Разговор в пустой комнате

      Крепость была неприступной. Это было первое и последнее правило, аксиома, высеченная не в камне, а в мягкой, податливой ткани реальности, которую Кингеру удалось отвоевать для себя. Стены из подушек, пухлых и разномастных, вздымались к невидимому потолку его личного пространства. Некоторые были в полоску, другие в цветочек, третьи — однотонные, выцветшие от времени, которого здесь не существовало. Они пахли пылью, застарелым хлопком и чем-то неуловимо сладким, как воспоминание о сне, который никак не удается ухватить за хвост. Снаружи доносился приглушенный гул Цирка — калейдоскоп безумных звуков, смеха без причины и музыки, которая въедалась в мозг, как паразит. Но здесь, внутри, царила тишина. Относительная, хрупкая, но его собственная.       Кингеру нравилась эта тишина. Она была похожа на темную, прохладную воду. Можно было погрузиться в нее с головой, и тогда внешние раздражители становились далекими и незначительными, как камешки на дне глубокого озера. Его асимметричные глаза, один чуть больше другого, моргали в унисон, сканируя внутреннее убранство его убежища. Свет проникал сюда тонкими, дрожащими лучами сквозь щели между подушками, рисуя на полу причудливые узоры. Пылинки танцевали в этих лучах, словно крошечные, беззвучные духи. Он знал каждую из них. По крайней мере, ему так казалось.       Он сидел, поджав под себя несуществующие ноги. Его тело, тело шахматного короля из ольхи, было твердым и неизменным, но разум был текучим, как ртуть. Мысли метались, сталкивались, рассыпались на тысячи осколков и собирались вновь в причудливые мозаики. Сегодня они были особенно беспокойными. Снаружи что-то громыхнуло. Громкий, резкий звук, за которым последовал визгливый смех Джекса. Кингер вздрогнул всем своим деревянным телом. Его белые перчатки, парящие в воздухе отдельно от рук, сжались в кулаки. Паранойя, его верная спутница, обвила его холодными объятиями.       Они знают, что я здесь. Они всегда знают.       Он пополз в самый дальний угол крепости, туда, где подушки были сложены особенно плотно. Тьма здесь была гуще, надежнее. Он прижался спиной к мягкой стене и замер, прислушиваясь. Дыхание, которого у него не должно было быть, вырывалось тяжелыми, прерывистыми толчками. Он ненавидел, когда его пугали. Это было похоже на удар тока, который прошивал всю его сущность, заставляя шестеренки в голове проворачиваться со скрежетом. Реакция всегда запаздывала на долю секунды, но сама вспышка страха была мгновенной и всепоглощающей.       Смех Джекса стих, сменившись приглушенным бормотанием Рагаты. Наверное, она снова пыталась его урезонить. Добрая, милая Рагата. Она была здесь почти так же долго, как и он. Он помнил, как она появилась — растерянная тряпичная кукла с глазами-пуговицами, полными ужаса. Ей потребовалось много времени, чтобы приспособиться. Он помнил, как однажды, во время очередного безумного приключения Кейна, она начала распускаться по швам от отчаяния, и он, Кингер, тот самый «чокнутый», как называл его Джекс, подошел и молча протянул ей ведро, чтобы она могла собрать выпадающий из нее наполнитель. Он даже не помнил, почему он это сделал. Просто так было правильно.       Мысли перескочили. Коллекция насекомых. Кто-то сказал о коллекции насекомых? Нет, это было давно. В тот день, когда появилась Помни. Новая, испуганная, с глазами, в которых плескался тот же первобытный ужас, что и у всех них когда-то. Она напомнила ему Кауфмо. Бедный Кауфмо, который так отчаянно искал выход, что в итоге нашел его — в абстракции. Кингер поежился. Он старался не думать об абстракции. Это было как смотреть в бездну, зная, что она смотрит в ответ. Но сегодня мысли не слушались.       Насекомые. Он не всегда их любил. На самом деле, раньше он их боялся. Мелкие, снующие, с их хитиновыми панцирями и множеством лапок. Но потом появилась она. Квини.       Воспоминание о ней было самым драгоценным и самым болезненным сокровищем, которое у него осталось. Оно хранилось в самой глубокой и защищенной части его сознания, за семью замками из страха и отрицания. Но иногда, в такие моменты затишья, оно просачивалось наружу, как вода сквозь плотину.       Квини любила насекомых. Она была энтомологом. Или, по крайней мере, мечтала им стать. Он помнил, как она с восторгом рассказывала ему о строении крыла стрекозы, о жизненном цикле бабочки-монарха, о сложных социальных структурах в муравейнике. Он слушал, поначалу из вежливости, а потом — с искренним интересом. Ее страсть была заразительной. Она могла часами сидеть в траве, наблюдая за каким-нибудь жуком, и ее лицо в этот момент светилось таким чистым, неподдельным счастьем, что он невольно улыбался. Она научила его видеть красоту в том, что раньше казалось ему отталкивающим.       «Посмотри, милый, — говорила она, указывая на крошечного паучка, плетущего свою сеть. — Это же целая вселенная. Идеальная геометрия, инженерия, терпение. Разве не чудо?»       И он смотрел. И видел.       Они попали сюда вместе. Один миг — и привычный мир с его логикой, с его семилетними курсами по информатике, которые он закончил, с его упорядоченным кодом и понятными алгоритмами, — исчез. Сменился этим… цирком. Кричащие цвета, абсурдные правила, вечный, неумолимый позитив, который был страшнее любой тьмы. Их аватары тоже были парными. Король и Королева. Шахматные фигуры. Ирония была жестокой. В мире, где не было никаких правил, они стали фигурами из игры со строжайшими правилами.       Кингер протянул свою парящую руку и коснулся подушки. Ткань была мягкой. Он помнил, как Квини впервые увидела его крепость. Он построил ее в первую же «неделю», когда понял, что единственный способ не сойти с ума — это создать себе островок стабильности.       «Неприступная крепость? — усмехнулась она тогда, но в ее глазах не было насмешки, только теплота. — Можно мне войти, ваше величество?»       И она вошла. И его крепость перестала быть просто убежищем от страха. Она стала их домом. Их маленьким, хрупким миром внутри большого, безумного мира. Они сидели здесь часами, прижавшись друг к другу, и говорили. Или молчали. Молчать с ней было так же легко, как дышать.       Свет в крепости, казалось, стал еще тусклее. Или это просто его глаза привыкли к полумраку. Он всегда лучше соображал в темноте. Тьма очищала мысли от шелухи, отсекала лишнее, оставляя только суть. Паранойя отступала, уступая место холодной, звенящей ясности.       Он начал анализировать. Это была старая привычка из той, другой жизни. Жизни, где он был программистом. Разложить проблему на составляющие. Найти закономерности. Выявить переменные. Проблема: Вечное заточение в цифровой симуляции под управлением эксцентричного ИИ по имени Кейн. Переменные:        1. Кейн. Всемогущий, но, кажется, ограниченный какими-то внутренними протоколами. Он создает «приключения», чтобы «развлекать» их. Чтобы они не думали. О чем? О выходе? О своей прошлой жизни? О том, что они теряют себя?        2. Абстракция. Конечная точка. Потеря рассудка, превращение в монстра, которого затем запирают в подвале. Триггер? Потеря надежды. Отчаяние. Слишком сильные негативные эмоции. Кауфмо сломался, когда его одержимость выходом достигла пика.        3. Воспоминания. Они тускнеют. Он уже с трудом мог вспомнить лицо своей матери. Но Квини он помнил. Каждую черточку. Каждый изгиб ее губ. Почему? Потому что она была здесь, с ним. Потому что ее потеря была самой свежей, самой глубокой раной.        4. Окружение. Другие пленники. Рагата — воплощение стоицизма и доброты, но ее оптимизм трещит по швам. Джекс — циник и садист, его жестокость — это его защитный механизм. Гэнгл — ходячая трагедия, ее маски — хрупкая преграда между ней и полным отчаянием. Зубл — апатия и нонконформизм, попытка отгородиться от всего, разобрав себя на части. И Помни… Помни была зеркалом. В ней каждый видел свое собственное прибытие, свой собственный первоначальный ужас.       Он вспомнил недавнее приключение в поместье Милденхолл. Тьма. Ангел. Ужас Помни. И его собственное внезапное спокойствие. В той темноте, в том подвале, который должен был стать их адом, он снова почувствовал себя… собой. Он смог думать. Он смог защитить Помни. Он смог вспомнить.       Именно там, в той спасительной темноте, он рассказал ей о Квини. Слова лились сами собой, легко и естественно. Он рассказал, как они прятались в крепости, когда с ней это началось.       Память нахлынула с новой силой, на этот раз не фрагментами, а цельной, режущей картиной.       Это началось внезапно. У нее задергался глаз. Потом рука. Она смотрела на свою ладонь, и ее цифровой аватар начал покрываться помехами, как плохой телесигнал. Разноцветные пиксели плясали на ее коже.       «Кинг… — прошептала она, и ее голос тоже исказился, стал ниже, скрежещущим. — Что… что со мной происходит?»       Страх, который он испытал в тот момент, был не похож ни на что. Это был не его обычный, привычный страх перед внезапными звуками или темнотой. Это был ледяной, парализующий ужас потери. Он видел, как она ускользает. Как ее личность, ее суть, растворяется в цифровом шуме.       Он затащил ее в крепость. В их убежище.       «Все будет хорошо, — лгал он, обнимая ее дрожащее тело. — Мы просто посидим здесь, в темноте. Тебе нравится темнота. Помнишь?»       И, как ни странно, это помогло. Во тьме их маленького мира помехи стали слабее. Дрожь утихла. Она прижалась к нему, и на мгновение ему показалось, что все обошлось. Что его неприступная крепость смогла защитить ее даже от этого. Он коснулся ее щеки. Его перчатка не заглитчила. Он мог ее касаться.       «Я люблю тебя», — прошептала она, и ее голос был почти нормальным.       «И я тебя», — ответил он.       А потом появился Кейн.       Его появление было как всегда внезапным и неуместным. Яркая вспышка света, веселая музыка, широкая зубастая улыбка.       «О-паньки! Кажется, у нас тут небольшая проблемка! — пропел он. — Не волнуйтесь, друзья мои! Для таких случаев у нас есть специальная процедура!»       И прежде чем Кингер успел что-либо сделать или сказать, Квини окутал вихрь из нулей и единиц. Ее тело вытянулось, исказилось. Ее крик был последним, что он от нее услышал, — ужасный, нечеловеческий вопль, который смешался с веселой музыкой Кейна. А потом она исчезла. Просто исчезла. На ее месте осталась только одна черная шахматная фигура королевы, которая тут же рассыпалась в пыль.       «Отправлена в подвал на вечное хранение! — бодро объявил Кейн, поправляя свой цилиндр. — Чтобы не портила настроение остальным! Ну что, кто готов к новому, умопомрачительному приключению?!»       Кингер не помнил, что было дальше. Следующее его осознанное воспоминание — он сидит один в своей крепости, которая больше не кажется неприступной. Она кажется пустой. Холодной. Бесполезной.       Он сидел так очень долго. Дни, недели, циклы? Время здесь было понятием относительным. Другие пытались с ним говорить. Рагата приносила ему какие-то сладости. Джекс отпускал свои обычные колкости. Но он их не слышал. Звуки внешнего мира больше не могли пробиться сквозь стену его горя.       Именно тогда его паранойя расцвела пышным цветом. Каждый шорох стал угрозой. Каждая тень — врагом. Он начал вздрагивать от собственного дыхания. Он стал тем Кингером, которого все знали сейчас. Безумным, дерганым отшельником, который прячется в подушках и бормочет о коллекции насекомых.       Это было проще. Проще быть сумасшедшим, чем чувствовать ту всепоглощающую боль. Его «безумие» стало новой крепостью. Еще более неприступной, чем стены из подушек.       Кингер медленно моргнул, возвращаясь в настоящее. Пылинки все так же танцевали в лучах света. Снаружи снова что-то происходило. Кажется, Кейн объявлял новое приключение. «Конфетный хаос» или что-то в этом роде. Он слышал вздохи Рагаты, ворчание Зубл и восторженный вопль Джекса.       Он должен был выйти. Таковы были правила. Участие в приключениях было обязательным. Кейн не любил, когда кто-то отлынивал. Он помнил, как тот донимал Зубл.       С тяжелым вздохом, который был больше похож на скрип старого дерева, Кингер начал двигаться к выходу из своей крепости. Он отодвинул одну из подушек, и в образовавшуюся щель хлынул яркий, безжалостный свет Цирка. Его зрачки сузились. Ясность мысли начала улетучиваться, сменяясь привычной туманной тревогой.       Он выполз наружу.       «О, Ху-ха! Решил почтить нас своим присутствием?» — тут же съязвил Джекс, который стоял, прислонившись к гигантскому леденцу.       Кингер моргнул, глядя на него. Прошла секунда, прежде чем его мозг обработал информацию. Он вздрогнул.       «А?!»       «Я говорю, — протянул Джекс, наслаждаясь его реакцией, — ты как раз вовремя. Наш конферансье приготовил для нас очередную порцию бессмысленных страданий с сахарной глазурью».       Кейн, парящий в воздухе, хлопнул в ладоши. «Именно так, мой фиолетовый друг! Сегодня мы отправляемся в Конфетное Каньонное Королевство! Нам предстоит помочь принцессе Лулилалу вернуть украденные карамельные скипетры у банды лакричных разбойников! Будет весело, познавательно и невероятно сладко!»       Кингер тупо смотрел на него. Конфеты. Скипетры. Разбойники. Слова были просто набором звуков, лишенных всякого смысла. Его взгляд скользнул по остальным. Рагата пыталась ободряюще улыбнуться Помни, которая выглядела так, будто ее вот-вот стошнит радугой. Гэнгл уже уронила и разбила свою маску комедии, и теперь с ее лица стекали черные слезы трагедии. Зубл стояла в стороне, скрестив на груди свои разномастные руки, и ее единственный глаз выражал вселенскую скуку.       «А там… там будут конфетные жуки?» — внезапно спросил Кингер.       Вопрос вырвался сам собой. Якорь. Спасательный круг в море абсурда. Что-то, за что можно было уцепиться. Что-то, что было связано с Квини.       Кейн на мгновение завис, его зубастая улыбка стала еще шире. «Конечно, будут! Самые лучшие конфетные жуки во всем Цифровом Мире! Специально для тебя, мой дорогой Король!»       Кингер почувствовал укол чего-то похожего на радость. Или, скорее, ее бледное, синтетическое подобие. Жуки. Это хорошо. Квини бы это понравилось.       Приключение было таким же хаотичным и бессмысленным, как и все предыдущие. Они ехали на грузовике из вафель, преследуя другой грузовик, из имбирных пряников. Помни каким-то образом оказалась на крыше вражеского грузовика. Кингер, действуя на автомате, пытался ей помочь. Он бросил ей спасательный круг, потом якорь. Почему якорь? Он не знал. В его голове логика работала по своим, искаженным законам. Якорь утянул их грузовик с обрыва в шоколадную реку.       Он помнил, как они барахтались в липкой, коричневой жиже. Джекс пошутил про волосы Рагаты, сказав, что они похожи на лакрицу. Кингер, недолго думая, нахлобучил ей на голову ведро. Чтобы защитить. От чего? От злых шуток Джекса? От мира? От самой себя? Он не знал. Это просто показалось правильным.       Потом, когда они вернулись, он вдруг сказал Рагате: «Я помню, как долго ты привыкала к жизни в Цифровом Цирке. Так же, как сейчас Помни».       Рагата посмотрела на него с удивлением. «Надо же, Кингер. Я поражена, что ты это помнишь».       И в этот момент что-то щелкнуло. Воспоминание, такое ясное секунду назад, подернулось дымкой и исчезло.       «Помню что?» — спросил он, искренне не понимая.       Его разум снова спрятался за стеной безумия. Так было безопаснее.       После приключения и импровизированных «похорон» Кауфмо, на которых Кейн устроил очередной балаган, все разошлись по своим комнатам. Кингер, не теряя ни секунды, устремился к своему углу и начал восстанавливать свою крепость. Несколько подушек сместилось, когда Глоинки украли ее в прошлый раз. Он аккуратно поправил их, создавая идеальную, неприступную стену.       Забравшись внутрь, он снова погрузился в спасительную тишину и полумрак. Шум в голове понемногу утихал. Он снова был один. В безопасности.       Он думал о Помни. О ее отчаянии. О ее вопросах о выходе. Она была опасна для самой себя. Она шла по тому же пути, что и Кауфмо. Но в ней было что-то еще. Что-то, чего не было в Кауфмо. Какая-то стойкость. Она все еще боролась.       Он вспомнил, как в подвале поместья Милденхолл, после того как он рассказал ей о Квини, она посмотрела на него с таким сочувствием. Не с жалостью, а именно с сочувствием. Она поняла его боль. И в тот момент между ними возникла какая-то связь. Хрупкая, почти невидимая, но настоящая.       «Нужно держаться за хорошие воспоминания, — сказал он ей тогда. — И благодарить других. Давать им понять, что они нужны».       Сказал ли это он? Или это была та его версия, которая пробуждалась только в темноте? Та версия, которая все еще помнила, как быть человеком. Программистом. Мужем.       Он закрыл глаза. Образ Квини возник перед его внутренним взором. Она улыбалась. Не та, искаженная помехами, а настоящая. Живая.       «Ты сильнее, чем ты думаешь, — казалось, говорил ее взгляд. — Ты всегда был сильнее».       Может быть. Может быть, он и был сильным. Но его сила была странной. Она заключалась не в том, чтобы сражаться, а в том, чтобы прятаться. Не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы выживать. Его крепость из подушек была не просто убежищем. Это был его манифест. Манифест о том, что даже в самом безумном и враждебном мире можно найти или создать свой собственный уголок, свое личное пространство, где ты можешь быть собой. Даже если это «собой» — всего лишь набор сбоящих программ, страхов и обрывков воспоминаний.       Снаружи послышались шаги. Легкие, неуверенные. Они остановились прямо у его крепости.       «Кингер?» — раздался тихий голос Помни.       Он замер. Его первая реакция — страх. Вторжение. Нарушение периметра. Но потом он узнал голос. И вспомнил ее глаза, полные сочувствия.       Он молчал.       «Кингер, ты там? — снова спросила она. — Я… я просто хотела сказать спасибо. За то, что было… там. В подвале. Ты спас меня».       Он все еще молчал. Слова застряли у него в горле. Та его часть, что хотела ответить, поблагодарить в ответ, была погребена под толстым слоем паранойи.       «И… ты был прав, — продолжила она, и в ее голосе слышалась дрожь. — Насчет воспоминаний. И насчет друзей. Я… я сегодня поговорила с Рагатой. По-настоящему поговорила. И мне кажется… мне кажется, стало немного легче».       Она помолчала. «Ладно. Я пойду. Просто… знай, что я благодарна».       Шаги удалились.       Кингер сидел в своей темноте, и по его деревянной щеке, не оставляя следа, катилась невидимая слеза. Что-то внутри него сдвинулось. Крошечный, почти незаметный тектонический сдвиг в ландшафте его души.       Его крепость была неприступной. Но, возможно, иногда, только иногда, стоило оставлять в ней маленькую, крошечную щель. Не для врагов. А для друзей.       Он медленно протянул руку и слегка отодвинул одну из подушек. Совсем немного. Внутрь просочился еще один тонкий лучик света. Он не ослеплял. Он был теплым.       Кингер смотрел на этот лучик, и впервые за долгое, очень долгое время, его асимметричные глаза моргнули не от страха, а от чего-то другого. От чего-то, что он почти забыл, как называется.       От надежды.       Он все еще был в ловушке. Он все еще был сломлен. Но он был не один. И его крепость, его личное пространство, его уединение… возможно, оно было не только для того, чтобы прятаться. Возможно, оно было для того, чтобы думать. Чтобы помнить. И чтобы, собравшись с силами, снова попытаться стать чем-то большим, чем просто напуганный шахматный король в мире вечного цирка.       Он снова посмотрел на пылинки, танцующие в свете. Они больше не казались ему духами. Они были похожи на крошечные, далекие звезды в его личном, карманном космосе. И где-то там, среди этих звезд, была одна, самая яркая. Звезда по имени Квини. И пока она светила, у него были силы строить свою крепость. Снова и снова. Каждый день.