Блаженство

— Рей-сан, у меня к Вам будет ещё одна просьба! — лепечет он над ухом. — Возможно, чуть-чуть наглая, — и робеет. Будь у парнишки прежние раскидистые крылья, он бы ими непременно стушевался. Наигранно так. В такт игре своего голоса. Ты прекрасно знала, что это — лишь демонстрация. Он ничуть не сомневается в том, что ты ему не откажешь. В конце концов, не зря же самый молодой про-герой так усердно… Перед тобой представала белая дверь. Такая же безликая, какими бывают все остальные белые двери, по ту сторону которых так страшно заглядывать. Одна из таких отличалась от массы других тем, что была выкована из металла, имела толщину, сравнимую с длиной указательного пальца, а также двойную систему защиты: электронный и механический замок. И по ту сторону: В конце концов, не зря же самый молодой про-герой так усердно пытался занять место вашего родного сына. — Понимаю, Вам нужно время, чтобы подумать. Я не настаиваю, — этот мёд скоро польётся у тебя из ушей. Настолько он до противного сладко настаивал. — Но Вы всё же послушайте! то, на кого тебе жутко и жалко смотреть. На кого тебе надо смотреть, потому что ты не сделала этого тогда, когда было необходимо. Недосмотрела. Не рассмотрела. Не поняла. Не захотела понимать, потому как понимать Тойю — страшно. Страшно смотреть в то зеркало, которое отражает твою правду. — …не хочу… не хочу вас видеть… всех… Потому что мы не видим, а только жалеем. Жалеем себя самих и скорбим о себе самих. — Вы дадите мне разрешение на то, чтобы побеседовать с… — ах, милый маленький обманщик, не знаешь, как тебе стоит называть моего сына, чтобы сгладить все острые углы? — Почему спрашиваешь? — без обращения. Без липких формальностей. — останься… мам. пожалуйста. — Я… — Говори как есть, Ястреб. Он рассказал мне обо всём, что ты сделал, так что у тебе вряд ли осталось что-либо, что можно продолжать скрывать, — ты слущиваешь с него ложь, слой за слоем, маску за маской, обнажая нечто уязвимое и беззащитное. — Что… Вам известно, Рей-сан? — Тёмная сторона твоей профессии. Не то чтобы она не была мне знакома, но… честно сказать, до слов Тойи я была о тебе чуть более лучшего мнения. Однако я ничем не удивлена, — холод сквозил из каждого твоего слова, но ты ничего не можешь с этим поделать, — такова твоя природа. К тому же, это то малое, что ссутулившийся перед тобой некогда гордый про-герой заслужил. Все они уверены, что поступают во всём правильно. Все они по-жалкому трусливы, когда необходимо взглянуть в глаза леденящей правде. — Понятно, — выдыхает парнишка и будто бы виновато прячет пораженное пламенем лицо в пол. — Не пойми меня неправильно, я ни в коем случае не оправдываю его действий в твою сторону. Мне неописуемо жаль тебя, твоё лицо, твоё положение, твою маму, — он почти доверился сути твоих слов. — Но подозреваю, что тебе самому — всё равно. Я права? И оказался безмолвно побеждён ими. — Так зачем тебе понадобилось «побеседовать с…» моим старшим сыном? — Я… честно говоря, я просто хотел извиниться перед ним. Только и всего, Рей-сан. — Что ж, смотри, не переусердствуй. В последнее время много желающих. Ты и сама себя причисляла к бесчувственным людям. Даже страшнее — к бесчувственным матерям. В тебе не оставалось тепла ни на детей, ни на себя. Но при виде Тойи в тебе отчего-то что-то всё же теплилось, трещало и таяло. Так больно таяло. Ты просто никогда не могла этого показать, но он всегда это видел. Всегда всё видел. И что теперь? Он умрёт раньше тебя? Тойя умрёт раньше тебя? Снова. А ты продолжишь вот так жить? Ты не смогла и в первый раз. Не сможешь и во второй. — Тойя, когда… тебе станет легче, — ты сползаешь по стеклу, зная, что он уже не с тобой. Спит. Наверное, всё-таки слышит. — Тебе станет легче, потому что ты мой мальчик. Потому что ты, как мы все, — нет, наверное, ты так просто жалеешь себя саму. — Ты сделан из холода. И холод тебя восстановит. Как всех вас. Щёки стынут — по ним тёк мороз, стягивал кожу. Тебе очень хотелось хотя бы коснуться, погладить, пожалеть. Воздать то, что ты не сделала за все те годы. Адские годы. Да, у тебя были причины. Однако у тебя теперь нет оправданий. Как нет и возможностей. Тойю заперли в барокамеру, как в… не оставив даже и шанса на то, чтобы его обнять. — Когда тебе полегчает, тебя наконец выпустят из этой барокамеры. Мы привлечём лучших врачей. Ты обязательно выздоровеешь. Ты справишься, я знаю. В конце концов, чудо уже случалось. Почему бы ему не случиться и во второй раз?

Перед тобой предстаёт что-то, что просто не может существовать. Ты просто не можешь в это поверить.

Ты — ахах! — только что ты разговаривал с Рей-сан. Почему вдруг приходится разговаривать с ней снова? Не бывает же, чтобы дети были похожи на своих родителей настолько! Ты даже представить себе не мог, что без шрамов и выкрашенных в чёрный волос, Даби будет совсем как другой человек.

Это кто угодно, но не он.

— Ах, если ты всё ещё жив, это может значить только одно: той бесноватой девушки, которая должна была оставить от тебя, Птичка, одно мокрое место, в живых уже нет.

Тога Химико умерла, в последний момент поменяв своё решение и пожертвовав кровь Очако Урараке.

— Скажи мне, Таками Кейго, какое примерное число жертв среди учеников геройских школ? Одна? Быть может, ноль? Благодаря профессионализму героев или же милости злодеев, не подскажешь?

Что-то ты передумал извиняться. Зато убедился, что перед тобой старый-добрый Даби, пусть и выглядящий теперь как ангел божий.

– не понимаю, из каких побуждений вы мне помогаете.

— Ох, мальчик мой… Я врач, а не судья. Мне неважно, кто передо мной. Будь ты хоть самым страшным преступником на Земле, ты всё равно имеешь право на медицинскую помощь.

— предположу, что приставы рассчитывают запытать меня, если я восстановлюсь. но вы только зря тратите ресурс. я ничего не скажу. даже если вспомню, что такое боль.

— Ты ж мой сухарик, ты бы только знал, что тебя ждёт. Боюсь, твоя регенерация не сравнится даже с самой изобретательной пыткой. Так что я могу пожелать тебе только побольше сил.

С этих слов Ад под ним рухнул, развернув второе дно. Лёд был вашим общим спасением — именно его тонкая корка застлала собою шрамы, став обновлённой нежной и чувственной кожей. Лёд был вашим общим проклятием — именно из-за его противоречия с пламенем кожа так легко потеряла всякий нерв когда-то давно. Именно из-за его чистоты вы стали не людьми, а породой. Товаром. Лишённого чувств. Ощущений. И сейчас отнятые ощущения возмещались в троекратном размере. А ты — лишь отрешённый зритель. Когда-то Тойя лишился возможности плакать. Теперь у него не было возможности даже кричать. Твой сын оказался заперт в своём же теле. Обёрнут им. Горящим заживо и заново телом. Обугленная кожа не помнила и не понимала боли, но теперь… Теперь в ней, как льдинки, вновь прорастали лучи нервов. Опалённых нервов. Воспринимающие любое касание, любое дыхание. Тойя мог только выдыхать боль. Связки остро и сухо скрежетали, когда их бередил дрожащий воздух. — фх… шх-х… х… а… Тойя и сам дрожал. Весь. Ты… ты не знала, что сделать. — Тойя… — ты боялась к нему притронуться. Рассыпать своими пальцами. — Я с тобой. — х-хф… а… ха!.. Боль будто становилась его существованием. Сворачивала твоего сына до состояния крохотной точки посреди бесконечной серо-белой простыни. Та вся была в ошмётках от… бинтов, в крошках спёкшейся крови. Тойя едва мог свести мысль с мыслью. Однако ты надеялась на то, что он хотя бы осознавал твоё присутствие. Он не спал, а находился где-то между. Боль нарастающей кожи просто не подпускала его ко сну, возвращала назад в реальность. В Ад. Ты видела его слёзы, несмотря на их отсутствие. Видела, как его что-то простреливало, пробивало изнутри. Унять бы эту дрожь. Унять бы эту дрожь, да страшно что-либо сделать. Не делать ничего тоже нельзя. Ты уже споткнулась об эту гиблую стратегию однажды. Ты провела так всю ночь. В бездействии. Но с ним. Твоя самая большая помощь Тойе сейчас — это твоё присутствие. Пусть он чувствует, что мама рядом. Теперь уж точно рядом. — …ма …ма. мам. Ты вышла из сонного междумирья в его реальность. Ничто в жизни тебя не будило так же громко, как неслышный шёпот сына. Ты мягко взяла его лицо в свои руки: — Да, моя Звёздочка? — и заметила, как некогда почерневшие от слёз щёки, будто покрылись белым инеем. У него наконец прорезался голос. Не оцифрованный звук динамика, вживлённого в горло. Голос. Такой уставший, такой рассыпавшийся, но живой. Спина ныла: ты просидела вот так возле койки на полу, кажется, целых двадцать с лишним лет. Зато так ты могла видеть Тойю. И ты просидишь ещё одну морозную вечность в ожидании, когда он вновь соберёт немного сил и рассудка, чтобы продышать: — ма-м… домой. иди… до-мой, ты… долго… — Нет, что ты?.. Нет. Я никуда от тебя не уйду, — тебе казалось, что стоило только перестать смотреть на Тойю, как он тут же… Его голова тяжело наклонилась в твоих руках. Он перестал её держать. Плотно закрыл веки. — м-мх… Глаза метнулись проверять кардиомонитор. Сердце бьётся. Бьётся и его жизнь. Он просто уснул. Усталость наконец-то победила боль. Пусть, наверное, и не надолго. Однако ты надеялась на то, что хотя бы так он отдыхает от всех обрушившихся на него ощущений. Что, на самом деле, очень вряд ли. Но легче было бы верить. Когда ты вернулась к Тойе, он всё ещё спал. Ты его помнишь таким, когда он лежал в барокамере. Там его не мучило выздоровление. Не мешало ему, потому что в этом коконе сын просто медленно доживал. Там ты не могла его коснуться. А сейчас хотя бы могла пальцами вспомнить, какие они на ощупь — его волосы. Ты одёрнула руку: те осыпались, точно ниточки со старой игрушки. — Господи, — тихо потрескалась ты, — прости меня. Прости меня, Тойя, — но заметила, как под пологом прежних жёстких волос выросли нежные новые, и выдохнула тяжесть, которая съедала твоё сердце. Если б ты только знала, как удачно ты решила прийти к нему назад. Потому что через, наверное, пару часов — ты давно потеряла счёт времени — лёд сковал его с новой силой. Разбудил. Тойя закричал. Настолько, насколько мог. Вряд ли бы кто-то, кроме тебя, его мамы, прочёл в этом неслышном всхлипе вскрик. Вместе с ним что-то вскрикнуло и в тебе. Ты видела, насколько больно ему давалось каждое движение. Он старался не шевелиться. И боль сковывала даже его «плач». Его трясло, и от этого пробивало каждую мышцу, каждую растущую заново кость, каждый промерзающий сустав. Вечный порочный круг. Трясло из-за того, что невыносимо. Невыносимее из-за того, трясло. Продолжало трясти из-за того, что… да как же, боже мой, ему помочь? — Тойя, чш-ш, — ты пыталась его отвлечь, — тише, Тойя, — мерными движениями: касанием, что перетекало в касание. — Я с тобой, — но похоже. — С тобой, — похоже, это не помогало, — моя Звёздочка. Сын бессильно повис в твоих объятиях, как тряпичная кукла. Его продолжало дёргать. Судорога напрочь отказывалась отдавать тебе твоего мальчика. Казалось, он тебя даже не чувствовал. Он чувствовал только боль своей раскалённой морозной кожей. Страшно представить, что он испытывал, когда ему меняли повязки. Ты и не стала представлять. Ты это застала. От него как будто бы отрывали лоскуты плоти, а не бинтов. Резко. Без чувств. Его же чувства пронзали насквозь, протыкали ему спинной мозг, ввинчивались и выжигали нервную систему, стихали. Возвращались вновь. Снова. И снова. И ты видела, как раз за разом конвульсии выворачивали его тело. Слышала, как он бесшумно «кричал». Смотрела с осуждением, непониманием и разбитостью на медсестёр. А те… — Если мы будем снимать каждый бинт медленно, то будет только больнее. Да куда ещё больнее?.. Ты взглянула на Тойю: он толком не понимал, что с ним происходит. Но он искал тебя, твоего присутствия. А ты была здесь. — И… — тебе просто надо было хоть что-то спросить, хоть что-то точно знать. — Как часто нужно делать перевязку? И почему же из всего ты спросила именно это? Ах, опять ты себя жалеешь. — Каждые пять часов, Тодороки-сан. Каждые пять часов. Каждые пять часов сын проходил личный Ад вновь и вновь. Вернее, Ад с ним жил всегда, но каждые пять часов температуру в нём раскаляли до невыносимого предела. Дребезг уезжающих этажерок. Шлейф улетевшего дыхания бесчисленных растворов и медикаментов. Долгожданная тишина и наступившее одиночество на двоих. Ваше уединение. Ты вспомнила те молчаливые моменты, когда вас с маленьким Тоей оставлял одних целый мир. И в этих моментах — сплошь одна чистейшая безмятежность. Ты кормишь его молоком, тепло и нежно. Прижимаешь поближе к сердцу и чувствуешь, как внутри тебя что-то стучит, оттаивает, согревается. Вы вдвоём. И у вас всё хорошо. Ты прижала его к сердцу, совсем как тогда. Боишься даже погладить, но всё-таки придумываешь, как. Тонким — чтобы не было жарко, но чтобы осталось согревающее чувство дома — покрывалом ты обволакиваешь его руки, плечи, уставшую грудь. Ты гладила сына через него, надеясь смягчить остроту боли. Ты качала его, его боль. Чтобы она не плакала, не была такой горькой. — Звёздочка… — дышала сыну на ухо ты, опасаясь, что резать ощущением ему могло не только кожу, но и слух. — …тойя… — дрожала и ты. Тебе невыносимо нужно было, чтобы он ответил. — …когда?.. ког-да это… зак-кх-кгха, — Тойя закашливался, задыхался, так рвано сухо и страшно, выплёвывая остаток лёгких, — чи… тся? — что именно, солнышко? — всё… — затухает сын. Ты вжалась в его худое плечо, не удержала плач: — тойя, котёнок, звёздочка, потерпи, пожалуйста, прости, пожалуйста, прошу тебя, я так виновата перед тобой, прости за всё, я не знаю, как я могу тебе помочь, чем я могу тебе помочь, только прошу, терпи, держись, пожалуйста, держись, хорошо? Его голос давится: — й… — я… так. — так устал. Слёзы окропили покрывало. Бинты. Разрисовали их белой коркой, что мгновенно обратилась в дымку. — верю. знаю. знаю, солнышко. но нужно держаться. ты уже поправляешься. чуть-чуть ещё. — не… н- до, мама… ма-х… мама, не… плачь. я са-м… сп… справлюсь, — он скрипел на койке, пытаясь быть ещё ближе к тебе. — я должна тебе помочь, но не знаю, как. ты очень устал. — …стал, но… справлюсь. Господи, это ты должна успокаивать сына, а не он — тебя! Какая же ты никчёмная мать. Ты тихо разрываешься, разбиваешься, рыдаешь в его выздоравливающую кожу, льдинки стыли на ней. — пр-сто… б-будь… ря-дом… м… хотя бы… с… йчас. да? — я рядом. я здесь. я с тобой. Навёрстывала упущенное. — …тойя, — осторожно позвала ты, — скажи, тебе хоть немного полегче? — …у …гу.

— Ты…

— Что, Птичка, неужели потерял дар речи?

— Ты так… совсем не изменился.

— А чего ты хотел?

— Не знаю, я… — впервые в жизни у тебя нет слов. — Я хотел… — от Лиги ничего не осталось, — извиниться.

Он знает.

Удивительно, как хоть что-то осталось от самого Даби. Вернее, судя по всему, появилось вновь.

— Извиниться?.. — искренне. — Хах, — или?

Он скептично скрипит на своей койке.

— Да, — ты чувствуешь, как шея дёргает голос.

— О, я подобного рода извинений наслушался до такой степени, что аж желудок сводит. Поверь.

— Нет, ты-

— Я всё понимаю, — отрезает сияющая совесть, сидящая напротив. — Всё.

Боже, как же тебе его всё-таки непривычно таким видеть. Ты поднимаешь на него взгляд, и белизна режет тебе глаза:

— Да- Тойя… что зна-

— Для тебя я никто, Кейго Таками. Не называй меня никак. Пожалуйста. Пожалей мой слух и мой выжженный желудок. Ладно?

Тебе представить страшно, насколько виновато выглядит твоё лицо со стороны.

— …что знает Рей-сан?

У тебя схватывает сердце при одном только виде его приподнявшихся в едком удивлении бровей. Как же противоречиво это всё. Его лицо, его слова. Ты сам.

— О, даже не знаю. Быть может, то, что ты спишь в обнимку с плюшевой игрушкой в виде её мужа? — твои перья утратили прошлую чувствительность, но сейчас Даби будто бы проделывал с ними всё то же самое, что и тогда. Он словами наматывал их, словно нервы, на раскаленный воздух. Выжигал из тебя всю суть. — Ох, и не нужно на меня так смотреть, Птичка. Или… — Даби жёг тебя огненной бирюзой, — тебе можно копать под других, а мне под тебя — нет? Можно копаться в делах моей семьи? — комната становится меньше, стены давят, жар заполняет собой всё. — Можно пытаться занять моё место?

— Я не… Т-, послуша-

Тут же должны работать причудоподавители, так почему?

— Да даже сдохшему мне ты не станешь заменой в глазах Энджи! Уже проверено. Так что мечтай дальше.

— Тойя, прости.

— Было бы, за что. Ведь ты же, — звуки вдавливали тебя в ледяной кафель, — ничего плохого, — вырывали тебе то, что осталось от крыльев, вместе с мясом, — не сделал. Всего-навсего профессионально вонзил нож в спину тому, кто тебе доверял. Всего-навсего убивал на месте преступления безо всякого суда и следствия. В паре со своей наставницей, конечно же. Всего-навсего «чистил» города Японии от детей-беспризорников со «злодейскими» причудами. Видимо, где-то не уследили вы с Комиссией.

— Тойя, прости!

— Или факт того, что ты спишь с мягким Старателем, для тебя всё ещё самый постыдный?

— Тойя!

— Да засунь свои кастрированные извинения себе в клоаку!

— Что… мне сделать, чтобы ты поверил?

Как же дорого обошлось его прежнее новое лицо. Ты глядишь на сына и не можешь наглядеться. Весь он — нежность первого снега. Гладкий и до безумия хрупкий. Чуткий. На коленях у Тойи лежит небольшая коробочка с рисом. Он погружает в неё руку и не может напиться чувствами. Он так изголодался по ним. Кожа забыла, как это — чувствовать. Теперь вспоминает. Снова и снова. Тойя тает, плачет. Он наконец-то может себе позволить такую простую радость, как слёзы. Ты таешь тоже. — Я… я. — Знаю, Солнце, знаю, — греешь его щёку прохладной щекой. Кожа к коже. Шуршит. Приятно и ласково. Ты боишься, так боишься, что эти горячие слёзы вновь обернутся пожаром. Вот бы твоё небезразличие, твоя проснувшаяся любовь остудила их. — Мама.

— Говоришь, хочешь что-то сделать, а не просто петь свою сладкую ложь? — Даби жжёт тебя ледяным взглядом. Он и белизна комнаты испепеляют насквозь. — А то знаю я цену твоему «слову», герой. Тебе не было веры с самого начала.

— Ох, — ты обезоруживающе порхаешь ладонями, но, кажется, этот жест лишь распаляет пламя, — знаю. Знаю, в прошлом я наворотил делов, но прошлое в про-

— Прошлое в настоящем. Я когда-нибу- кгха-кгх, — он закашливается злобой. Слышно, как эта злоба, тлеющая злоба, подгоняет пульс пожара, — кгха! Добьюсь от тебя честности, Таками? Я сыт этим театром по горло. Если ты не намерен в действительности ничего менять, так… — ты не веришь, что человек с такой чистой внешностью способен произнести: — вали нахер отсюда!

Но это… всё ещё был Даби.

— Я знаю, — совесть, наконец, слушает, — в прошлом я совершал ужасные вещи, — как и он, кстати, тоже, так ли он годится на роль твоей совести? — Я… не гожусь на роль героя, но я… я очень хочу стать им, Тойя, — что тебя так тянет? — Стать тем героем, которого нет. Пока что нет, — колени примёрзли к полу. Тебя сковывает дрожь. — Я знаю, что сделанные мною ошибки никак не искупить. Нельзя вернуть ушедшую жизнь. Но если ты знаешь, как мне предотвратить… как сделать так, чтобы случившееся никогда не повторилось, то я слушаю. Я тебя очень внимательно слушаю.

Кажется, растопив своё сердце, ты смог наконец достучаться до сердца его. Тойя остыл, сменив гнев на покой? тихое презрение?

—Тогда, — снисходительный выдох, — убеди этих ретроградов отказаться от рейтинговой системы. А то что-то ни медики, ни пожарные, ни полицейские не грызут себе глотки за первое место в топе, а спокойно и безызвестно выполняют служебный долг. Второе — самое главное — начните уже думать над тем, как адаптировать к жизни «неудобные» для вас «злодейские» причуды. Разработайте образовательную программу по освоению причуд и дайте возможность обучаться по ней всем, а не только тем, кого отрафинировали геройские школы. Уберите в Тартар эти геройские школы. Хватит подвергать опасности детей, пользуясь их наивными надеждами, которые вы же им и привили. На себе это чувство прекрасно знаешь. Уберите, если не хотите взрастить новое поколение злодеев.

Ты молча позволяешь этой белой тираде клеймом отпечататься на твоей памяти. Ты даже не киваешь. Не смотришь. На твою голову словно сыплется снежный пепел. Под конец ты всё же не сдерживаешь привычной манеры. Профдеформация, что поделать?

— Н-да, ну и длинный же у тебя вишлист однако, ха-ха.

В ответ — морозное молчание.

— Я тебя понял, — тут же мрачнеешь ты. — Но с тебя тоже обещание.

Белоснежные брови Тойи смешно приподнимаются в удивлении. Тебя подхватывает воздух. Ты бескрыло, шаг за шагом, подлетаешь к нему навстречу.

— Обещай мне, что продержишься и увидишь Новый мир.

Ты берешь его за так и оставшуюся шершавой и горячей руку. Она истоньчилась. Иссохла. Пульсировала пугающим покоем.

— Продержись, потому что… я обязан тебе сказать ещё кое-что, — Тойя всматривается в тебя с жутким пониманием, предвкушением твоих слов. — Лиги больше нет.

— Я знаю.

У тебя спирает дыхание. Откуда?

— Я догадался.

— …как?

— Если бы от Лиги что-то осталось, что-то вряд ли бы осталось от меня. Не могли же меня не пытать просто из доброты душевной, верно?

— Продержись.

Тойя молчит, и это давящее молчание он обрушивает на тебя, чтобы раздробить неопределённым:

— Я не могу ничего обещать. Моё восстановление ещё не подошло к концу. Никто не знает точно, хватит ли у меня ресурса.

Стопы холодно бьются о кафель. Ты тянешь руки. Раскрываешь, распускаешь их навстречу ему. Он невесомо — грузно одновременно — опускается на твои плечи. Ладони ложатся на лопатки, лёгкую ткань, укрывающую их. Шуршат. Дышат синхронно. Сдержанно. — Тойя, — как много в твоём имени. — Идём, мой мальчик, — у сына будто одеревенели ноги. На негнущихся на них, на согнувшейся тебе он заново учится ходить. Двигается навстречу тебе, словно в вальсе. Ты в нём ведёшь. Пришлось. Раз-два. Три. Шаг. Шаг, очень осторожно. Шатко. Очень больно. Но даже если Тойя упадёт, ты теперь в состоянии не дать ему пропасть, в состоянии поддержать. Вы теперь рядом, настолько рядом, что сливаетесь в одну белую дрожащую точку.