. — Разумеется, отец, — отозвался он ровно. — Я буду настоящим мальчиком из добропорядочной семьи. с еле заметной для глаза насмешкой сказал Лукас. Он сел в авто, и мотор мягко зарычал, словно ленивый зверь, прогретый солнцем. Шофёр — немолодой слуга по имени Огюст — кивнул ему в зеркало, но Лукас не ответил. Ему было наплевать на зеркало, на дорогу, на утренний кофе, что пыталась всунуть служанка. На музыку — тем более. И всё же именно туда он ехал. Дом учителя стоял в середине центра, среди аллей, залитых золотой листвой. Это был приличный дом с виду — красивые узоры на раме окна, аккуратный, высокий, без лишнего шика, но с идеальной геометрией линий. Никакого камня. Только простота, сдержанность и окна в которых отражалось небо идеально блестели, на удивление дом приятного светло-коричневого цвета, 3 этажа и все были привязаны к одному человеку. Лукас вышел из машины, не дожидаясь, пока шофёр откроет дверь. Он ненавидел подачу. Ненавидел ожидания. Всё в нём требовало немедленного движения, стоять на месте было нельзя. Дверь ему открыл сам хозяин. Мужчина около двадцати восьми лет. Высокий, среднего телосложения, кожа белоснежная, с острым взглядом и гладко причесанными темными, почти черными, волосами назад, некоторые пряди специально свисали на лоб. Ниже невозможно было не заметить серо-голубые глаза и прямой нос с небольшой, но отчётливой горбинкой, будто выточенной намеренно, подчёркивая его профиль. Он был в жилете, рукава рубашки аккуратно закатаны, а на запястье красовались часы с красным ремешком. Элиас Рейн Лукас не соизволил поздороваться с человеком который открыл ему дверь а сразу за глянул, внутри все выглядело намного лучше чем снаружи. — Лукас де Вильер? — произнес он, как диагноз. — Увы, — ответил Лукас, проходя мимо в дом — Сам удивляюсь, как это допустили. Лукас держал перчатки в руках и сняв с себя пальто повесил его на руку. Они изучали друг друга несколько секунд. Элиас не предложил пожать руку — и правильно. Лукас не пожал бы. В комнате пахло чернилами и кофе, и что-то в этой тишине раздражало юношу до зубной боли. — Вы всегда встречаете гостей в таком надгробном настроении? — спросил он. — Я встречаю учеников. Гостям подают вино. — Тогда мне сюда, — Лукас сел к роялю, не спрашивая. — Или вы предпочитаете стоять и смотреть, как я мучаю клавиши? — Предпочитаю наблюдать, как вы попытаетесь их не убить, — Элиас подошёл, поставил перед ним ноты. — Начнём с основ. — У меня свои основы, — Лукас пролистал ноты. — Я, знаете ли, не сельский мальчик с флейтой. — И всё же звучите, как будто бы да. Их глаза встретились. В этом взгляде не было ничего личного — только холод, острое соперничество и лёгкое, почти спортивное раздражение. Лукас ударил по клавишам — резко, наотмашь, ему нравилось изучать реакцию новых для него людей чтобы в будущем достать большую. — Превосходно, — прокомментировал Элиас. — Если вы планировали убить звук. — Я планировал не заснуть от скуки. — В этом вы преуспели. Так продолжалось почти час. Они не разговаривали без необходимости. Лукас играл — с вызовом, с пренебрежением. Элиас слушал — молча, иногда делал замечания, сухие, безэмоциональные. Пальцы Лукаса соскальзывали, и он злился, но ни разу не дал виду. Он держался, как держался бы на дуэли: спина прямая, подбородок чуть приподнят. Только в конце, когда урок закончился, и Лукас встал, Элиас сказал: — Завтра — в это же время. — А если я не приду? — Придёте. Вам нужно куда-то направить всё это, к тому же ваш отец будет первый кто узнает об этом. Лукас застыл у двери. — ах так, пытаетесь манипулировать? — вы можете так думать но я просто и обычно следую подписанному между мной и месье Вильером. Юноша усмехнулся, не оборачиваясь. — Вы не учитель. Вы — зеркальце, господин Рейн. Любите видеть, как трескается фасад? — Лишь когда за ним есть хоть что-то что заслуживает внимания. . Он ушёл, хлопнув дверью как можно по сильнее. день был влажным и тяжелым, словно город всё ещё не мог проснуться. С набережной тянуло солёным ветром, и даже самые ранние торговцы выглядели уставшими, как будто их растолкали не петухи, а какие-то чужие, не слишком дружелюбные силы. Лавки только открывались, но базар уже жил — пахло горячим хлебом, сухими травами, жиром и дымом. Где-то звякнул колокольчик, чей-то ребенок вскрикнул, и сразу замолчал под пристальным взглядом матери. Лукас стоял у колонны моста, где мокрые камни были исписаны мелом и выцарапаны лезвием чужие имена. Он не стремился куда-то. Прятался. Просто исчезал на час или два, когда никто не следил. Он поднял ворот пальто, хотя и так было не слишком холодно, и начал медленно пробираться вдоль рядов. — Ткань из Салерно! Настоящий шёлк! Посмотри, милый, только потрогай! — звала его торговка, вытягивая тонкий рукав, как сеть. Он даже не взглянул. Ни на неё, ни на шёлк. Он свернул под старую арку моста, туда, где камень казался влажным даже в ясные дни. Здесь пахло плесенью, и вся торговля была другая — нелегальная, грязная, слишком настоящая. Старик с глазами, как у насекомого, продавал ножи. Кто-то — фляги с вином без названий. Женщина с выжженным ухом расставляла кулоны на облупленном подносе. — Тебе — амулет от снов. Чтобы не видеть правду, которую не хочешь, — сказала она, когда он прошёл мимо. Он на секунду замер. Потом усмехнулся. — Я наоборот, хочу ее видеть. Никто не показывает. Она не ответила, но что-то прошептала ему вслед. Лукас не расслышал. Он прошёл мимо лавки с сушеной рыбой, и в лицо ударил запах гнили. Стукнул лбом в вывешенный якорь. Чуть не выругался. Краем глаза заметил мальчика, лет десяти, который крался между лавками, выдергивая из карманов зазевавшихся прохожих монеты и сухари. Лукас поймал его за ворот. — Осторожнее, — тихо сказал он. — Хочешь — я дам тебе еду, но не попадайся. Мальчик вывернулся. — А ты кто, чтоб меня учить? Он уже бежал, но Лукас смотрел ему вслед с чем-то вроде зависти. У того, по крайней мере, была цель — выжить. У Лукаса было… свободное утро. Пустое. Без вызова. Без смысла. Он сел на лавочку под аркой, достал зажигалку и щелкнул ей несколько раз, не зажигая. Тишина под мостом была странной. Гул города казался далёким, как будто через стекло. Только капала вода — с трещин в камне, кап… кап… кап… Он закрыл глаза. Всё внутри сжималось от какого-то невнятного напряжения. но не знало, из-за чего. — может не пойти домой — сказал он вслух. Но в этот момент никто не услышал. Ни один проклятый учитель. Позади, где-то наверху, карета проехала по мосту, старые доски загремели, как молнии. маленький котенок подбежал к Лукасу и прижался к его бедру, он посмотрел на котенка а затем аккуратно взял его в руку и покрутив укутал под пальто, полил ливень, он явно не планировал заканчиваться скоро, запах свежести клонил в сон и одновременно бодрил, Лукас оглянулся по сторонам но ни мяуканья ни возможной матери котенка не было замечено. Он выдохнул, поднял воротник ещё выше — и пошёл прочь быстрым шагом, вверх по лестнице, в сторону его поместья. приближаясь с каждым шагам он видел дом но казалось бы, он уже практически в доме вот вот и он на пороге, он же видел его но даже при быстром шаге так и не мог быстро скоротать расстояние, мгновение и он стоял на лестнице поместья, Лукас зашел и сразу побежал к уборщице, ее он не заметил и тратить свое драгоценное время на ее поиск не стал, оставил котенка на полотенце на подоконнике и ушел в свое место, единственный уголок в мире где его ничего не касалось, звук небольшого цоканья каблука Лукаса доносился по коридору когда он поднимался по мраморной лестнице, секунд и дверь в комнату запрещенную для всех кроме него было закрыто. Как только дверь закрылась за ним, скинул всю лишнюю тягу на спинку стула, Сунул руку под кровать, вытащил потрепанный ящик и стал разбрасывать книги — быстро, нервно, будто искал что-то, что остановит этот внутренний зуд. И нашёл. Плотная обложка с потертым корешком. Тот самый том, который он перечитывал ночами, ещё в младшей школе. История, где никто никого не спасал, но герои всё равно оставались живы. Почти. Он опустился прямо на пол, прислонился спиной к стене, раскрыл книгу — медленно, будто гладил. Читал жадно, вслух, одними губами. И в какой-то момент поймал себя на том, что снова дышит ровно. — Лукас! — вдруг прокричал кто-то снизу. — Ужин. Спустись хоть раз вовремя. Он не ответил. Только закрыл книгу, не вставляя закладки, положил рядом. — Лукас! — голос стал резче, звонче, с тем оттенком, который всегда звучал как угроза. Он поднялся. Медленно. Но всё равно идёт. На кухне мать сидела, будто статуя — спина прямая, платье как будто выглажено вместе с кожей. Рядом отец — со взглядом, который никогда не был направлен на Лукаса, только сквозь. — Ты опять ходишь, где попало? — спросила мать. Голос ровный, но пальцы подрагивают. — Мы слышали, ты был в старом квартале. Опять. Он сел. Не на свое обычное место. Нарочно. — не даете и подышать мне без слежки? — Мы просто беспокоимся, — вмешался отец, отложив вилку. — мало ли где ходишь ага.Конечно. тихо, тишине, глухая тишина, это не было спокойствие, это был ритм, оглушающий но молчаливый — Ешьте дальше. Я не голоден. — продолжишь плыть против течения — станешь обузой, — сказал отец. Не глядя. — Ты сам себя туда тащишь. Нам незачем нести тебя за собой. Мать только вздохнула, как будто он их утомил. Он вышел, прежде чем что-то ещё прозвучало. Поднялся к себе. Заперся. И снова сел на пол. Открыл ту самую книгу. Пальцы дрожали. — Никто не нёс их за собой, — прошептал он. — Они шли сами. По мраку. По льду. И всё равно не падали. Он перевернул страницу И остался там, с книгой в руках, в тусклом свете но в тепле он уснул. ⸻ самого утра небо будто прорвало. Дождь не капал — он рушился, с шумом, будто пытался смыть город целиком. Узкие улочки превратились в зеркала. Каждый шаг — в вязком отражении, под резким ветром. Лукас не торопился. Он не прятался под зонт, не бежал, не ругался. Он шёл — ему всё равно, промок ли до костей. Или ему нужно было промокнуть. свежо. Он перешел мост, где базар уже начал затихать под ливнем. Старик торговец прикрывал ткань на прилавке, а двое подростков спрыгнули с бортика, промокшие насквозь. Лукас лишь скользнул по ним взглядом. Ни одного знакомого лица. Кабинет был в доме недалеко — узкий особняк без излишеств, с окнами в пол и чердаком, где, по слухам, когда-то держали библиотеку. Он поднялся по мокрой лестнице, остановился перед дверью и постучал дважды. — Войдите, — послышалось изнутри. Лукас открыл дверь и шагнул внутрь, оставляя за собой капельную дорожку. Элиас сидел за роялем, полубоком, с листами нот, разбросанными по подставке. Он не поднял глаз сразу — просто отметил: — Промокли. — У вас всегда такие проницательные наблюдения? — Иногда, — спокойно ответил Элиас. — Иногда — просто везёт. — Не угадали. Это не везение. Это дождь. Он сбросил пальто, повесил его на крючок. Босоногий до щиколоток, в чёрных брюках и чуть сбившемся пульсе. — Скучали? — спросил Лукас, проходя мимо рояля. — Нет, — коротко, без тени улыбки, аж до дрожи. Он подошёл ко второму инструменту. Не сел сразу. Осмотрел комнату: всё так же, всё слишком выверено. Даже пыль не решалась ложиться. — Играем гаммы? Или вы опять будете ковырять в моей манере держать кисти? — Гаммы, — сказал Элиас. — Но позже. Сначала — импровизация. Доверитесь себе? — Себе — нет. Музыке — может быть. Они играли. Молча. Минут десять — как будто разговаривали между собой, только через звук. Лукас сбивался, Элиас не поправлял. Воздух был сухой, но внутри него что-то покалывало. Слишком тихо. Когда ноты стихли, Лукас положил руки на колени. Не смотрел в сторону учителя. — Скажите… вы правда хотите заниматься этой бессмыслицей? — Да, — спокойно сказал Элиас. — Знаете ли Вильер, у вас явно есть характер, эти можно очень неплохо воспользоваться и направить в приятную сторону, для вашего же блага . Лукас усмехнулся, криво, почти мимолётно. — Надо записать эту фразу. Будет красиво смотреться в дневнике. Или на надгробии. — Если вы продолжите ходить под дождём, скорее — на больничной койке. — Заботитесь? — Нет, — снова так же ровно. Он поднялся. Замолчал, задержавшись у дверного косяка. — Посмотрим, — бросил Лукас через плечо. — Могу поинтересоваться на что? — а вам все расскажи. Он вышел не хлопая дверью, но не мягко — просто твёрдо. Лукас не из тех что извиняется или оборачивается. На улице дождь немного стих. Он поднял воротник пальто, шагнул под тяжёлые капли. Но прошёл всего несколько метров — и вдруг остановился. Прямо посреди пустого двора. Словно кто-то окликнул его, хотя всё было тихо, только капало. Он постоял так с минуту. Затем коротко выдохнул, резко развернулся и снова поднялся по ступеням, не торопясь. Дверь дома он открыл без стука. Элиас всё ещё сидел у рояля, не подвинувшись ни на дюйм. Глянул на Лукаса, не удивлённо — просто вопросительно. — Я подумал, — сказал Лукас, облокотившись о дверной косяк. — Есть выставка в галерее у северного моста. Сегодня последний день. Элиас молчал. — Там висят работы, которые, по слухам, никто не покупает, но все фотографируют. Вы как раз из тех, кто ценит бессмысленное. — Это приглашение? — Это просто… констатация. хочу узнать вашу натуру чтобы потом можно было бы вертеть вами и использовать некие детали чтобы не приходить на уроки. если захотите, я буду там около шести. У больших колонн. — не надо ли вам быть дома, а не разгуливать? — Изучаю безвкусицу, это вполне допустимо — отрезал Лукас. — Иногда полезно смотреть на уродство, чтобы потом легче играть Баха. — Прекрасная логика. — Лучше, чем ваша. — Он выпрямился, потянулся к дверной ручке. — Не придёте — ничего не изменится. Придёте — я, может, даже не замечу. — Убедительно, — сказал Элиас, не двигаясь. Лукас чуть приподнял бровь. — Я вас не убеждаю. Я просто оставляю возможность. А вы — взрослый. Или делаете вид, что им были. Он вышел. На этот раз — по-настоящему. С лёгким хлопком двери, как финальной нотой. На улице дождь вновь пошёл сильнее, но Лукас не ускорился. Он шёл спокойно. И на губах была не усмешка, ну... разве что совсем чуть-чуть ее тень. Он поступал так с каждым: едва человек появлялся в его жизни, он начинал внимательно изучать его, выискивая уязвимости, чтобы затем проникнуть в них и использовать всё, что узнал, в своих интересах — исключительно ради того, чтобы избежать любого риска, способного ему навредить или преградить чему то. ⸻ Северный мост пах плесенью, как и всегда — старый камень, сырость и вечерний табачный дым, тянущийся от кафе на другом берегу. Галерея была в полуподвале, под выцветшей вывеской и облупленными зелёными ставнями. Лукас пришёл чуть раньше — без спешки, но намеренно. У колонн стояла пара туристов и юноша в чёрном пальто, который явно фотографировал сам себя отражением в окне. Лукас их проигнорировал. Переступил порог, толкнул тяжёлую деревянную дверь и оказался в небольшом помещении с каменными стенами и низким потолком, закопченным от свечей. Работы были… ну, работы. Кто-то вырезал силуэты тел из дерева, кто-то клеил старые афиши на холст. Всё это казалось Лукасу одинаково мёртвым. Но он бродил, не уходя. В какой-то мере — ради того, чтобы потом сказать: «Вот видите? Я был там. Один». Минут через десять он оказался в самом дальнем зале, где стены были выкрашены в блекло-зеленый. Именно там он услышал шаги. Тихие, ровные. Как будто кто-то не спешил, но знал, куда идёт. Он не оборачивался сразу. — Значит, вы всё-таки верите в бессмысленное, — сказал он, не глядя. — Только в то, что красиво, — раздался знакомый голос. Холодный, с той самой тенью иронии. — Или уродливо настолько, что перестаёт быть уродством. Лукас медленно повернулся. Элиас стоял у порога, в тёмном пальто, с чуть влажными от дождя волосами. Никакой приветливости. Просто факт: он пришёл. — Вы один из тех, кто носит перчатки даже летом? — спросил Лукас, слегка наклоняя голову. — не думаю, но возможно — Значит, вы всё-таки да. — И всё же пришёл, — мягко напомнил Элиас. Лукас усмехнулся — коротко, без зубов. — Просто забавно, насколько вы не умеете отказываться от контроля. Некоторое время они молча смотрели на экспонат: деревянная маска, разломанная пополам, прибита к доске ржавыми гвоздями. — Знаете, — сказал Элиас, — эта вещь, возможно, самая честная здесь. В ней есть попытка. Без мастерства. Но с намерением. Лукас помолчал. — Пожалуй, все в конце концов такие. — Гвозди или доска? — Всё сразу. Они больше ничего не сказали. Галерея наполнялась тишиной и дождём за стенами. Когда Лукас вышел первым, Элиас пошёл следом позже. Всё остальное — позже. На выходе свежий, вечерний ветер подул в лицо, Элиас слегка склонил голову — и поправив волосы одним движением надел хамбург.. Просто знаком того, что понял. Или решил больше не пытаться. — До следующего занятия, — тихо сказал он. Лукас ответил кивком, тело дернулось в неприятном зуде. они пошли в разные стороны — каждый со своим эхом шагов на мокром камне улицы. ⸻ Дом встретил его тишиной, как всегда. Только в прихожей — тонкое, почти невидимое движение: чёрная тень шмыгнула за лестницу. — А, вот ты где, — шепнул Лукас и присел, отогнув пальто. Из-под ступеней вылез котёнок. Худой, с серой шерстью и глазами, как копченое стекло. Он терся о сапоги Лукаса, пока тот расстегнул воротник и вешал пальто. — Нельзя тебе тут. Но если тихо — может, никто и не узнает. Он поднял котёнка и понёс наверх. Комната была та же, но настроение — другое. Лукас зажёг лампу, расстелил шарф в коробке и положил туда найденыша. Тот сразу свернулся клубком. Внизу хлопнула дверь. — Лукас! — раздался голос отца. Ровный, строгий, от которого даже воздух в доме казался суше. — Поди сюда. Он медлил. за день ему было тепло — не от людей, а от простого тела, что дрожало у него в ладонях. Но он всё же пошёл. Отец сидел в кабинете, между полками с одинаковыми томами, где всё давно пахло старым кожзамом и железом. — Где ты был? — без прелюдий. — Мы слышали, что ты снова шатался по городу. — На выставке. — Лукас сел. Не туда, где было место для него, а в кресло напротив — вольное, как бы чужое. Отец отложил перо. — Искусство? Теперь ты — ценитель? — Иногда даже оно честнее вас, — бросил Лукас и пожалел почти сразу. Почти. Отец посмотрел на него, как на неполадку в механизме. — Твоя язвительность — не доспех. Она не делает тебя умнее. Только слабее. Лукас откинулся на спинку кресла. — Ну тогда я, видимо, безнадёжен. Они молчали. Между ними гудел тикающий настольный хронометр. Он не сказал ничего. Не было смысла.. Просто ушёл, пока отец снова не начал говорить. Поднялся к себе, закрыл дверь. Котёнок поднял голову и мяукнул. — Да, да. Мы оба тут временные, поплачешь на моей могиле? — прошептал Лукас, присаживаясь рядом. Он снова потянулся к книге, но на этот раз — не сразу открыл. Просто держал её, пока котёнок урчал рядом, а дождь стучал по подоконнику. Ночью было странно тихо. Лукас лежал на боку, спиной к окну, не укрытый, с распахнутой книгой, которую давно уже не читал. Свет настольной лампы все еще горел, рассеянный, теплый, как дыхание. Котёнок свернулся у него под рукой, иногда едва слышно фыркал во сне, передвигая лапами — как будто гнался за чем-то даже во снах. Лукас глядел в никуда. Не думал, не мечтал. Просто впитывал это редкое отсутствие давления. Элиас снова всплыл в памяти — коротко, холодно, как отражение в луже. Его усмешка, ровный тон, то, как он уходил, не оборачиваясь. Лукас прижал подбородок к плечу и выдохнул. — Скучали? — прошептал он сам себе. — Нет, конечно, нет. Он закрыл глаза и, на удивление, не провалился в бессонницу, как раньше. Просто заснул. Без борьбы. ⸻ Утро было другое. Не то что вчера. Не гнетущее. Сквозь занавески пробивался свет. Небо было таким голубым, что почти жалило. Лукас открыл глаза, не потому что нужно было вставать, а потому что — хотелось. Он поднялся, подошёл к окну. С улицы тянуло свежестью, и листья на деревьях ещё блестели после ночного дождя. Город был другой, как будто его вымыли начисто. Даже крыши блестели по-иному. Котенок запрыгнул на подоконник рядом с ним и уставился на улицу. — будто сам бог послал мне шанс развлечься — сказал Лукас, больше себе, чем животному. внутри легко. как всегда. Он открыл окно. Воздух ворвался мгновенно, вместе с голосами с улицы, запахом выпечки и свежей бумаги. Он не знал, что будет сегодня. Может, только утро и солнце. ⸻ Он не стал завтракать. Просто накинул пальто, поднял котенка одной рукой и засунул в карман, уши слегка выглядывали, тот не сопротивлялся, будто чувствовал — это часть чего-то важного. Чего-то, что не стоило нарушать. ни отца ни матери в доме не было, дверь захлопнулась. Город был промытым, свежим, только что нарисованным. Каменные мостовые чуть влажные, воздух бодрил кожу. Лукас шёл знакомыми тропами, не думая. Ноги сами несли. Он оказался на окраине старого квартала, за книжной лавкой с облезлой вывеской, где стены исписаны мелом, и каждый прохожий мог оставить слово. Здесь — почти у самого края города — был импровизированный шахматный круг. Столы стояли под навесом, слегка качались на неровной брусчатке. Скамейки скрипели при каждом движении. Старики, подростки, кто-то в пальто по размеру, кто-то — в чужой форме. Но все — молчаливые, внимающие. Лукас сел к пустому столу, вынул котёнка — тот зевнул и свернулся калачиком на коленях. Кто-то напротив тут же занял место. Мужчина лет пятидесяти, в очках, с гладко зачесанными назад волосами и смешным кашне. — На что играем? — спросил он без лишних слов. — На истории, — кивнул Лукас. — Как всегда. Партия началась. Не быстро, не медленно. Каждое движение фигур сопровождалось короткой историей. Про рыцаря, который не смог выбрать между славой и тенью. Про женщину, которая писала письма людям, не зная, кто они, но угадывала их страхи. Про ребёнка, что прятал в ящике всё, что мог. Лукас слушал. Ходы чередовались с голосами, иногда тихими, иногда надтреснутыми. Он не всегда побеждал, но это не имело значения. Здесь не смеялись громко, не спрашивали, кем он был. Здесь все были кем-то, просто потому что сидели за доской. Котенок иногда тихо мяукал, будто хотел, чтобы рассказ продолжался. Лукас не знал, сколько прошло времени — час? Больше? — пока партия не закончилась ничьей. Он встал, поблагодарил. Мужчина тоже кивнул и ушёл, не спросив имени. Он остался сидеть, глядя на доску, на пустые клетки. — Я не знаю, что будет, — прошептал он котёнку. — Но, может, ты будешь моей историей. Солнце поднималось выше. Было тепло, по-весеннему хрупко. тело наполнялось энергией, медленно, но это чувствовалось, возможно это перемены а возможно просто тот самый один день в месяце когда проживаешь новую жизнь. ⸻ День прошёл странно мягко. Он бродил по улицам, не торопясь, продавцы на рынке кричали как обычно, улицы гудели разговорами, кареты и винтажные машины проезжали, поднимая пыль и разговоры. Котёнок выглядывал из-под пальто, высовывая нос, нюхая весну. Лукас покупал ему кусочки рыбы у торговки, которая не спросила ни имени, ни откуда он. Просто улыбнулась с одним зубом и положила еду в газетную бумагу. Он зашёл в антикварную лавку на углу, пахло воском и старой кожей. Рассматривал музыкальные шкатулки, длинные запыленные коридоры между полок, и на мгновение представил, как его жизнь могла бы звучать — если бы была мелодией. После обеда он сел в саду на лавке, напротив старого дома с красной черепицей, где часто играли уличные музыканты. Сегодня там была скрипка — тонкая, немного фальшивая. Звучала как чей-то сорвавшийся голос. Он прислонился к спинке скамьи, закрыв глаза. Дышал. ⸻ Солнце клонилось к горизонту, когда он вернулся домой. Немного раньше обычного. Котёнок тихо посапывал у него на руке, и Лукас мысленно приготовился к короткому ужину и спокойному вечеру. Он уже почти прошёл мимо кабинета, когда услышал собственное имя — тихо, но чётко. — …Лукас тратит слишком много на ненужное. Я проверила его письменный стол, у него снова куплены странные книги. Не по школьной программе. Голос матери. Беззвучно, как всегда, вежливо-резкий. Он застыл. Тихо, как призрак, приник к косяку. — И что в этом такого? — голос отца. — Главное, чтобы не был пойман на чём-то хуже. Мы ведь с ним всё равно подписали это соглашение с преподавателем. — Ты не понимаешь, — продолжала мать. — Он прячет эти книги. Они… о странных вещах. Молчание. — Надо бы обыскать всё. Сжечь. Или хотя бы убрать, пока не начнёт думать головой. Лукас отступил от двери так резко, что задел вазу на тумбочке. Та зазвенела, но не упала. Он вошёл в комнату. — Вы… вы действительно это обсуждаете? — голос у него дрожал, но был напряженно холоден. — Как будто я не человек. Будто меня здесь нет. Мать вздрогнула, но быстро выпрямилась. Отец поднял взгляд, тяжёлый, нетерпеливый. — Ты нас подслушивал? — А вы обыскивали мои вещи. — Ты наш сын, Лукас. Мы хотим знать, чем ты живёшь. Он подошел ближе, остановился. — Нет. Вы хотите всё подстроить. Чтобы я читал, что вы одобрили. Чтобы думал, как вы посчитали безопасным. Но это — мои книги. Мои мысли. Это единственное, что ещё моё. — Ты ещё слишком молод, чтобы решать — спокойно сказал отец. — Твоя голова ещё не знает, куда ведёт дорога. — А вы? — Он усмехнулся. — Вы хоть раз туда ходили? Пауза. Такая долгая, что казалось — комната дышит. — Убери тон, — мать произнесла это почти шёпотом, но в нём прозвучала старая сталь. — Уберите руки от моего шкафа, и я уберу тон, — ответил Лукас. Он вышел. Не громко, не бросая вещей. Просто взял себя за плечи, будто сам себя сдерживал, и поднялся по лестнице. В комнате книг не было.. Он сел рядом с котёнком и медленно прижал его к груди. — Если я и сойду с ума, — сказал он в темноту, — то не потому что читал. ⸻ Он не сразу понял, что стало не так. Воздух в комнате был каким-то Сначала Лукас заметил это по стеллажу. Там, где обычно теснились книги в два ряда, осталась лишь тонкая пыльная полоса, следы на полке — будто всё вытащили поспешно, руками, не заботясь о порядке. Он бросился к шкафу, потом под кровать. Заглянул в ящик, где держал самые любимые — те, что перечитывал, когда не мог спать. Пусто. Пусто. Котёнок осторожно шагнул к нему, потёрся о ногу. Лукас сел на пол, уткнулся в колени и замер. — забрали всё, — сказал он еле слышно. Словно кому-то другому. — До последней. Он Просто сидел, с пустыми руками, в которых не отражалось ничего, кроме ночи. А потом поднялся. Молча, не спеша. Прижал котёнка к груди, осторожно уложил его в плед, сделал импровизированное гнездо из одежды и подушек. Закрыл шторы. Оставил включённую настольную лампу. Подошёл к окну. Открыл его. Вдохнул. Свежий воздух резанул лёгкие — обнажил их. Он перекинул ногу, потом вторую. Стоял на карнизе, в одной пижаме, с босыми ногами, с ветром, хлещущим по лицу. А потом — прыг. С балкона — на землю. И бегом. как во сне. Как будто всё это было сценой, которую он видел раньше в книге, только теперь был не читателем — героем. Ночь была резкая, холодная. Но он не чувствовал ни пальцев, ни дыхания. Только гул внутри. Гул, который звенел между рёбер, словно кто-то звонил в маленький колокол в его груди. И сам не заметил, как оказался перед знакомым домом. Свет в окне. Слабый, тёплый. Тот самый, который он случайно запомнил. Он постоял. Поднял руку. Опустил. Потом снова поднял. Постучал. Один раз. Второй. И ещё. Дверь открылась сразу. На пороге стоял Элиас — в рубашке, расстёгнутой у горла, с полуулыбкой, которая тут же исчезла, едва он увидел, кто перед ним. — Прости? Юноша стоял, дрожа, с дыханием, сбившимся в кашель. Щёки горели от ветра, губы побелели и потрескались от ветра — у вас есть книги, — выдохнул он, руками изобразив книгу что закрывается и открывается — или вы таким не увлекаетесь? Элиас просто отступил в сторону, открывая дверь шире — Заходи. Он вошёл так, будто вовсе не прибежал сюда впопыхах, едва осознавая, куда держит путь. Это — его единственный, но безупречно действенный козырь: то, что вызывало жалость без особых усилий и могло быть пущено в ход хоть сто раз, в любую сторону. Учитель… идеальный объект для подобной манипуляции. Не мог же он, в самом деле, посреди ночи захлопнуть дверь перед шестнадцатилетним мальчиком в пижаме, который так явно бежал от чего-то? Для Элиаса это выглядело странно, вызывающе — и тем ценнее было для Лукаса. Прекрасный шанс использовать чужую порядочность исключительно в собственных интересах, пока не найдётся более элегантного способа избавиться от всех этих излишне заботливых наставников, что так любят читать нравоучения. Тепло накрыло его. Не от температуры — от контраста. Здесь пахло деревом, бумагой, табаком и чем-то терпким, душно однако Элиас молча стоял, руки Лукаса дрожали, конечно же показушно. Учитель обернул его в одеяло, которое тут же где-то нашёл, подал чашку с чем-то горячим, что стояла на столе, наверное собирался ужинать, для Рейна не было обыденностью — стоять ночью с полуодетым юношей на пороге и не спрашивать «почему». — Садись, — тихо сказал он, указывая на низкий диван возле окна. — Я сейчас. Лукас сел. Не отвечал. Не объяснял. Он смотрел на пар, что поднимался от кружки, и видел, как отражение лампы дрожит в его руках. Пока Элиас ушёл на кухню, Лукас не удержался — огляделся. Комната дышала тишиной. Он резко поднялся, диван мягко отпружинил под его движением. В углу, до самого потолка, тянулся узкий книжный шкаф. Плотные ряды серых корешков вперемешку с пёстрыми — строгие и выцветшие, дерзкие и почти игрушечные. Он потянулся, провёл пальцами по корешкам. Один, с тонкой чёрной надписью на алой обложке, будто чуть подался навстречу. Лукас вытянул книгу — “Глас в Тенебрисе”, и, не задерживаясь, ловко вернулся на диван. Прочитал название снова. Открыл на самом начале. Выдохнул — и стал вчитываться, втягиваться, будто шаг за шагом входя в чужую, давно забытую историю. Элиас вернулся с другой комнаты, положил рядом толстые шерстяные носки и протёр волосы полотенцем — мягко, аккуратно, так, будто это была сцена из другого времени, где никто ни на кого не кричал. — Хочешь говорить? — спросил он, не глядя. — Нет, — коротко бросил Лукас. Потом вдруг поднял глаза. — А вы? — Я лучше промолчу — сказал Элиас. Уселся напротив, откинулся в кресле. Лукас сжал кружку крепче. Сделал глоток. Горячий чай, может быть с мёдом. Он не чувствовал вкуса — только тепло что приятно обжигало язык, Лукас поставил чашку рядом, вновь взял в руки книгу с потёртой обложкой. Опустив взгляд на страницы, без всякой спешки продолжил чтение — и, не удостоив учителя взглядом, произнёс почти равнодушно — Я уйду, позже, — сказал он. — Не сейчас. Элиас кивнул. Никаких возражений. Никаких советов. Только взгляд — проникающий, но не вторгающийся. — Ты можешь остаться здесь, — тихо. — О, как великодушно. А я уж думал, вы предложите мне переночевать под дверью — для укрепления характера. — не обольщайтесь, Вильер. Спустя полтора часа — за окном давно стихли голоса с улицы, и даже тиканье часов стало заметно громче — Лукас с лёгким хлопком закрыл книгу. Буквы поплыли, глаза медленно закрывались. Тепло, усталость — всё навалилось сразу, без предупреждения. Он осторожно прилёг на диван, устроившись на боку, не сводя взгляда с Элиаса — спокойно, почти без лишних мыслей. — разбудите меня до рассвета — пробормотал он. — Не льстите себе: я не собираюсь сидеть тут над вами до рассвета не смыкая глаз И свет не выключил. Просто приглушили. преподаватель закинул ногу на ногу, протянул руку и безмолвно взял том, небрежно отложенный юношей, что возлежал напротив — не чтобы читать, а чтобы сидеть не напрягаться Лукас уснул не сразу. Но когда провалился в сон, — он не был чёрным, ему снилось детство, странно, мир не менялся а цвета теряли краски, детство, раскрашено с насыщенностью, так чтобы цвета слепили глаза, где это сейчас? сейчас нету и не вернется.