I’ll Show You Instead

За окном шёл дождь, часы показывали 16:03. В художественном классе, где было тепло, пахло бумагой и чаем, сидели двое юношей в абсолютной тишине. Эта тишина не требовала слов. Она не тянула за язык — в ней было спокойно и уютно. И несмотря на то, что они были рядом, каждый был увлечён своим делом. Натаниэль тщательно выводил каждую линию — и тут же стирал, недовольный результатом. Марк записывал что-то в тетради и, не поднимая глаз, спросил: — Слушай, а если бы один герой хотел признаться в любви… но боялся — как бы он это сделал? Натаниэль, не отрывая взгляда от листа, ненадолго задумался, а потом ответил: — Не знаю. Он… наверное, не сказал бы это напрямую. Но попытался бы выразить по-своему. Ну, например… нарисовать. Это было первое, что пришло ему в голову — потому что именно так делал он сам. Ему давно нравился Марк. Его улыбка и лёгкость. И то чувство рядом с ним, когда можно быть собой и ничего не бояться. Он не знал, как признаться — поэтому просто рисовал его. Много. Часто. Молча. Ему было стыдно… и страшно. Вдруг всё пойдёт не так? Вдруг всё разрушится? Марк поднял глаза. И с почти виноватой улыбкой сказал: — Ну вот. Теперь мне тоже придётся нарисовать. У Натаниэля внутри будто что-то оборвалось. Карандаш выпал из руки. — Что?.. — его голос дрогнул. Куртцберг сам удивился, насколько испуганно это прозвучало. Марк посмотрел на него. Не засмеялся, не отвернулся, ничего. Только обыденно пожал плечами — как будто говорил о самом простом. — Ну, если ты рисуешь… чтобы сказать то, чего не можешь вслух… то, может, и мне стоит попробовать? Натаниэль молчал. Где-то на краю его сознания вспыхнула паника: он шутит? Или понял? Может, он догадывается? — Ты… — он сглотнул. — Ты правда всё понял? — Да, — Марк сказал это так просто, будто такое происходит каждый день. —И если ты хочешь… я покажу, что нарисовал бы я.