Наедине

Скрывшись в одной из предложенных Юлианной спален, я прямо в одежде рухнула на широкую кровать. Уткнулась лицом в подушку и зажмурилась, словно это могло помочь переварить всё, что произошло за этот день. Внутри всё горело. Мысли носились хаотично, вырываясь из подчинения. Сердце било в груди слишком сильно, слишком быстро. Сегодняшний день был слишком тяжёлым, слишком насыщенным. Эмоции душили. Пугали. Волновали. Ревность. Она накрыла внезапно, жгучей волной. Перед глазами стояла сцена, как Авель вынырнул из разлома с Анной на руках. На её месте должна была быть я. В его руках. Чувствовать, как его грудь вздымается от тяжёлого дыхания, ощущать силу его рук, обвивающих моё тело. Я буквально кожей представляла, как его пальцы сжимают мою талию, как его щека касается моего лба, как он, сжав зубы, продолжает лететь сквозь ветер, дождь и боль ради меня. Когда мы добрались до самолёта, ангел положил Анну на снег и отошёл в сторону. Никто ничего не заметил, но я видела: он с трудом стоял на ногах. Путь с ношей на руках отнял у него почти все силы, но он выдержал. Я почувствовала гордость. И боль. Потому что его руки сжимали не меня. Я сжала подушку сильнее, зарылась глубже. Хотелось спрятаться. От мыслей. От себя. От того, что Авель делает со мной одним взглядом. Одним словом. Одним прикосновением... Он единственный из всех заметил, что вся моя голень была в крови. И подошёл, чтобы сказать об этом. Действительно ли он переживал за меня? Или… тоже искал моего внимания? Хотел ли он прикоснуться, приблизиться, быть рядом так же отчаянно, как этого хотела я? Или всё это — лишь игра, показная доброжелательность, за которой может скрываться что угодно? Он перевязывал рану так, будто занимался этим всю жизнь. Я наклонилась, чтобы разглядеть, что он делает, и наши лица оказались совсем близко. Я замерла. Он был красив. Неправдоподобно красив. Крупные снежинки оседали на пепельных волосах и медленно таяли, превращаясь в водяные капли. Намокшие пряди причудливо прилипали ко лбу, скулам. Из порезов около глаза тонкими струйками по щеке сочилась алая кровь. Но эти несовершенства абсолютно не портили печальный лик ангела. Наоборот — словно обрамляли, украшали лицо. С волос на лоб скользнула капля воды, и мне захотелось смахнуть её пальцем. Очистить его. Убрать с лица кровь, грязь, мокрые волосы. Заботиться о нём. Так же, как он заботился обо мне в тот момент. Это было глупо. Но я хотела. Когда он закончил и поднял голову, я встретилась с его взглядом — в его распахнутых глазах жило небо. Не яркое летнее цвета васильков, а тусклое, выцветшее, голубое, затянутое тонкой вуалью тумана. Чистые, почти прозрачные глаза с каплей серости, полные бесконечной печали, усталости, и ещё — невыразимого, пугающего безразличия, словно всё происходящее волновало его лишь потому, что он был всё ещё жив. Мой взгляд невольно упал на его губы. Нижняя губа была рассечена, и на ранке блестела свежая кровь. Я не могла отвести взгляд. На мгновение мне даже почудилось, будто я склонилась ближе, провела языком по этой ранке, слизывая кровь — я ощущала её солоноватый, металлический вкус на языке. Это было как внезапное наваждение, вспышка, видение, не принадлежащее реальности. Оно длилось всего долю секунды — и исчезло так же стремительно, как появилось. Нет, это безумие. Но я всё равно хотела. Когда я, чуть опомнившись, подняла глаза, то заметила, что и ангел смотрит на мои губы. Мгновение — и он тоже поднял взгляд. Наши глаза снова встретились. И в этом взгляде, в тишине между нами, было больше откровенности, чем могли бы выразить слова или жесты. Улыбнувшись, Авель подал мне руку и помог подняться. Его рука была прохладной, но неожиданно надёжной. Я в очередной раз почувствовала рядом с ним то странное, почти болезненное волнение, которое пробирает до самой кожи. В отряде с самого начала было много мужчин — высоких, крепких, сильных, выносливых. Внешне Авель ничем не уступал им: его тело словно выточено из мрамора. Но в этой красоте больше не было силы — только отголосок, тень, память о ней. От него веяло слабостью, следами забвения и пережитого — но именно рядом с ним меня охватывал необъяснимый трепет. Он почти не говорил, держался в стороне — он просто был, и этого оказывалось достаточно, чтобы у меня перехватывало дыхание. Чтобы хоть как-то сбросить наваждение, я с трудом нашла в себе силы подняться, стянула с себя одежду и, как положено, легла под тяжёлое одеяло. Надеялась, что холод постели и усталость тела вытеснят всё лишнее из головы. Но это почти не помогло. Стоило только сомкнуть веки, как разум, будто нарочно, вновь выдал перед внутренним взором его — Авеля. Он стоял передо мной в этом унизительном костюме с ремнями, в который нарядила его Донован — лабораторной пижаме, призванной просто скрыть наготу, чтобы не смущать чужие взгляды. Подопытный. Трофей. Проект. То, что можно резать, изучать, ломать и собирать заново. Для неё ангел не был ни личностью, ни существом, способным чувствовать — только материал, ресурс. Удачный эксперимент, набор характеристик, которые можно измерить, контролировать и использовать до тех пор, пока он работает. А потом выбросить, как отслуживший механизм. Как мусор. Верхняя часть его рубашки промокла насквозь, липла к телу, становясь прозрачной, как вторая кожа. Сквозь неё было видно всё: каждую линию, каждый изгиб, очертания мышц. За крыльями не было видно спины, но я видела его широкие плечи. Торс. Грудь. В порезах на ткани, оставленных когтями отродий, проглядывала кожа. Один надрыв открывал сосок, другой сосок проступал сквозь влажную ткань. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком откровенно. Я пыталась не смотреть. Бросала взгляды в сторону. Делала вид, что занята. Но каждый раз ловила себя на том, что снова и снова возвращаюсь глазами к его телу, будто к магниту. Потому что не могла иначе. Это было как наваждение — влекущее, противоестественное, манящее. И каждый раз, когда я отводила взгляд, ловя себя на этом, чувствовала — он тоже смотрит на меня. Не в упор, а украдкой. Будто мы играли в молчаливую игру: ты смотришь — я смотрю — мы делаем вид, что ничего не происходит. Но происходило. Между нами. В нас. В каждом взгляде, в каждом затаённом вдохе. Днём было не до того, но лёжа в постели я подумала о том, что пробудь мы под дождём и снегом дольше, то все отчётливо увидели бы, что Донован не волновало отсутствие нижнего белья на бессмертном. Впрочем, ангела это, казалось, тоже не заботило. А потом — чай за общим столом. Простая, ничем не примечательная сцена, будто из чужой, мирной жизни. Но именно в ней вспыхнуло нечто большее. Я потянулась к чайнику — и в ту же секунду это сделал Авель. Его ладонь накрыла мою. По телу прокатилась дрожь, будто внутренний ток внезапно замкнулся. Мурашки вспыхнули по коже, дыхание сбилось. Мир сузился до этого странно интимного, обжигающего прикосновения. Мы оба замерли. Но не отняли рук сразу. Наши ладони соприкасались. Это было всего лишь пару мгновений, но в них пульсировало что-то невыносимо напряжённое. Слишком сильное для случайности. Его кожа была прохладной, сухой. Взгляд Авеля встретился с моим — и в нём я увидела то же, что чувствовала сама: волнение, желание. Будто в нём откликнулось то, что так же остро горело во мне. Разговоры за столом вдруг стихли. Воздух стал плотным, натянутым. Все будто уловили ту неосязаемую искру, пробежавшую между нами. В тишине повис немой вопрос: «Ты и… он?» Я не знала, кому он принадлежал. Мне? Им? Или всем сразу? Но он был. И только Каин смотрел с откровенным отвращением и разочарованием. Его взгляд говорил громче слов: «Ты и… это?» Я отвела глаза. Авель убрал руку первым. Я — следом. После этого мы больше не контактировали друг с другом и старались не встречаться глазами. Но хватило и этого. Чтобы понять: делать вид, что между нами ничего нет, уже не получится. Что-то произошло. Случилось. Окончательно и бесповоротно.

***

Я сидела на смятой постели Авеля и прижимала влажное полотенце к его лбу. — Подержи вот так. Должно стать легче. Он поднял руку, и наши пальцы вновь соприкоснулись. Но теперь он не торопился её убрать. Задержал, будто намеренно, и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был сосредоточенным, изучающим, как будто он пытался что-то в них разглядеть… понять. С момента пробуждения шёпот в моей голове становился всё громче, звон цепей — звонче. А то, что рассказал Авель о моём прошлом, только усугубляло состояние. Границы между мыслями и реальностью начинали стираться. Я продолжала смотреть на него — и всё вокруг словно теряло очертания. Оставался только он. Только светлые глаза ангела, в которых плавился сумрак комнаты. — Ты не боишься оставаться со мной наедине, — вдруг сказал он и тихо звякнул цепью, будто напомнив: остальные в отряде не доверяют ему. В его голосе не было ни иронии, ни вопроса — только лёгкое удивление, будто это само по себе было странным фактом, заслуживающим внимания. — А ты собираешься мне навредить? Он медлил с ответом, а потом тихо, почти с сожалением произнёс: — Если я хоть пальцем трону тебя, Каин меня убьёт. Он не ответил прямо. Ушёл от сути. Но я не стала на этом заострять внимание — не было сил. Всё плыло, как в тумане, а внутри, в самой глубине, вдруг дерзко отозвался голос: «А если не только пальцем?..» То, что мы сидели на его кровати — так близко, совсем одни, в тишине огромного дома, где, казалось, никто не мог помешать, — само по себе будто размывало границы дозволенного. Полумрак, чужая постель, тепло его тела рядом... Всё вокруг будто обнажало чувства, делало их болезненно острыми. Он смотрел на меня внимательно, будто прислушивался. К дыханию, взгляду, дрожи в пальцах. И в какой-то момент без предупреждения медленно наклонился. Его губы коснулись моих. Осторожно. Словно он просил разрешения. Словно боялся спугнуть. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — едва касание, как дыхание. Но я ответила сразу. Мгновенно. Потому что не могла иначе. Всё исчезло: комната, сводящий с ума шёпот в голове. Исчез даже воздух между нами. Осталась только одна точка, где его губы соприкасались с моими. Только этот поцелуй, пронзающий насквозь. Ангел был таким... нежным. Словно вспоминал, как это — быть живым. Сначала это был просто поцелуй. Осторожный, тёплый. Он целовал меня медленно, будто боялся спешить, будто сам не верил, что делает это. Губы его были мягкими, почти робкими, и я ощущала в них неуверенность, смятение и какую-то невыразимую потребность. Авель, казалось, оживал, словно в нём просыпалось что-то забытое, давно потерянное. Он слегка отстранился, провёл пальцами по моим волосам, убирая прядь за ухо. Его взгляд был полон чего-то печального и беззащитного. — Так давно не чувствовал тепла, — прошептал он почти извиняющимся тоном. Я приложила ладонь к его щеке, прикоснувшись большим пальцем к шраму. Он закрыл глаза, словно в этом прикосновении было что-то успокаивающее, по-настоящему нужное. А потом вновь потянулся к моим губам. На этот раз поцелуй был чуть глубже. Увереннее. Он всё ещё был осторожен, но в нём появилась настойчивость. Жажда. Его руки крепче обвили меня, удерживая рядом. В каждом движении чувствовалась сдержанная страсть, пробуждающаяся с каждой секундой. Я провела пальцами по его пепельным волосам и позволила себе чуть сильнее сжать пряди. Он тихо выдохнул в поцелуй. Мои пальцы скользнули к его шее, желая почувствовать кожу, но упёрлись в кожаный ворот — словно в границу между нами. "Ошейник" плотно облегал его горло, и это мешало прикосновению, мешало добраться до живого, уязвимого. Мне хотелось чувствовать его. Кожу, тепло, пульс. Всё. Я опустила ладони, провела ими по его груди, ощущая, как под пальцами напрягаются мышцы. Даже сквозь одежду чувствовалось, насколько он возбужден, насколько сильно его тело откликается на мои прикосновения. Его соски стали твёрдыми. Я знала — это из-за меня — и это возбуждало ещё сильнее. Он стонал, едва слышно, будто не разрешал себе сдаться целиком, но не мог сдерживать это. Когда он осмелился коснуться моей груди и сжать её, тихий, рваный стон вырвался из моих губ. По телу прошла ломаная дрожь — волна, что поднялась изнутри и заставила меня сладко содрогнуться. Я выгнулась ему навстречу, будто сама искала этого прикосновения, словно тело больше не подчинялось разуму — только его рукам, его дыханию, его желаниям. Авель почувствовал это. Его ладони стали смелее, движения — увереннее. Трудно было поверить, что в этом тихом, молчаливом ангеле, в его израненном теле таится такая живая, голодная страсть. Она прорывалась наружу, с каждым движением, каждым поцелуем, и я больше не могла отличить, кто из нас жаждал другого сильнее. Авель поменял положение, опираясь на закованную руку, и сел так, чтобы цепь позволила ему больше свободы. Его свободная рука потянулась ко мне, и я без колебаний последовала за этим движением. Он усадил меня себе на бёдра, так легко, будто знал, что я подчинюсь. И правда — я хотела этого. Мы хотели этого оба. Он обнял меня, притянув ближе, крепче, и я сразу почувствовала твёрдую границу его возбуждения. Это было слишком явственно, слишком сильно, чтобы можно было игнорировать. С моих губ сорвался резкий, сдавленный выдох, но Авель мгновенно поймал его в жадном, почти отчаянном поцелуе. Он будто терял себя в этом поцелуе и находил одновременно. Его губы были уже не нежными, а требовательными. Он то сжимал меня, прижимая к себе, то отпускал, давая мне возможность двигаться, и я двигалась, невольно, чувствуя, как он всё сильнее напрягается подо мной. Он простонал, когда мои бёдра сильнее прижались к нему. Его стон был низким, хриплым, настоящим. Он был голоден. Ненасытен. Моя короткая юбка задралась почти до пояса, обнажая тонкие колготки. Его рука, горячая, наглая и потому ещё более желанная, скользнула под подол, и от каждого его прикосновения тело вспыхивало, как от прикосновения огня. Я больше не думала. Только чувствовала. Его. Себя. Нас. И эту неумолимую, растущую потребность быть ближе. Ещё ближе. Сквозь жар поцелуя прорезался звук — неясный сначала, будто из другого мира. Потом отчётливо: кашель. Не болезненный, а нарочито громкий. Тот самый, которым привлекают внимание. Мы с Авелем резко оторвались друг от друга. Я обернулась. В проходе стоял Ноа, с горящей свечой в руках. Он застыл, будто сам не зная, как тут оказался. Он хороший. Умный. Честный. Надёжный как швейцарские часы. Но в тот момент мне хотелось его убить. Он появился слишком не вовремя. Слишком внезапно. Сколько он успел увидеть? Как давно стоит там? — Можете ничего не объяснять, — сказал он, проходя в комнату и демонстративно и старательно отводя от нас взгляд. Поставил свечу на стол и многозначительно добавил. — По рации сообщили, что нашли следы упряжки. Нам поручено собрать вещи. Отряд скоро прибудет. И ушёл, оставив после себя лишь натянутую, как струна, тишину и двоих, чьи тела всё ещё жаждали друг друга, несмотря на прерванный миг.