Ты сведешь меня в могилу

Мягкий взор направленный на полотно. Полутемная комната, освещённая канделябрами со странным, зеленоватым свечением. Стены влажные, на них притаились мох и плесень, но им неважно. Хоть она и многократно говорила ему что не дело жить в месте, полном разложения и спутников кладбищенских жителей, он всегда отвечал ей что они не столь уж от них отличались. Странный: странные взгляды, странное разочарование в жизни, странное недоверие Даре (она никогда не могла даже подумать, как можно не верить в нее), странная меланхоличность, и непоколебимая уверенность в своей отвергнутости обществом. Но эти странности не умаляют его прекрасного очарования, почти женского изящества и грации, аккуратного избирательного ума, и его владения кистями с краской. Может быть мы и забыли про полотно из начала, но оно все ещё стоит перед ее глазами. Незавершённая работа прекрасна по исполнению: точные мазки, складывающиеся в единую картину, аккуратно-блеклые цвета на ней, которые не то выцвели, не то изначально были такими — в исполнении все идеально. Однако смотреть на картину некомфортно, неприятно. На картине городская площадь, вся украшенная и только и ждущая зимнего фестиваля. Лица; много лиц, едва видных и даже чересчур детализированных, лиц с ужасом и злобой, и лишь одно с сочувствием. Лицо в белой маске под плащаницей. В центре нежить, кадавр в доспехах, закованный в цепи, придерживаемый теми же людьми. Смотрят на него, некоторые едва ли не бросаясь, другие лишь желая отступить подальше от “страшного чудовища”. Она прикладывает бледную руку к лицу, закрывая глаза. — Ты же знаешь что мы для них такие же. Ничем не отличные. Для них и кадавры-то порождения демонов, что уж говорить о нас… Мне показалось что изобразить это иначе, просто объяснить это постороннему слишком тяжело. Картина передает это лучше. Ты же тоже почувствовала это? — Это… —, она прищурилась, после прикрыв аккуратной бледной рукой глаза, — Это страшно… Зачем такое рисовать? — Знаешь, иногда хочется вынести переживания, чувства на холст. Это помогает. Помогает не думать об этом так часто. Словно… Ты переживаешь это по-настоящему, вынося на бумагу… — он было прижал ладонь к своему сердцу, тяжело вздыхая в привычной ему манере, но тут она перехватила его ладонь, переплетая пальцы с ним. — Пожалуйста, не скрывай больше таких… Таких неприятных мыслей… — Каролина смотрела ему прямо в лицо, в глаза, тогда как тот пытался отвернутся от нее, скрывая истинное смущение от этого дружеского жеста, — Я же всегда готова выслушать, правда. Давай просто говорить чаще, ну, о мыслях… —, та поправила выбившуюся прядь, также пытаясь скрыть свое лёгкое смущение. — Наверное… — неловкое молчание повисло, и взгляд Каролины случайно обратился к картине. Долгий напряжённый взгляд, и внезапно та двинулась, едва нагнувшись к банкам краски. Кисть тихо окунулась в краску, когда как отвернувшийся раньше Людовик вновь посмотрел на нее. Мазок. Ярко-красной краской она прошлась прямо по лицам жителей Вайтриджа. Мазок за мазком, широкой кистью она закрашивала каждое из лиц присутствовавших на площади, по одному и в ряд, оставляя кадавра в цепях одного. — Что ты делаешь с картиной? —, спросил он, громко и нервно. — Они смотрят будто мне в душу. Надоели. Неужто тебе не хочется пройтись по их лицам краской? — на несколько секунд водворилась тишина, а потом, неуверенно и тихо, словно сомневаясь, Людовик сказал, — Хочу. Вторая кисть присоединилась к первой. Они вместе закрывали лица остальных, этих неприятных и пугливых людей, и в чем-то это было даже приятно. Не Каролине, ему самому. Конечно картину было жаль, но что поделать — раз она так хочет… Да и теперь казалось, что рядом с ним есть она, словно мраморно-священная статуя, правда готовая искренне выслушать… Странно. Все полотно испачкано красной краской. Она проходилась и пальцами, не только кистью. Изначальной картины уже не видно, и немного жаль что Валка уже не сможет её увидеть, но… Кажется, что он приобрел что-то чуть более важное. Что-то теплилось в нем, разливалось по груди приятным жаром и проникало в голову. Он подумал бы что простыл или болен не будь он могилорожденных, а как известно всем трупы не болеют. Каролина довольно улыбалась, гладя на остаток того что раньше было картиной, и словно хотелось улыбаться тоже. Она тоже чувствовала это тепло. Оно окружило из ореолом, словно убрав из сырых развалин весь холод и уныние. На мгновение она кажется даже увидела теплую улыбку Людовика, но уже не могла быть ни в чем уверена. Казалось, что они словно вместе находились в странном пузыре с застывшим временем, где едва улыбающееся лицо Людовика стояло напротив ее столь же радостного лика, где словно было можно все. Внезапно ее посетила идея. Внезапно Людовик почувствовал губы на своей щеке. Лёгкое прикосновение, легче чем крыло бабочки, но такое приятное. Он покраснел, расцветая странным фиолетовым цветом изнутри, а Каролина улыбнулась ему, аккуратно обняв, ведомая лишь странным порыв ом обрадовать его.