Плюмерия в цвету

Рассвет в поместье Басу-Шарма начинался с бодрящего перезвона семейного храма. Дотошные лучи солнца пробивались сквозь резные деревянные ставни и тенями ложились на переплетенные тела, в надежде кого-то разбудить. Первым обычно просыпался Доран. Сквозь сон тесней сжимая в охапку Деви, что на протяжении всей ночи умудрялась выскальзывать из его рук, он зарывался носом в ее макушку, скрываясь от назойливого света, и, улавливая едва звучащие ноты белого чая и жасмина — запах Деви, без которого он уже не знал сна. Лежа вплотную, ему доставляло особое удовольствие чувствовать совсем еще уязвимую супругу — соблазнительную и пышущую жаром для него одного. Сквозь сон встречно прильнув к нему, она позволяла ему наслаждаться ее телом приятным стискиванием особо выдающихся изгибов. Ее притягательная дуга бедер, уходящая в тонкую талию и дальше к аккуратной, но такой отзывчивой до ласки груди. Пальцы Дорана как и его губы были ненасытным, особенно, если дело доходило до ее обнаженной и покрытой утренней испариной кожи. Когда дело касалось ее. Новый статус, а с ним и новая, преимущественно, мирная жизнь с каждым днем, месяцем и годом нравилась ему все больше. Хождение по лезвию ножа переродилось в степенные прогулки по их саду; кровавые раны раздора перекрылись тонкими росчерками страсти от его пылкой и жадной до проявления любви рани; а чувство острого адреналина в преддверии стычки с каким-нибудь английским франтом сменилось не менее будоражащим предвосхищением строптивой выходки Деви Шарма-Басу — его смысла, души и сердца. Если кого и любил так искренне и чисто Доран Басу-Шарма, так это его благоверную супругу. Его необузданную и от этого еще более желанную Девию. — Пора вставать, моя рани, — обязательно шепотом и отмечанием ее закрытых век поцелуем. — Еще совсем немного, — обязательное подтягивание и зевок в его шею. Высвобождая из-под простыни ногу, Деви любила ее закидывать на его бедро, чтобы ощущать доходчивое возбуждение, слегка проходиться по нему коленом — раззадоривая, волнуя, укрепляя. — Двадцать минут и не минутой меньше. Доран не спорил. Он мудро растворялся в ленивых ласках, от которых все больше напоминал разомлевшего Манаша, к слову, аналогично не жалующего ранний подъем, и ревниво выжидающего своей порции внимания от хозяйки. Их утренний ритуал был отработан до совершенства. Как и вся последующая будничная рутина. За завтраком в просторной веранде они обсуждали дела семей. Деви наравне с мужем давала мудрые советы по управлению новыми шахтами и разрастающимися чайными плантациями. Иногда их разговор прерывал стук колес — это доставляли свежие газеты из Калькутты, которые они вместе читали, горячо обсуждая последние политические новости. После обеда Доран часто заставал жену в библиотеке, где она изучала новые книги, привезенные из Европы. Особенно ее увлекали труды по медицине — она мечтала организовать в их поместье небольшую больницу и развивать врачивальное дело наравне с английскими партнерами. Не зря Видия любила заключать, что женщины — двигатели прогресса. К солидарности с сестрой Доран пришел только в браке с Девией. — Опять за чтением? — после всех обременительных дел, он смеялся, забирая у нее увесистый том. — Пойдем лучше прогуляемся, пока не стало слишком жарко. И пока Монаш не оброс ленивым жирком. Их прогулки — или как окрестили слуги: «моцион трех диких кошек» нередко становились предметом обсуждения. Пересудов. И на то была причина. Доран — обычно строгий и опасный в своих взглядах господин, рядом с женой преображался. Становился другим. Он мог часами слушать, как она рассказывает о новых сортах роз и плюмерии, или о планах перестройки женской половины дома в европейском стиле. А после, уютными для всех вечерами, Деви играла на ситаре, а палач, отбросив прежнюю чопорность, подпевал народным бенгальским песням. Поразительная пара. Поразительная гармония. И метаморфоза. Вслед за идеальными по «климату» днями тянулись самые долгожданные для обоих ночи — время их уединения. Когда Доран смакующе снимал с супруги тяжелое парчовое сари, украшенное золотым шитьем, и оставалась только тонкая муслиновая рубашка. Он любил расстегивать жемчужные пуговицы одну за одной, целуя каждый открывшийся участок кожи. — Не могу надышаться тобой, — шептал, погружаясь лицом в изгиб ее шеи. Деви в ответ лишь смеялась и отводила глаза, но ладони уже пробирались под его одежду, очерчивая рельеф грудных мышц… Их жизнь была исключительной идиллией с легкой перчинкой из женской непокорности. Все «звучало» естественно и не нарочито. Господин и госпожа Басу-Шарма… И, наконец, она. Наследница рода. Авика. Их дочь стала чудом, за которое они без войны боролись годами. Доран помнил, как Дивия впервые озвучила новость. Как ее глаза наполнились слезами, а губы дрожали, не решаясь внятно произнести вслух надежду. Тогда он молча прижал ее к груди. Слова затмевали оголенные чувства. Счастье, разрывающее изнутри. Беременность стала для него священным ритуалом. Он лично проверял каждое блюдо, которое подавали Деви, пробуя на вкус, опасаясь яда или просто несовершенства. Ночью, когда на смену сна врывался токсикоз, он помогал разделять это бремя, то придерживая волосы, то растирая по хрупкой спине лечебные масла от тошноты. Он был рядом. Он берег. А еще вел праздные беседы с той, кого хранила его рани под самым сердцем. Доран ни секунды не сомневался, что отцовство познает с дочерью. — Будет такая же красивая как я, и такая же невыносимо умная как мама, — шутил, отхватывая укоризненный взгляд всего семейства. Радха, Видия, Сарасвати — они шипели на излишние мечтательные комментарии, а Девия лишь изредка закатывала глаза. Она видела, как новоиспеченный папаша был счастлив и знала, что Авика сделает их семью еще прочней и любимей. Потом начались роды. Тридцать два часа. Доран, который не боялся ни богов, ни смерти, впервые в жизни молился. Он слышал ее крики, хрипы, стоны — и не мог ничего сделать. Когда лекарь наконец вышел, бледный, с руками в крови, и озвучил крамольное: «Госпожа сильная. Выживет», внутри что-то оборвалось. Он мог потерять и ему снова выпал шанс. Деви была слаба. Слишком большая потеря крови и расхождение тазовых костей приковали ее к постели. Тогда Доран, как никогда ощутил ответственность перед своей госпожой. Он кормил ее с ложечки, подносил чаши с целебными отварами, менял повязки на еще кровоточащих швах. Когда она впервые взяла на руки их дочь, он видел, как дрожали ее руки, а потому подставил свои ладони — чтобы поддержать. Да, он был ее поддержкой. И всегда ею будет. Два месяца он поднимал свою рани на ноги, вдыхал в нее силы к жизни. Созывал лучших лекарей со всех концов империи, а еще кормилец — потому что Девия не могла кормить сама, и это разрывало ее сердце. Доран часто просыпался среди ночи от тихих слез и забирал ее боль — целуя, внушая: «Ты — самая сильная женщина, которую я знаю. Самая любимая. Наша Авика вылитая ты. Даже морщится во сне один в один. Из-за пелены слез это можно не заметить. Не плачь, моя рани. Нет ничего, что тебя бы сломило. Только не со мной». День за днем он следил за тем, как его Деви крепла. Как высыхали соленые дорожки, а на щеках начинали проступать ямки — от их очаровательно кряхтящей дочери, так рьяно тянущейся на руки; от его присутствия, как в самых сложных, так и в самых памятных моментах новой жизни. Но как бы не хотелось быть неразлучным с его девочками — долг звал. Род требовал его присутствия — восстание на границах, заговоры, угрозы. Он оттягивал отъезд до последнего, пока Деви сама не положила ладонь ему на щеку: — Иди. Мы будем ждать. Ее глаза были все еще уставшими, но в них светилась прежняя твердость. И вот теперь, больше месяца разъездов, господин Басу-Шарма вернулся — к ней, к их дочери — дому. Колыбели спокойствия и его внутренней гармонии. Дверь в покои открылась беззвучно, но Деви почувствовала его еще до того, как услышала шаги. Тяжелые сапоги, глухо ступающие по ковру, знакомый ритм дыхания, даже запах — дым, железо и что-то теплое, пряное, что всегда оставалось на его коже, несмотря ни на что. Она не обернулась сразу, будто давая себе последние мгновения перед тем, как встретиться с ним лицом к лицу. Месяц. Целый месяц. — Деви. Его голос, низкий и чуть хрипловатый от усталости, обжег ее. Она сжала пальцы в складках платья — свободного, бесформенного, того самого, что скрывало все, что изменилось за эти месяцы. — Ты вернулся, — наконец прошептала она, поворачиваясь. Доран стоял на пороге, запыленный, в дорожной шальвар-камизе, с легкой тенью щетины на резких скулах. В руках он держал узорчатый ларец — темное дерево, инкрустированное медью. Он бросил его на ближайшее кресло и шагнул к ней, широко раскрыв объятия. — Неужели моя строптивая рани не рада меня видеть? Сердце Деви бешено заколотилось. — Девия, — вкрадчиво, — прошу, подойди ко мне. Она сделала шаг, затем еще один — и оказалась в его медвежьих объятиях. Он прижал ее к себе так сильно, что воздух обоих невольно застрял в легких. Деви затаила дыхание. Доран же, погрузив лицо в ее волосы, шумно втянул тонкий и столь необходимый аромат. — Боги, — тягучий как смола шепот. Шершавые губы коснулись ее виска.— Как же я скучал. Его руки скользнули вниз, обхватив ее талию. Еще ниже до самых бедер, притягивая за них к себе так, чтобы она почувствовала его — твердого, нетерпеливого. Деви замерла: — Подожди… — она слегка отстранилась, положив ладони ему на грудь. Доран нахмурился. Он начал догадываться. — Что-то не так? — Нет, просто… — она отвела взгляд. — Я не… Он не заставил ее договорить. Его пальцы мягко обхватили подбородок, побудив поднять глаза. — Не желаешь, чтобы я тебя трогал? Это не было вопросом. Она не ответила. — Деви, — его голос стал тише, но в нем появилась та самая стальная нотка, от которой у нее дрожали колени. — Ты думаешь, я не знаю, как изменилось твое тело? — Оно иное … — Я чувствую его сейчас, — его ладонь прошлась по ее спине, вниз, к округлившимся бедрам. — И оно восхитительно. Она хотела возразить, но он не дал. Его губы нашли ее — горячие, требовательные. Поцелуй был глубоким, лишенным всякой нежности, только голод, только месяц разлуки. И ее тело ответило ему, как всегда — мгновенно, предательски. Но когда его пальцы начали развязывать шнуровку платья, она вновь отстранилась. — Подожди… Доран замер. В его глазах читалось недоумение, но не злость. Он медленно выдохнул, затем кивнул. — Хорошо. Но не отпустил. Вместо этого одной рукой потянулся к ларцу. — В таком случае... Она переняла ларец. — Что… — Открой. Щелчок застежки. Внутри, на мягкой ткани, лежало… — Боги… Наряд. Если это можно было так назвать. Тончайший шелк цвета спелой вишни, кружева, золотые нити, переплетенные так, что казалось, будто они живые. Что-то между платьем и доспехами — облегающее, но не стесняющее движений, соблазнительное, но не вульгарное. — Ты хочешь, чтобы я… — Надела. Да. Сейчас же. Она почувствовала, как жар разлился по щекам. Доран молчал, ждал. В некоторых моментах он был непреклонен. Прирученный тигр всегда остается тигром. — Я не та, что была до родов, — надломленно и поверженно. — Ты думаешь, это имеет для меня значение? Его глаза сузились. — Ты не видел… — Я вижу тебя сейчас. И ты прекрасна. Она хотела возразить, но он перехватил ее руку, поднес к губам, поцеловал костяшки пальцев. — Переоденься. Пожалуйста. Деви взяла наряд и, не в силах противиться его просьбе, отошла за ширму. Она сбросила платье и на мгновение замерла, глядя на свое отражение в зеркале. Бедра стали шире — это было очевидно. Живот, еще не вернувшийся в прежнюю форму, мягкий, с едва заметными серебристыми линиями растяжек. Грудь — полнее, тяжелее, чувствительнее. Она сжала пальцы. Этот подарок ... Она натянула его медленно, ощущая, как шелк скользит по коже. Каждый шов, каждая деталь — будто созданы именно для нее. Кружева обхватили талию, не скрывая, а подчеркивая ее изгибы. — Деви? Его голос был совсем близко. — Я… почти готова. Она сделала глубокий вдох и вышла. Доран замер. Его глаза — горящий янтарь — медленно сканировал: от босых ног до распущенных волос. — Ты… — голос сорвался. — Божественна. Она хотела опустить взгляд, но он не дал. Шагнул вперед, протянул руку, провел пальцами по ее плечу: — Ты стала еще прекраснее. Его губы коснулись ее шеи, и Деви вздрогнула. — Едва ли… — Ты носила в себе нашу дочь, — он опустился на колени перед ней, его руки скользнули по бедрам. — Это священно. Его губы прижались к ее животу — горячие, влажные. — Я… я не… — Ты — моя жена. Моя женщина. Он встал, взял ее лицо в ладони. — И я обожаю тебя. Каждую часть. Каждую линию. Каждый новый изгиб. В знак подтверждения своих слов, он медленно очертил большими пальцами ключицы, заставляя шелк соскользнуть с плеч. Когда ткань упала к ее ногам, Доран замер, его взгляд пылал восхищением. — Боги… Ты даже не представляешь, как ты роскошна, — голос дрогнул нахлынувших чувств. Он прикоснулся к ее груди, ощущая тяжесть и теплоту в ладонях. — Раньше ты была как стройный ивовый прут… А теперь… — его пальцы осторожно сжали налитую плоть. — Теперь ты как спелый плод — сочная, сладкая, созданная для наслаждения. Когда я вижу эти изгибы, мне хочется целовать каждый сантиметр, пить тебя, как вино. Его губы обхватили налитый сосок, заставляя Деви вскрикнуть. Отстранившись, он провел языком по влажной ареоле. — Ты знаешь, что сводишь меня с ума? Раньше я мог устоять… но теперь, когда твое тело стало таким… — он стиснул ее бедра, впиваясь пальцами до малиновых отпечатков. — Твои бедра… Боги, когда ты идешь, а ткань так подчеркивает их спелость, я готов упасть перед тобой на колени, просто глядя на это. Он опустился перед ней, целуя живот. — А этот животик… — настойчивые губы скользнули по бледным росчеркам материнства. — Он мягкий, теплый… Когда я прижимаюсь к нему, я чувствую твое тепло, твой запах… вереска и молока. Это напоминает мне, что ты подарила мне дочь. Что ты — жизнь, плодородие, сама страсть. Его руки опустились ниже, сжимая ее ягодицы. — И твои ягодицы… Раньше они были упругими, как у мальчишки. А теперь… — Он с наслаждением помял округлости. — Такие заманчиво пышные. Как представлю, какого это обнимать тебя по утрам в нашей постели …Моя госпожа, подобные мысли окончательно сводят с ума… Он притянул ее ближе, кончиком носа проводя линию у жесткой полоски волос чуть ниже продольного шрама. — Ты вся… идеальна. Каждая складка, каждый изгиб, каждый шрам… Я хочу изучить тебя заново, запомнить каждую новую линию… И потом… — голос сошел на низкий хрип. — Потом я хочу покрыть это тело своими отметинами. Чтобы ты никогда не забывала, что ты — моя. Только моя. И прежде чем Деви успела ответить, его язык коснулся ее самой чувствительной точки, заставляя вскрикнуть и вцепиться в его волосы. — Совершенство… — мантра между поцелуями. — Абсолютное совершенство… Он вкушал ее, восхищался, заставлял позабыть обо всех сомнениях. Освобождал. — Ты чувствуешь? — у самого ее уха, когда она уже дрожала под ним, цепляясь за простыни. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Тогда запомни. И он вошел в нее медленно, так медленно, что она почувствовала каждый дюйм. — Ты — моя. Только так. Только такая. Позже, когда они лежали, сплетенные, потные, он провел пальцами по ее спине. — Больше не сомневаешься? Она прижалась губами к его груди: — Вероятно, поэтому я и вышла за тебя за муж. — За мою неотразимость? — тихий грудной смех. Деви не удержалась от поучительного прикусывания его плеча. Она так по этому скучала. По нему. — За твою исключительную убедительность. И все же она невообразимо его любила. Ее сердце. Ее душу. Ее господина Дорана Басу-Шарма. И это была правда.