—
6 июля 2025 г., 23:42
Оскар замечает стук в дверь только тогда, когда голова его напарника уже просовывается в щель между косяком и дверью. И, боже, он выглядит потрясающе. Счастливым. Даже взволнованно-воодушевленным. Оскар не может этого вынести.
Он прижимает ладони к глазам, откидывается на тонкую стену своей водительской комнаты. И просто не может смотреть на Ландо.
Но, к его удивлению, британец ничего не говорит. Он, наверное, все еще стоит там — его кудри резко контрастируют с клинической белизной дверного проема. Возможно, они до сих пор растрепаны как раз так, как надо, несмотря на то, что минуту назад он был залит шампанским на подиуме. Потому что Оскар не слышит, как дверь закрывается, — значит, Ландо здесь. Смотрит на него, пока он делает вид, что даже не смотрит в его сторону.
Это так неправильно, думает Оскар, пытаясь убедить свое тело, что поза, в которой оно застыло, хотя бы отдаленно комфортна. Это так чертовски неправильно — чувствовать себя расстроенным, злым и разъяренным, но при этом не испытывать злости на Ландо. Победа была почти у него в руках, но Ландо забрал ее… И Оскар даже не зол на него за это. Его мозг будто отказывается злиться.
Он должен был бы злиться. Но сердце, наверное, тоже не должно было бы трепетать так, как сейчас.
Потому что — вопреки здравому смыслу, вопреки всем своим принципам, черт возьми, — Оскар по-прежнему любит Ландо. Жалко и безнадежно. Даже после всего, что произошло после момента, когда он осознал это в Имоле.
Он надеялся, что они смогут остаться теми же, кем были раньше. До того, как Ландо пришел к нему в отель и обнял, когда Оскар был на грани слез. Но что-то изменилось. Они стали другими — каким-то образом ближе, несмотря на то, что борьба за чемпионат стала жестче, чем когда-либо. И Оскар все глубже и глубже в этом. Он безнадежно, безвозвратно влюблен. И это становится просто нелепым.
Оскар считает до двадцати девяти, а потом решает, что это глупо, и открывает глаза, которые, скорее всего, красные, потому что он плакал перед тем, как Ландо ворвался в его комнату.
И да, он все еще здесь. Конечно, он здесь. Но яркая улыбка, которую так любит Оскар, исчезла, сменившись чем-то, окрашенным тревогой. Или это жалость? Боже, Оскар сейчас не может справиться с жалостью. Ему вообще хочется снова закрыть глаза.
Но он не закрывает их. Он прочищает горло и спрашивает:
— Что случилось, приятель?
Потому что он взрослый человек и не хочет терять самообладание перед Ландо снова. Особенно в их текущей запутанной ситуации.
— Просто хотел проверить, как ты, — говорит Ландо. — Я знаю, ты расстроен. Не хочу тебя долго беспокоить, просто хотел извиниться.
Это правда удивляет Оскара. Он хмурится и отодвигается назад, прислоняясь к стене, потому что спина уже начинает болеть.
— Почему ты извиняешься? Ты победил.
— Да, но ты лидировал большую часть гонки. Мы оба знаем, что ты не заслужил штраф. Так что, да, мне жаль, что так вышло. Я бы честно с удовольствием снова погонялся с тобой.
На его губах мелькает намек на улыбку.
И… Это, возможно, причиняет больше боли, чем победа Ландо. Потому что человек, который только что пересек финишную черту первым перед своей родной публикой, у которого есть гораздо более важные дела, чем быть здесь сейчас, проявляет к нему заботу, словно ему действительно не все равно. Извиняется за что-то, что даже его не касается. Это как кинжал, пронзающий сердце Оскара, потому что Ландо не понимает, что делает с ним. Не знает, что Оскар любит его, и никогда не полюбит его в ответ таким же образом. Как любит его Оскар.
Он не осознает, что плачет, пока дверь не закрывается и Ландо не оказывается рядом, осторожно обнимая его дрожащие плечи.
— Оск…
Он не может этого вынести. Прежде чем осознает свои действия, он отталкивает от себя Ландо и обхватывает себя руками. Он не может вынести того, как тот смотрит на него, говорит. Это просто слишком.
— Оск, пожалуйста, я просто…
— Не надо, — его голос звучит холоднее, чем он хотел.
Это удивляет Ландо, который отстраняется, когда Оскар поворачивается к нему, и в его глазах появляется что-то, чего нельзя точно распознать.
Но Ландо настойчив и, несмотря на резкий тон Оскара, не сдается.
— Мне очень жаль. Я не хочу, чтобы ты грустил из-за меня. Или злился. Я… понимаю, если злишься. Но, пожалуйста, Оск, позволь мне утешить тебя. Я даже… — он достает что-то из кармана — плитку Киндера, свою любимую. — Вот. Последняя, но я подумал, что тебе она нужнее.
Шоколадка — это такая глупая мелочь, чтобы расчувствоваться, но Оскар не может сдержать слезы, катящиеся по щекам, когда принимает сладость дрожащими руками. Черт, как же он его любит.
— Тебе правда стоит уйти, Ландо, — говорит Оскар, и его голос звучит более уверенно, чем он себя чувствует. — Уверен, тебя где-то ждут.
Ландо, кажется, теряет дар речи. Но не встает, а просто продолжает сидеть на неудобном диване и смотреть. Оскар ощущает его взгляд, словно пронзающие кожу иглы, но не осмеливается посмотреть в ответ.
После того момента, что будто длится часами, Ландо все же говорит:
— Наверное. Но я бы хотел быть здесь с тобой.
Оскар понимает, что сжимает шоколадку так сильно, что белеют костяшки пальцев. В голове пусто, если не считать повторяющееся: «Я не могу, я не могу этого вынести».
Он не может позволить Ландо быть рядом и говорить такие слова. Говорить так, будто это значит что-то большее.
— Уходи, — его голос дрожит на грани срыва.
Шоколад, наверное, уже растаял под пластиковой оберткой.
— Но я…
И тут что-то внутри Оскара ломается. Он вскакивает с дивана, словно обожженный.
— Просто уйди, Ландо! Я не хочу, чтобы ты был здесь. Пожалуйста.
Он не хочет кричать на него и жалеет об этом сразу же, как только слова слетают с губ.
Но рана уже нанесена. Ландо явно такого не ожидал: его глаза расширены от удивления и боли.
— Почему ты так…
— Пожалуйста, Ландо, замолчи. Уходи. Я не могу.
Глупые слезы бегут по щекам. Губы дрожат, и голос не лучше.
— Что ты не можешь, Оскар? Я не понимаю, что… — Ландо звучит раздраженно, срываясь, не успевая закончить фразу.
— Я не могу слышать, как ты говоришь такие вещи, когда они ничего для тебя не значат. Не могу, Ландо. Ты не можешь говорить, что тебе не все равно на меня, что хочешь меня утешить, будто это ничего не значит. Я не знаю, может, для тебя это и правда ничего не значит. Наверное, — все болит, каждое слово режет, но он кусает губу и продолжает: — Но для меня это не «ничего». Поэтому я очень хочу, чтобы ты ушел и дал мне побыть жалким в одиночестве. Сейчас, — его голос громко звенит в собственных ушах, и он вздрагивает, когда заканчивает свою тираду. Он не хотел кричать.
Ландо до сих пор не двигается.
— Что ты имеешь в виду, Оск? Это не «ничего». Что…
— Я влюблен в тебя, понятно? — выпаливает он. — Я влюблен в тебя и, клянусь, не хотел этого, но ты — это ты, а я…
Он не успевает договорить, потому что внезапно Ландо поднимается, хватает его за воротник и притягивает к себе, чтобы поцеловать прямо в губы.
Оскар настолько удивлен, что сначала даже не реагирует. Его руки безвольно свисают вдоль тела, а угол немного неудобный, так что это не совсем хороший поцелуй — но потом, наконец, его мозг осознает происходящее, и он слегка наклоняет голову, и — ох — это прекрасно. Идеально.
Ландо целует его так, будто пытается что-то доказать — немного отчаянно, — и Оскар может только прильнуть к нему, обхватить его щеки ладонями и ответить на поцелуй так, словно это последнее, что он сделает в своей жизни.
Когда Ландо отстраняется, чтобы перевести дыхание, его глаза искрятся чем-то, что Оскар может описать только как нежность. Он смеется и говорит:
— Ты идиот, Оск.
— Да, но ты любишь меня, — отвечает он, не задумываясь. Дыхание замирает, когда он понимает, что только что сказал, но Ландо просто улыбается и снова целует его.
— Да, люблю.
