Зеленая ласточка – 2. Желтый лебедь

      Сондра вышла из домика Арно, когда дождь почти перестал. Брать скатенвар без разрешения она не рискнула, на ее стуки из пристройки не ответили, а перенестись сразу в палату к Вирту было чревато тем, что Сондра попадет в филиал неловкого ада на земле — а так хотя бы подышит перед этим.       Туча прошла, и небо прояснилось. На улице было мокро, густо, влажно, холодно — и очень чисто, несмотря на грязь и серевшие дорожки. Сондра глубоко задышала — внутри тоже стало чисто-чисто — и направилась вниз.       Домик Арно стоял не так далеко от палаты — не зря же Сондра той ночью легко до него дошла. Интересно, а Арно тоже курирует травников? Она-то думала, что Арно тут главврач. Ну, главлекарь. Как самый старший и опытный. А у него, оказывается, специализация есть. Ну, у главврачей она, наверное, тоже есть (надо было у Лекси поспрашивать). Логично, Сондра. Могла и догадаться, когда он забрал Кору на осмотр. Но что это за осмотр? И Кора, и Агата выглядят вполне здоровыми. Может, психиатр? Невролог! Коре бы не помешал.       — Сондра!       Помянешь черта.       Кора поднималась ей навстречу с листком бумаги. О боже, что там? Предсмертная записка Вирта?       — Здорово, что мы тебя нашли! Мы… — Кора, запыхавшаяся, оглянулась. И застонала. — Ну снова!.. Анни, где ты? Анни! Только что была тут.       — Значит, не могла далеко убежать, — Сондра сложила руки рупором. — А я сейчас спрячусь и избегу смертной казни!       Лохматая макушка Анни высунулась из-за угла ближайшего домика. Следом за макушкой показалось недовольное лицо.       — Нет! — Анни взрыла ногами грязную землю, как гоночный болид, и пит-стопнулась у ног Сондры (все трое оказались в грязи). — Ни одна крыса не уйдет от правосудия!       И она больно пнула по щиколотке. Сондра вспомнила, почему недолюбливала эту девчонку.       — Анни! — воскликнула Кора, больше испуганно, чем зло. — Прости, Сондра, прости, это у нее…       — Возраст причинения тяжких телесных, я помню, — Сондра потерла ушиб и зыркнула на девочку. — Я волшебной крысе нажалуюсь. Никаких тебе больше шоколадных конфет.       — Не-е-ет! — Анни снова занесла ногу для пинка. Но что-то мелькнуло в умных золотых глазах, она опустила ногу и задумалась. — А если я извинюсь, не скажешь?       Сондра улыбнулась.       — Не скажу.       — А если я с тобой яблоками поделюсь, ты скажешь, что я хорошо себя вела и мне надо дать больше конфет?       — Ну-у-у, — растерялась Сондра. Зато не растерялась Анни.       — Мама! Дай ей яблок!       Кора вздохнула и потянулась к карману. Сондра пресекла обеих:       — Не надо мне яблок! Я потом сама у крысы… то есть, у Вирта попрошу!       — Только обязательно скажи, что я хорошо себя вела.       — Ладно, ладно.       Анни опустила руку, Кора руку вытащила. Взгляд у второй был какой-то рассеянный, как будто она думала не о том, была не здесь. Листок трепыхался на ветру.       — Это что? — спросила Сондра.       — А? — Кора нехотя вернулась на остров лекарей. — А, это? Рецепт для Анни.       Фух, не предсмертная записка, Вирт еще жив.       — Я, собственно, искала, чтобы попросить: Сондра, ты не перенесешь нас на Инсив, пожалуйста? Не хотелось бы тебя напрягать, просто лекари говорят, лодочное сообщение не запустят еще пару часов, сильные волны.       А жив ли?       — А чего Вирт не перенес? Вы же от него.       Кора смяла листок, ойкнула, извинилась (видимо, перед листком) и пропищала что-то невнятное. Сондра посмотрела на Анни в надежде на вразумительный ответ.       — Вирт мне машинку подарил! — показала игрушку та.       Понятно, вразумительного ответа не будет.       Видимо, после ухода Сондры у Коры с Виртом совсем не задалось. Жалко. Сондра, где-то на подкорке, надеялась, что они наконец-то поговорят.       — А Доминик спрашивать не будет? Ну, раз лодочное сообщение не работает.       — Я скажу, что нас отвезли на экстренном судне в знак уважения к мажортесте Инсива. Это никак не проверить, а ему будет приятно.       Сондра поморщилась. О, она не сомневалась! Такой-то павлин.       Кора скромно улыбнулась, уголки губ у нее подрагивали:       — Мне просто уже очень хочется домой.       Решили не идти до опенульского пункта на причале, чтобы снова не потерять по пути Анни. Тем более, у ближайшего лекарского домика была очень удобная дверь. Кора разрешила открыть переход в детскую, и Сондра воскресила в памяти темный интерьер. Воображаемая кисть легко выписала сотни разбросанных деталей.       — Ура-ура! — Анни захлопала в ладоши и бросилась Сондре на ноги. Сондра чуть не ввалилась в открытую комнату. — Теперь я буду из комнаты прямо к крысе ходить! Спасибо!       Сондра не стала ее расстраивать. У Анни для этого мама есть.       Кора рассеяно поблагодарила и попрощалась. Она снова была не здесь. Сондра бы решила, что она на Инсиве, но, когда Кора перешагнула порог, она все еще была где-то не здесь. Точнее, не там.       Интересно, где она? Может, с Виртом? Тогда Сондра ее сейчас встретит.       Она закрыла дверь — пространство приятно скользнуло под пальцами шелковым холстом — и поспешила к палате. Эх, надо было у Коры спросить про Арно!       Она поднялась к нужному домику, когда уже совсем распогодилось. Если бы не лужи и ожившая трава, так и не скажешь, какая буря бушевала!       — Вирт, можно? — Сондра постучалась (чего Вирт не делал никогда) и вошла. — Ты как? Живой? Я встретила Кору с Анни, перенесла их на Инсив. Ты не поверишь, что случилось у Арно!..       Что-то надавило на горло. Сондра закашлялась. «Чем-то» оказался сигаретный дым, такой густой, что повалил из двери клубами. Вирта едва было видно за ним.       Вирт, блин! Сондра открыла дверь пошире. Дым вылетел, но дышать легче не стало.       — Господи, ты хоть представляешь, что с тобой лекари сделают? Ты что, разорил какой-то сигаретный завод?       — Сон, я думал, мы друзья.       Рука, отмахивающаяся от дыма, остановилась. Сондра разглядела глаза Вирта — поблескивающие, пугающе серьезные глаза.       — Конечно, друзья. А что?       — Тогда почему ты мне все это время врала?       Сондра сглотнула сигаретную горечь. Покашляла. Покашляла еще. Дым рассеивался, но лицо у Вирта не менялось.       — А? — тупо издала она.       Вирт подтянул ноги на кровать и выпустил белую струйку.       — Почему ты ни разу не сказала, что ты была здесь?       — Здесь? — Сондра почесала затылок. Откуда Вирт узнал? Они даже не обсуждали. — Да не знаю. Аксель сказал, я могла в детстве видеть, но я же не могла. Наверное, видела что-то похожее в книжках. Вулканические острова все похожи, думаю.       — Я не про остров лекарей. Anche se non ne sono sicuro.       Сондра помялась и села на стул.       — А про что?       — Почему ты не сказала, что была на Инсиве, Сон? — глаза у него блеснули.       А, вот он о чем! Откуда он?.. Кора. Кора и ее слишком длинный язык.       — Слушай, тут на самом деле…       — Я же тебя привел на землю Лайтов! Ты сказала, что ничего не знаешь! Зачем было врать? — он куда-то дел сигарету (Сондра понадеялась, что это «куда-то» не загорится) и закрыл лицо руками. — ¡Dios mío, qué día! Pourquoi me faites-vous ça à tous les deux? Cruel, cruel…       — Вирт, я тебе не врала! Я действительно ничего не знаю. То есть, не знала. Ну ты понял!       Вирт отодвинулся:       — Тогда откуда бы тебе знать путь на Инсив? Это же ты нас туда перенесла!       Сондра не представляла, что ответить, кроме правды.       — Да, я. Но я никогда не была на Инсиве! Ну, до того момента.       — И как ты тогда нас туда перенесла?       Да чтоб Сондра сама знала!       Она воскресила в памяти то утро, когда утонула Ремма. О чем Сондра думала тогда? Что нарисовала на воображаемом холсте? Не комнату Анни, это точно. Да ей бы и в голову не пришло отправиться к ребенку! Им нужна была помощь. Об этом Сондра и думала — ей нужно туда, где им помогут.       Сондра посмотрела на свои руки.       — Я не представляла ничего конкретного. Я просто хотела, чтобы нам помогли.       — Хоть что-то ты представляла, иначе переход бы просто не открылся.       — Да не знаю я! Не помню! Но я точно не могла представлять Анни или Кору — я их не знала. И на Инсиве никогда не была. Ты мне не веришь?       Вирт заломил брови. Шрам показался еще темнее на фоне белесого дыма.       — Я хочу тебе верить, Сон, — обреченно сказал он. — Но не могу.       — Да это правда! — Сондра уже плакать хотела. — Может, ты как-то бессознательно магию использовал?       Вирт покачал головой.       — Ну вдруг!..       — Сон, да как? Я был в отключке! Да и если бы выбирал я, я отправился бы куда угодно, только не на Инсив, — он снова начал мрачнеть.       Сондра же царапала коленки, пытаясь ухватиться за какой-нибудь логичный вариант.       — Но бывает же так, что опенул переносится в незнакомое место! Иначе пришлось бы до всех новых мест добираться пешком, — она посмеялась (Вирт — нет). — Ты же как-то перенесся в мой дом, когда мы познакомились! Хотя тоже его никогда не видел.       — Я видел фотографию.       — Может, Инсив тоже кто-то фотографировал!       Вирт все еще не улыбался. В его не-улыбке Сондра видела язвительное «И кто же, интересно?» — но она даже вообразить не могла, чтобы Вирт язвил. Поэтому вопрос прозвучал в голове голосом мамы.       Она снова посмотрела на свои руки. «Ты родилась с неправильным даром. Ты — неправильная, Сондра».       — Может, я и опенул какой-то неправильный?..       Скрипнула кровать, до коленки дотянулась серовато-желтая рука.       — Нормальный ты опенул, Сон, — рука исчезла, а когда Сондра подняла голову, Вирт уже отвернулся к стене и сжался, как ежик. — Врешь просто почему-то.       — Я не вру!..       Но Вирт ничего больше не сказал.       Сондре до дрожи захотелось его обнять или потрепать за плечо, вытрясти из него смех. Без шума, который Вирт создавал, в домике было мертвяцки пусто. Сондра придвинулась ближе.       — Вирт, ну не дуйся, пожалуйста!       Вирт молчал.       — Давай, может, в карты?       Он сжался сильнее и буркнул что-то, что на каком-то языке значило «не хочу». А потом странно дернулся. И еще раз.       — Вирт, — Сондра не на шутку разволновалась, — ты что, плачешь?       — Нет, Сон. Я… я устал немного, ха. Знаешь, с ребенком сидеть — ужасно выматывает. Особенно после процедур. Как-то мне…       — Нехорошо? Позвать лекарей?       — ¡No! Мне просто надо полежать. Я бы хотел чуть-чуть поспать. Ты не против, Сон? Сондре самой стало дерьмово, хоть лекарей зови. Она протянула руку.       — Вирт, давай я с тобой посижу?       — Не надо.       — Тихонько, без разговоров. Просто рядом.       — Не надо, Сон, merde, я просто хочу полежать, могу я полежать? Или мне надо для этого сбегать на другой конец мира? Чтобы от меня наконец… — он издал странный звук, который Сондра, если бы знала Вирта хуже, назвала бы всхлипом. — Mi scusi. Я просто вымотался. Давай… давай завтра утром сыграем, хорошо? Ну или ночью. Ночью тоже неплохо. Я принесу нам кофе.       — Тебе разве можно кофе?       — Это не худший из запретов, которые я нарушил, — он посмеялся, но как-то хрипло и не по-своему.       Все внутри кричало, что Вирта оставлять нельзя, но все снаружи кричало, что надо. Сондра все-таки коснулась его плеча и встала. В домике было толком нечем дышать.       — Я тогда рядом побуду.       — Да зачем тебе со мной торчать, Сон? Ха-ха, там же погода наладилась, да? Сходи, прогуляйся. Или куда-нибудь по миру! Летом в Европе жарковато, рекомендую América Latina. Выбирай на свой вкус! Или… или тоже поспи! Да, pas mal non plus. Ты ведь наверняка вымоталась с этой frenesia. А вместе проснемся, сыграем! Пожалуйста, Сон. Сондра пошевелила ногой брошенную Анни рельсу. В груди было пусто и совсем не чисто. Как будто вместо сердца положили грязный валун с улицы.       — Хорошо. Тогда, спокойной ночи. Или вечера.       — Bonne, Сон! — Вирт махнул и тут же притянул руку обратно, словно боялся замерзнуть.       Сондра закрыла входную дверь и ушла к себе. В пристройке было тихо. Пациент не кричал. Пациент вообще не издавал ни звука. Наверное, если бы он плакал, были бы хоть какие-то звуки? Сондра, если честно, не могла представить, чтобы Вирт плакал. Он, скорее, не-смеялся. Тогда логично, что звуков нет.       Сондра легла на скрипучую кровать и поджала ноги. Она не сделала ничего плохого, но почему-то даже кроватью скрипеть было совестно. Завтра надо непременно извиниться. Если, конечно, Вирт обиделся.       Что за день невезучий! Сначала на Мора напоролась, потом на Кору, потом на Агату, буря еще эта… Может, завтра, как после бури, выглянет солнце? И все невзгоды пройдут сами собой?       Хотелось бы верить. Сондра закрыла глаза. Раз хочется, будет верить.

***

      Коралина добежала до их комнаты в полубреду-полусне. Она даже не была толком уверена, переодела ли Анни. Тело двигалось само, совершало привычные действия, а мысли уже были там — тянули в спальню, к шкафу, к нижней полке, к старым туфлям…       Кора кивала и улыбалась всем проходящим мимо призракам. Скользнула на верхний этаж таким же призраком; мысли поднесли ее под руки к двери. Кора тихо прикрыла за собой. Огляделась — пусто. Слава Лермат, слава всем богам! Она бросилась на пол, больно ударилась коленками и наверняка смяла платье. Все равно, о, все равно! Сердце колотилось, перед глазами темнело. Кора видела свои руки, они дрожали, они открывали шкаф, они тянулись к нижней полке, они доставали шкатулку…       — Кора?       Кора мгновенно сунула шкатулку обратно и выпрямилась. Дом стоял на пороге, рука лежала на золоченой ручке.       — Что ты делаешь? — сощурился он.       Кора сглотнула. В руке оказалась туфля.       — П-привет, милый, — язык забил по небу. — Я вот, решила, разобрать старую обувь. Р-раздам девчонкам, может, кому-то надо. А то у меня столько ее уже накопилось, из шкафа валится, — она показала туфлю Дому, как пропуск, и убрала на место.       Из-за нее блеснул металлический уголок. Кору затрясло. Надо поправить. Надо убрать глубже. Нельзя двигаться. Кора уставилась на этот уголок, как будто взгляд мог заставить его блестеть меньше.       Дверь хлопнула. Кора подпрыгнула.       — Разве ты не повезла Анни к лекарям?       Тук. Тук. Тук. Сердце билось в такт с ударами сапог. Кора чувствовала загривком, как приближается муж, высокий, огромный на фоне ее, маленькой, на коленях. Она хотела повернуться. Шея заледенела.       — Мы уже вернулись, — пролепетала Кора. Тук. Тук. Так медленно, она сейчас лишится чувств. — Обычная простуда, ничего серьезного. Дали рецепт, все есть в нашем лазарете. Сказали, если будут осложнения, показаться снова, но нет ничего… опасного…       Дом остановился, Кора остановилась тоже. Пальцы перебирали завязку пыльной босоножки, которую Кора не надевала лет с шестнадцати — с тех самых пор, как разглядела, что у нее не очень красивые пальцы ног. Доминик смотрел поверх ее плеча, Кора чувствовала золотое лезвие возле шеи. Шкатулка блестела из глубины полки.       — Что-то ты пока ничего не отобрала.       Кора повернула голову. Лезвие взгляда чиркнуло по коже, она почувствовала, как разливается горячий ужас по мышцам спины, стекает тонкой струйкой. Кора улыбнулась:       — Я в-ведь только начала.       Дом резанул по ее глазам, развернулся на пятках и отошел. Кора снова задрожала. Он зол? Он не поверил? Он что-то узнал? Она с дрожью носилась взглядом по его фигуре: руки за спиной, сжаты, но пальцы не дрожат, плечи выправлены, но не натужно, улыбки не было, взгляд точный, резкий.       — Мы только недавно вернулись, — Кора продолжала. Доминик медленно пересекал комнату. — Застали шторм. Но мы пересидели у лекарей, все хорошо. Лодочное сообщение пока не восстановили, но я попросила вернуться поскорее, и для нас сделали исключение, из уважения…       — Хорошо, — Дом остановился, Кора остановилась тоже. — Кора, подойди.       Сердце ухнуло. На трясущихся ногах Кора поднялась. Перед глазами все плыло, она не понимала, идет ли прямо. Надо идти прямо. Через круговорот комнаты она добралась до мужа. Он махнул рукой. Потоком от этого взмаха ее поднесло к нему.       — Встань сюда.       Кора встала. Перед собой она увидела мужа, с сощуренными глазами, золотым взглядом и руками на ее плечах. И увидела себя. «Зеркало» — вспомнила интерьер собственной комнаты Кора.       Доминик подвинул ее ближе к себе, они оба оказались в золотых рамках высокого, в полный рост, зеркала. Кора не шевелилась. Дом долго, оценочно рассматривал их отражение — и тут прижал ее к себе.       — Какая же ты у меня замечательная, — жарко прошептал Дом и поцеловал Кору в шею. — Какая ты красивая, Кора, моя лучшая, моя любимая, мне так повезло с тобой. Моя, моя, моя…       Кора выдохнула и почувствовала, как кости растекаются, а поддерживают ее только крепкие объятья мужа. Дом покрыл поцелуями шею ее отражения, прикусил ухо, коснулся губами виска и устроил подбородок на макушке. Кора замедленно почувствовала жар, растекающийся по правой стороне головы.       — Такая замечательная… — он приоткрыл довольные глаза. Кора улыбнулась. — Ты же не будешь отдавать свою обувь этой чертовой потаскухе?       Кора улыбнулась шире. Вот оно что! Еще один повод любить Грету всем сердцем: после встречи с ней Дом восхищается тем, что его жена — не такая. Кора коснулась его большой руки.       — Конечно нет, Дом, — она потерлась затылком о его грудь и заслужила нежный поцелуй в макушку.       Дом прикрыл глаза. Немного он постоял так, чуть покачиваясь, покачивая Кору в объятьях. И вдруг встрепенулся и встал прямо. Кора видела в отражении, как разгорелись его глаза. На щеках появились ямочки.       — Посмотри, Кора, — шепнул он. Коре нравилось, когда он шепчет, голос у него становился мягкий, низкий, от него подкашивались и так подкошенные коленки, но подкашивались приятно. — Посмотри. Разве это не прекрасно?       Кора зорко следила за лицом мужа в зеркале.       — Что, Дом?       Дом посмеялся, тоже тихо, и снова поцеловал ее в висок:       — Глупышка! Мы, Кора. Посмотри, как чудесно мы смотримся вместе. Разве мы не идеальная пара?       Кора быстро посмотрела на все отражение. Дом, в черно-золотом кителе, немного растрепанный за рабочий день, с улыбкой и горящими обожанием глазами, — и она, в пыльном уличном платье (стоило переодеться), со складками на коленках, с колтунами от ветра, серокожая, с тенями на лице. Дом поймал ее взгляд и коснулся губами щеки. От его поцелуя по отражению Коры разлилось золото — и она увидела, как разглаживается платье, наливается цветом кожа, проступает румянец, а глаза, только что бегающие, потухшие, ее глаза вспыхивают зелено-золотым пламенем.       Она моргнула. На секунду Коре показалась в отражении совсем юная девушка, в красном подвенечном платье, до невозможности счастливая — невеста, первая красавица Инсива, избранница перспективного, смелого, решительного авитара лагеря Инсив, который уже через несколько месяцев получит звание главнокомандующего.       — Так ведь всегда было, — улыбнулась она.       И эта улыбка — неровная и некрасивая — разбила образ той девушки. Кора отвела взгляд и посмотрела на мужа. Он был все тот же, как и четыре года назад, смелый решительный. До слез красивый.       — Да, — с придыханием шепнул он. — Да, да, любимая, так всегда и было. Моя прекрасная, моя жена, моя, — он зажмурился, — как же я тебя люблю!..       Его руки скользнули по телу, так привычно, так правильно. Кора следила за тем, как большая ладонь ложится на ее талию, продвигается выше, по-хозяйски останавливается под грудью. Его объятья окутывают, зажимают со всех сторон, обхватывают, как корсет.       — И все у нас будет хорошо, Кора, — прошептал Дом.       Кора склонила голову, чтобы ему удобней было целовать — она уже выучила правильный угол наклона, чтобы мышцы не каменели, чтобы волосы соскользнули, чтобы под тонкой кожей не выступали уродливые вены. Дом прижался к шее губами, тоже привычно. Правильно.       — У нас уже все хорошо, разве нет?       — Да, да. Все хорошо. Но может ведь быть лучше, — он посмеялся — шее стало горячо — и куснул мочку без сережки. — И все обязательно будет лучше. Так и будет, Кора.       Рука пробралась выше. Кора отстраненно видела, как пальцы добираются до ворота платья и оттягивают его, как оголяется ее сизевато-бледная кожа. Так правильно, так правильно…       А мысли — не здесь. Кора скосила глаза. У самой рамы зеркала она видела краешек открытой дверцы шкафа. Кора зажмурилась. Неправильно.       — Красавица, — выдохнул Дом, голос у него стал вкрадчивым, но настойчивым, как пальцы, оттягивающие платье. — Знаешь, у меня как раз сейчас есть свободный час. Можем никуда не торопиться. Мы так редко в последнее время…       Он прикусил ее кожу. Глаза, против воли, опять метнулись к дверце шкафа. Пальцы Доминика что-то делали, становилось холоднее. Кора не знала, куда деть взгляд. Она не хотела смотреть на себя — на что там смотреть? На длинные белые стрии, на обвисшую выдохшуюся грудь, на синие сосуды под серой кожей, на эти отвратительно резкие морщины? А лицо Доминика не было видно. Вот Кора и зажмурилась.       Прикосновения ползали по телу. Коре хотелось подтянуть сползшее платье, закрыться, завернуться в одеяло. С чего Доминику пришло в голову начать посреди комнаты? Может, попросить его хотя бы до кровати добраться? Кора приоткрыла глаза, но тут же закрыла снова. Нет. Не сейчас. Если он прервется, отвлечется, можно будет предложить. Или дождаться, пока сам решит. Да, так будет лучше. Кора просто потерпит — и дождется, пока он сам. Пальцы шевелились под тканью. Просто потерпит, потерпит!..       Потерпит, он уйдет — и Кора посмотрит, что в шкатулке. Она увидит, посмотрит, узнает, вернулся ли Вирт или… Коленки подкосились. Руки стали холодными. Кора прекратила дышать.       «О чем ты думаешь!.. Вдруг Дом заметит?!»       Дом пробирался ей под кожу, обнажал, снимал слой за слоем. А Кора заталкивала эти мысли все глубже, глубже, на самое дно ящика, чтобы Дом случайно не наткнулся на них пальцами, губами, языком. Боги, Лермат, отведи от нее эти мысли! Забери к себе. Думать о другом мужчине во время ласк мужа!..       Кора не вынесла и закрыла лицо. Ладони намокли. Она икнула, подавившись всхлипом.       — Ну что опять не так?       Кора замотала головой. Все так, все привычно, все правильно! Это ее мысли неправильные.       — Коралина.       Коралина не шевелилась.       — Коралина, посмотри на меня.       Кора опустила руки, но голову поднять не смогла.       — Кора!       Она подняла голову. Доминик сверкал глазами над ней.       — Коралина, в чем дело?       В чем дело, Коралина? Ты что, заплакала от близости с мужем? Что с тобой не так, Коралина? Что с тобой не так?!       — Ни в чем. Все так, — она улыбнулась, но губы задрожали. Она боялась опустить глаза на себя, раскрытую, разворошенную пальцами. — Просто… устала, наверное.       — От чего ты устала?       — Я… я целый день с Анни. Потом у лекарей задержались. И по морю путь тяжелый вышел. И… и я с утра неважно себя чувствовала. Наверное, из-за погоды. Или от Анни заразилась. Прости.       Глаза у Дома дернулись. Кора перестала дышать. Она чувствовала его большую ладонь у себя на ребрах.       — Ты мне врешь, Коралина?       — Н-нет! Нет, Дом! Правда. Я устала.       Дом громко вдохнул. Выдохнул. Рука стала давить меньше. Кора тоже вдохнула.       — Кора, — он погладил ее по боку, почти так же нежно, как до того. — Милая. Ну ты же уже большая девочка. Ты должна понимать, что, если мы не будем пробовать, у нас ничего не получится даже при самых лучших прогнозах от лекарей.       — Я… я понимаю, Дом. Я знаю, — она хотела повесить голову, но Доминик пришпилил ее взглядом. — Я правда устала, и…       — Настолько, что не хочешь провести пару минут с мужем?       — Нет! Т-то есть… я… д-давай… — Кора искала, что можно бросить на откуп. Она чувствовала приближение катастрофы, надо было ее отводить. Какая же она глупая! Неужели не могла потерпеть! — Д-давай… вечером, хорошо? Я сейчас отдохну, подготовлюсь. И ты не будешь отвлекаться на работу. Я попрошу дежурных приготовить на ужин сердечки, твои любимые. Выпишу бутылочку лермата, возьму сладких лепешек на десерт, надену платье. А то я сейчас с дороги, даже не умылась… А вечером и мешать никто не будет, и времени достаточно. Посидим спокойно, как раньше, да?       Доминик хмурился. Кора начала дрожать. Доминик думал тридцать три удара ее сердца, вздохнул — и ткнулся носом в ее висок.       — Вечером, Кора, — сказал он. Не шепотом; как обычно — голосом, сотрясающим кости. — Ты пообещала.       Кора не обещала, но кивнула. Кажется, обошлось. Доминик заворчал и прижал ее сильнее. Больше Кора ошибку не повторит: она потерпит. Они же договорились, вечером. А сейчас Дом просто расстроен, разочарован, его лучше не трогать, он сейчас успокоится. И правда — Дом просто прижал ее и подержал так, глубоко дыша. Кора улыбнулась и погладила его руку на своем животе. Вот так. Она, в конце концов, тоже кое-что умеет. Жена она ему или нет?       — Красавица, — проворчал он, зарываясь носом в волосы. Кора улыбнулась. — Кора.       — М?       — Чем от тебя пахнет?       Кора замерла и попыталась впитать запах кожей. Дом брезгливо отстранился, взял прядь ее волос и поднес к носу. У Коры перед глазами все пеленой затянуло. Белесым дымом от табака.       — А… чем пахнет? — Кора сделала вид, что потянула носом воздух, хотя даже вдохнуть не могла. — М-морем, наверное?       — Коралина, что это за запах, я спрашиваю!       Кора, думай, думай, думай! Язык завязался узлом и забился, как выброшенная селедка.       — Эт-то… лечебные благовония! Да, точно. Совсем забыла. Наверняка это они. Мы, когда с Анни сидели у лекарей, там жгли. Вот, видимо, и пропахло. Да, т-так и было.       — Почему ты сразу не ответила?       — З-забыла. Правда, Дом, я забыла!       — Коралина. Не ври мне.       Коралина не видела перед собой ничего, кроме дыма и руки мужа на своем животе в отражении.       — Честно, Дом. Я не вру!       — Ты забыла, как тебя целый час травили непонятно чем у лекарей?       — Я… ну да. Они совсем незаметные были, а я заболталась с девочками-лекарями. Ты же знаешь, мы, девчонки, только языками сцепимся, так и сидим, как клуши, ничего вокруг не замечаем!       — С какими девочками-лекарями?       — Ой, я имен и не спросила. Но я могу их показать! Если на остров лекарей вместе поедем, я тебе покажу!       — О чем говорили?       — Об… об Анни. Ну и о детях вообще. У одной из них недавно малышка появилась, вот и обсуждали. Женские глупости! Я… я поэтому и решила обувь разобрать! Подумала, может, девочкам с острова лекарей привести что-нибудь, а то чего они ходят, страшненькие такие, а ведь им тоже хочется вещей красивых. Я-то не ношу, а им — хоть какая-то радость. Ты же знаешь, остров лекарей и близко не такой богатый, как Инсив.       Кора нервно заулыбалась. Как удачно! У нее редко так удачно складывалась ложь. Но сегодня повезло! Она ничего не продумывала, и все равно зацепиться не за что. Конечно, если Дом не поедет на остров лекарей и не начнет расспрашивать всех девушек, говорила ли с ними Коралина, и не выяснит, что на острове никто из лекарей в последнее время не рожал, а благовония не используют…       — Ладно, — Доминик опустил руку. Кора вдохнула. — Но давай условимся: чтобы к вечеру этой вони не было. Поняла?       — Конечно! Да, я и сама сейчас принюхалась — такая гадость…       — И лермат не надо. Алкоголь плохо влияет на ф… фре… способность к зачатию. Ты помнишь, что лекари говорили, — Кора закивала активнее. Дом вдруг заиграл ямочками и щипнул ее за бок. — И со сладкими лепешками поаккуратнее. А то скоро придется и платья раздавать, потому что ты ни в одно не влезешь!       Он посмеялся, поцеловал ее в щеку и отошел. Кора посмотрела на свое отражение — боги, она и правда раскабанела, — и с омерзением отвернулась.       — Тогда, вечером, — уже веселее произнес Дом. — Я пойду к Анту, доделаем бумажные дела, чтобы освободиться пораньше. Заодно попрошу его повлиять на эту… — он скривился и посмотрел на Кору с нежностью. Глаза у него тепло зазолотились, как закат. — Я говорил, что люблю тебя, Кора?       — Я тоже тебя люблю, — улыбнулась ему Кора, а взгляд прилип к дверце шкафа.       Дом рассмеялся:       — Все-все, оставлю тебя наедине с твоими тряпками! Согласен, давно надо их перебрать. Там половина… — он сменил мысль на полпути, Кора это почувствовала, — …недостойны жены главнокомандующего. А вот лекарям — в самый раз. Они действительно ходят, как оборванцы!       — В-вот и я говорю, да.       — Ты у меня такая добрая, Кора. До сих пор не верится, что я заполучил себе такую чудесную жену!.. О, как раз Ант связывается, — он коснулся амулета. — Да? Отлично. Любимая, до вечера! Да, Ант, я сейчас спущусь. Нет-нет, я не говорил ни о каком перерыве, ты что-то путаешь. Надо рассмотреть…       Он хлопнул дверью. Кора выждала еще на пару секунд, пока не стихли шаги, — и рухнула, не удержали мягкие ноги.       Она тяжело подняла взгляд на открытый шкаф. Серые платья смотрели на нее мертвецами. Там половина недостойны жены главнокомандующего. Там половину подарил Вирт, когда еще…       Кора подскочила. Бросилась к шкафу, запустила руки в полку и вытащила шкатулку. Вирт, Вирт, Вирт. Она смотрела на закрытую шкатулку, смотрела она из прошлого, она из мгновения, когда ждала ответа из Франции-Италии, она из мгновения, когда не верила, что ответа не будет, она из мгновения, когда не верила, что ответ будет, она из мгновения две недели назад, и снова — она настоящая. Все эти десятки и сотни Коралин из прошлого смотрели на шкатулку, их десятки и сотни трясущихся рук поднимали крышку.       Если там ничего не будет, все это — неважно. Все эти десятки и сотни Коралин пропадут, потому что вся эта боль больше не будет иметь значения. Это случайность, совпадение, шкатулки сломались, и никто в этом не виноват, и они с Виртом не могли дотянуться друг до друга, а теперь могут, а теперь смогут, вот что имеет значение — теперь они смогут, он вернется к ней, и больше боли не будет.       Она утерла мокрое лицо о плечо, улыбнулась и подняла крышку.

***

      Кора бежала, перепрыгивая через ступеньку. Наконец-то! Наконец-то ей удалось отмазаться от этого дурацкого дежурства, и теперь она абсолютно свободна до вечера. А это значит, что до вечера она будет с Виртом.       Он же как раз неделю назад вернулся из города Как-его-там, откуда привез миленькие чулки — Альмира так раскраснелась от зависти, чуть не лопнула! Кора их специально при ней надевала. Ей всегда соседки завидуют! Им-то таких подарков не делают — это только для Коры!       Но не о чулках сейчас. Вирт не дорассказал ту историю с лавочником, уже неделю рассказывает, и каждый раз останавливается на самом интересном. Он еще шутил про Шехерезаду, но Кора не очень поняла шутку. Наверное, когда он дорасскажет, поймет!       Кора остановилась около окна и сощурилась на солнце. Начался сезон цветения. На юге есть склон, сплошь усеянный цветами. Вот было бы здорово вытащить Вирта туда, чтобы он там дорассказал. А потом валяться в траве, плести венки и смотреть в голубое-голубое небо, считать облака. Можно потом и к берегу пойти, «барашков» пускать.       Кора побежала еще скорее! Надо ведь успеть, пока солнце не село. Вот Вирт обрадуется, что она сегодня свободна! Наверняка киснет в одиночестве и думает, чем себя занять. Кора пропрыгала коридор. Раз, два, три, всегда открыто…       — Вирт!..       Она распахнула дверь.       И тут же захлопнула. Но этой секунды хватило, чтобы… чтобы…       Сердце ухнуло. Кору закачало, она прислонилась к стене и уставилась в воздух перед носом. Она еще не поняла, что произошло — поняла только, что быть ей в комнате сейчас не стоит. Но картинка стояла перед глазами. Яркая, живая картинка.       Пальцы, руки. Кору затрясло, она зажала рот — руками, руками, руками.       В голову вплавилось: загорелая рука на женском бедре.       Мир задребезжал. Кора прижалась щекой к холодной стене, и стена задребезжала тоже, задребезжал пол и потолок. Это смех. Там, за стеной, за всегда открытой дверью, заливисто смеялась девушка.       «Почему она смеется? Разве при этом не положено кричать?»       Кора видела перед собой. Не хотела, но продолжала видеть. Обнаженное плечо. Край груди. Растрепавшиеся светлые волосы. Сбитое одеяло возле ступни. Смеется, смеется… Поджатые пальцы. Пальцы ног. Пальцы рук. Пальцы, на спине. Пальцы, на бедре. Пальцы, пальцы, руки, руки, капли на светлой коже, капли на загорелой коже, темные пятна, следы от пошло-красной помады.       Кора не упала только чудом.       Прошла целая жизнь. Голова была ватная, пустая и набитая одновременно, в ней были миллионы мыслей — и ни одной. Только картинка никуда и не думала пропадать. Пальцы, руки, пальцы руки. Дверь приоткрылась. Смех стал слышен громче. Ее смех, незнакомый и резкий, от которого по миру шли трещины, — и его смех.       — …Еще раз извини, что так вышло.       — Да ладно, если бы ты не сказал, я бы ничего и не заметила. Ты и правда умеешь делать так, что мир перестает существовать.       Кора услышала чмокающий звук, который не могла и не хотела слышать. Ее мир тоже перестал существовать.       — Рад, что ты снова улыбаешься, bella.       — О! А это что значит?       — «Красавица». Это на итальянском.       — Мне нравится итальянский. Особенно, когда ты шепчешь мне на ушко, когда… Ха-ха!       — Могу научить еще паре слов, если захочешь!       От ее смеха Коре стало дурно.       — Посмотрим. Чао! Так ведь, да?       — Si! Ciao, bella!       И снова тот гадкий звук, а за ним — не менее гадкий цокот женских каблуков. Кора отлипла от стены и встала прямо. Она даже примерно не представляла, как выглядит со стороны. Наверняка ужасно. Даже хуже, чем с растрепанными волосами, красными щеками, смазанной помадой и пятнами пота на коже.       Мимо прошла Альмира.       Она едва бросила на Кору взгляд, окинула с ног до головы, оскалилась и выпрямила спину. А Кора не то что спину выпрямить — она стоять-то едва могла. Коленки дрожали. А если она сейчас упадет, то провалится в такую пропасть, из которой в жизни не выберется.       Дверь покачнулась, из-за нее показался Вирт. Он прикрывался дверью так, что только голова торчала. Кора поняла, что он без рубашки. Он провожал Альмиру без рубашки.       — Corazón! Так это была ты! Я думал, мне послышалось, — Вирт улыбнулся. Губы у него были красные. От остатков помады.       Он провожал Альмиру.       Хотелось орать во всю глотку, но Кора смогла только проблеять:       — Да… я… не знала, что ты не один…       — Да все в порядке! Не переживай, ты не помешала. Мира, вон, вообще ничего не заметила. А, так чего ты стоишь? Заходи, заходи! Я думал, у тебя дежурство сегодня.       Кора сделала нетвердый шаг. До Вирта оказалось слишком много шагов. До Вирта оказалось слишком много вопросов.       «Если бы я не была на дежурстве, ты все равно был бы с ней?»       «Когда я на дежурстве, ты всегда с ней?»       «Как часто вы?..»       «Как долго вы?..»       Она остановилась у порога. Воздух внутри пах женскими духами и чем-то еще, кисловатым и незнакомым. Кору от этого запаха мутило. Так не должно тут пахнуть.       — Ты чего? Corazón, ты такая бледная! Проходи скорее, садись, что случилось? Вирт втянул ее в этот кислый запах и повлек к кровати. Кора сто миллионов раз сидела там, но сейчас — шарахнулась, как от огня.       Вирт скомкал постель и разгладил простыню. Но Кора все равно не могла перестать думать, перестать дышать и вдыхать этот запах, и, не сводя взгляда с кровати — села в кресло. От кресла пахло так же. От всего в комнате так пахло. Но не могли же они… не в кровати?..       — Кора, — Вирт присел рядом и взял ее за руку. — Что-то случилось?       Надо было ответить, что все в порядке, но Кора смотрела на его пальцы — на своей белой коже, — и в горле сохло от пожара.       — В лазарет? На остров лекарей? Кора, что случилось?!       Кора мотала головой, мотала, мотала, и голова кружилась, кружилась, перед глазами темнело, в груди горело — и она треснула Вирта по плечу.       — Ай! Corazón, ты чего?       — Ничего! — Кора закричала, по-дурацки писклявым голосом. — Ничего, ничего, ничего! Вообще абсолютно ничего! Всего-то с ней!.. Ты с…       — Ты из-за Миры? Кора, да ты чего! Говорю же, она даже не заметила, что ты вошла.       — «Да ты чего!» Это ты чего! Ты чего с ней?! Ты с ней!.., — Кора пыталась дышать глубже. Кислый запах оседал в легких. Руки упали. «Мира!..» — Ты… давно с ней встречаешься? Почему ты не рассказал?       Ей совсем не это хотелось спросить и совсем не от этого хотелось кричать. Но то, от чего хотелось, Кора сформулировать не могла. Стоило только вспомнить, как Вирт держал бедро, как в его плечо впивались длинные коготки, как они вдвоем дергались странно и незнакомо, а потом еще этот чертов смех!..       Кора бы бросилась на кровать и завыла, да только к кровати она теперь в жизни не подойдет.       У нее как будто отобрали эту комнату. Раз, два, три, всегда открыто. Открыто-то открыто, но не только для нее.       — А, так ты из-за этого! — Вирт рассмеялся, как будто ничего не произошло. Или как будто «Мира» все еще была тут и делала… что бы она тут ни делала. — Да мы не встречаемся, Кора! Ты чего, я бы тебе сразу рассказал!       Кора подняла глаза. Взгляд упал на яркие губы Вирта. А еще на несколько темно-бордовых пятен на его шее и плечах. Вокруг этих пятен тоже были красные следы. И Кора вспомнила, как пару дней назад Альмира выпросила у нее остатки французской косметики, которыми Кора давно не пользовалась.       Это была ее помада. Это ей Вирт подарил. А теперь — эта помада на Вирте.       Кору закачало.       — Но как же? Вы… тут…       Вирт снова расхохотался и распластался на полу. Волосы растрепались, он все еще был без рубашки и выглядел до одури счастливым.       — Да это же мы так!.. Ну, — он приподнялся, — она ведь на днях разошлась с Даниэлем. Представляешь, этот подонок ей изменил!       У Коры в ушах зашумело. Сейчас из носа хлынет. Не хлынуло.       — Ну и вот. Я к вам зашел, тебя не оказалось, а ей так плохо было! Я спросил, что случилось, вот и… Да ты не подумай! Это не то что она мстит или типа того! Это мы так, отвлечься. Мы еще на берегу договорились — ничего серьезного. Я не в ее вкусе.       Кора отрешенно посмотрела на все эти пятна-пятна-пятна на теле Вирта. «Не в ее вкусе!» Да если бы Кора не зашла, эта дрянь бы его целиком сожрала!       — А… а зачем? Если вы не…       — Ну Кора, ты чего так зациклилась! Так переживаешь, с кем я сплю. В первый раз как будто.       — А что, не в первый?..       — Конечно, нет! Ну ты чего, Кора!       В ушах зазвенел его голос. Ну ты чего, Кора. Конечно, нет. Конечно, не в первый. Конечно.       Вирт поднялся и вытянулся в полный рост. Кора вдруг заметила, что он совсем взрослый. Она замечала, как ее собственное тело меняется: как становится чуть больше в некоторых местах; как на нее лучше садятся платья; как мальчишки, даже из старших, сворачивают шеи, когда она идет мимо. Ее все чаще называют красивой, делают комплименты, восхищаются, а девчонки зеленеют от зависти. И это все нормально, Кора знала, что люди взрослеют.       Но она никогда раньше не думала, что Вирт тоже повзрослеет.       Он заострился, под кожей проступили мышцы, на животе — под пятнами помады — темнела линия. У Вирта стали больше руки; когда он запрокидывал голову и хохотал, на шее резко выделялся кадык; а сейчас, стоило приглядеться, на подбородке у него — щетина. Колючая, наверное. Кора поджала пальцы, чтобы случайно не дотронуться.       Почему она этого не заметила? Почему не заметила, когда ее друг вдруг превратился в… мужчину?       — Так нельзя! — Кора подскочила и отвернулась.       — Чего нельзя? — голос у Вирта тоже оказался низким, а Кора не помнила, когда же он сломался.       — Нельзя такое делать!       — Что делать? Почему?       «Потому что такое делают только взрослые, а мы — еще не взрослые!» — Кора искусала язык. Ей жутко страшно было говорить вслух, что Вирт вырос. И что он может делать такое с девушками. И с Альмирой может делать, и с Беатой, и с Диной, и с Лиарой, и с Джоан, и с Марли, и с… да с кем угодно! Какая угодно девушка может к нему вот так приходить и кусать его чужой помадой.       — Потому что нельзя так! — Кора топнула ногой. — Без… без… без любви — нельзя!       — Так я же люблю.       У Коры внутри лопнуло — то ли сердце, то ли сосуд какой.       — Т-ты же только что сказал!..       — Я всех люблю! — он рассмеялся, задергался взрослый кадык. — Ну, всех девушек.       — Что, и Альмиру?!       — И Миру. И Беату. И ту девчонку из Орлеана. И из Пуэрто-Рико. И ту, позавчерашнюю, из клуба в Миннеаполисе, — Вирт загибал пальцы и взмахнул руками. — И тебя, corazón! Я очень тебя люблю.       Кора вцепилась ногтями в плечи и потянула вниз. А еще — Кора не любила драться, но сейчас — хотелось крепко ему врезать!       — Так не бывает! Ты должен любить только кого-то одного!       — Да почему? Если я всех люблю!       — Да потому что это… это…       Кора смотрела на него и надеялась, что он поймет. А он не понимал! Неужели ему абсолютно все равно, кто его целует? Кто его трогает? Кто с ним смеется? Неужели между Альмирой, Беатой, девчонкой из Орлеана и Корой — для него нет никакой разницы?       Кора наяву увидела десятки рук, которые обхватили Вирта со всех сторон, а он и не против. Руки, руки, пальцы, пальцы. Кора бы все эти руки оторвала! Переломала бы! Это же так гадко, мерзко, больно, горько и…       — Это — неправильно!       Вирт поднял брови и снова начал посмеиваться:       — Что тут неправильного? Я же никого не заставляю, и девчонки все взрослые.       — В том-то и дело, что это — «девчонки»! Их не должно быть много. Ты должен гулять с какой-то одной.       Вирт посмеиваться перестал:       — С чего это я что-то должен?       «Потому что я так сказала!» — топнула ногой Кора.       — Потому что так правильно! А гулять со многими девушками — непорядочно.       — Да кто это придумал! Я что, закон какой нарушаю? Или врежу кому-то? Еще ни одна девчонка не жаловалась!       Кора не хотела думать, представлять и считать, сколько их могло быть, этих девчонок, сколько их на Инсиве, сколько их во всем мире!..       — Лермат бы такое не одобрила!       Вирт подскочил:       — Между прочим, во всех учениях ни словечка нет о том, что нельзя быть с кем-то до свадьбы.       — Можно быть до свадьбы. Но только с тем, с кем собираешься потом пожениться! Или… или… да с кем-нибудь одним! Кого ты любишь!       — Кора, я же и говорю, я люблю! И меня любят! С чего бы Лермат на меня злиться, если она богиня любви?       — Нет, ты не любишь!       — Да откуда тебе знать?!       — Ты не любишь! И тебя не любят! — Коре стоило замолчать, но ее понесло. — Они, может, и говорят, но на самом деле никто из них тебя не любит! Если бы любили, то они бы с тобой оставались! Любой ценой, ясно? А то, чем вы тут занимаетесь — это что угодно, но только не любовь! И знаешь, что? — Кора тряхнула волосами. — Твой отец тоже так гулял! Вон, говорят, весь в девушках был. И что по итогу? Ему эти девушки стали важнее родного сына! Ты что, таким же хочешь быть? А?       Ей правда стоило замолчать.       Вирт не смеялся, даже не улыбался. Он стоял прямо, руками не взмахивал, не теребил какую-нибудь безделушку, не мотал плечами. Стоял, как вкопанный, как взрослый. И на Кору смотрел.       И взгляд у него тоже стал не его — взрослый.       Кора облизнула губы и топнула ногой. Вирт не пошевелился. Чего он?! Кора топнула еще раз. Вот она сейчас топнет — и Вирт снова будет прежним! Потому что так всегда было: она на него обижалась, он извинялся, и все становилось по-прежнему. Но Вирт не извинялся. Смотрел только. И взгляд становился все взрослее и взрослее. Сейчас совсем вырастет, постареет и умрет.       — Вирт, — позвала Кора.       Вирт отвернулся. Она ждала хоть чего-то, хоть словечка, но он молча взял рубашку и натянул. Красные пятна размазались под тканью. Вирт застегнулся на все пуговицы.       — Вирт, ну ты чего? — Кора нахмурилась, но скорее так, от упрямства. Ей от такого Вирта стало не по себе. — Я перегнула, да? Про отца. Ну, если это правда так…       — Кора, лучше уйди.       — Что?       — Уйди. Пожалуйста.       Кора задрожала.       — Д-да не буду я никуда уходить!       — Кора, уйти ты, иначе я уйду.       Он сказал это так, словно и правда уйдет. Кора вспомнила, что хотела провести с ним день, и отмазалась от дежурства, и хотела предложить прогуляться.       — Может, мы…       — Кора, я устал! Я хочу один побыть! Оставь меня одного, пожалуйста!       — Что-то с Мирой ты так не…       — Кора!       Он никогда на нее не кричал. Никогда не кричал так — не в шутку, не окликая, не даже со злости. У него сорвался голос на этом крике. Кора не думала, что у Вирта когда-либо может сорваться голос. Этот его, сломавшийся.       — Ну… ладно, — Кора потопталась на месте и направилась к двери.       Вот сейчас он ее одернет, рассмеется, скажет, что это все шутка, и подарит какую-нибудь штучку. Вот сейчас.       Ухнула кровать. Вирт лег. Кора снова почувствовала этот кислый запах, и он выгнал ее за порог. Вирт так и остался на кровати. Спиной к ней.       Кора еще долго бродила по коридорам, не зная, куда себя деть. Они с Виртом никогда не ругались. Ну, они бурчали друг на друга, спорили, но никогда не ругались всерьез. Кора дулась, а Вирт ее всегда прощал!       Вот и теперь Кора решила надуться. Нет, а чего? Она все правильно сказала! Гулять с девочками без разбора — плохо! А отец Вирта был известный на всей земле Лайтов гуляка. Кора неправды не сказала! Чего тут обижаться? Да?       Тогда почему Коре от самой себя так гадко?       Она, в размышлениях, вернулась к себе в комнату. И, когда переступила порог, вспомнила, почему не хотела сюда возвращаться.       — О, Корочка! — Альмира надула губы (все еще красные). — А разве у тебя сегодня не дежурство?       Кора хлопнула дверью так, что Альмира подпрыгнула. Подпрыгнули ее желтые кудряшки, ее вываленная напоказ грудь и бедра. Белые бедра, загорелые пальцы.       — У меня выходной, — проскрежетала Кора и плюхнулась на кровать.       От Альмиры на всю комнату несло тем самым кислым. И Виртом. Кора отвернулась.       — Ну да, ну да. Слушай, Корочка, по поводу сегодняшнего. Это ведь ты заглянула? Ох, ну так неловко вышло! — Альмира вполне ловко рассмеялась и растянулась на постели. — Мы совсем забылись! Знаешь, а я начала понимать, почему ты у него днями и ночами торчишь…       «Да я тебе патлы вырву, гадина!» — оскалилась Кора. Кислоты внутри стало так много, что она выстрелила изо рта, как яд.       — А я начала понимать, почему Даниэль тебя бросил. Мало кто захочет быть со шлюхой, которая скачет из койки в койку.       Альмира резко села. Кора все-таки посмотрела — о, как личико перекосило! Видел бы Вирт, ни за что бы не стал ей мурлыкать итальянские словечки!       — Умеешь же ты настроение испортить, Акри! — Альмира вылетела из комнаты. Кора клацнула ей вслед. Давай, вали! Эта тварь еще взвоет от того, что с Корой в одной комнате живет!       Без Альмиры стало полегче. Кора проветрила спальню, но кислый запах остался на коже. Кора потерлась мочалкой, но не помогло. Почему-то ей стало стыдно смотреть на свое голое тело. Картинка все лезла в глаза.       Прошел ужин, прогудел первый горн к отбою. Кора ждала, смотрела на дверь — но Вирт так и не пришел. Больше ждать было нельзя. Либо ложиться обиженной, дуться завтра целый день, потом еще день, пока Вирт не сдастся наконец, либо… Кора вскочила с кровати и побежала по коридору, чуть не сбив хмурую и сонную Альмиру.       Кора добежала до комнаты Вирта как раз с отбойным горном. Если ее засекут в коридоре, будет выговор. А она будет в коридоре, если не помирится с Виртом и придется топать обратно на своих двоих. Кора надавила на ручку. Как обычно — всегда открыто.       Внутри было темно, но Кора различила сгорбленный силуэт на кровати. Он что, целый день так пролежал? Может, он заболел? Или вообще умер?! Может, Кора его так обидела, что он лег — и решил не просыпаться? Кора прикрыла за собой и подбежала на цыпочках. Вирт громко, с хлюпаньем, дышал.       — Вирт.       Он не ответил. Кора стянула туфли и забралась на кровать. Она забыла, что не хотела больше к ней прикасаться, и дневная картинка как будто происходила уже на другой кровати. Кора вдохнула. Кислым не пахло. Пахло Виртом.       Она обняла его со спины, осторожно, и прижалась щекой к шее. Вирт задышал чаще, но не повернулся. Минуту Кора искала слова.       — Прости.       Вирт молча взял ее руки в свои.       — Я не то имела в виду. Ну… про отца. И вообще.       Говорить такое было больно, но Кора знала, что Вирту будет больнее, если она не скажет:       — Ты, конечно, можешь с кем угодно гулять. Раз Лермат не запрещает. Я не ожидала просто. Вот и испугалась. Я не думала, что ты уже, ну, с кем-то… таким занимаешься. Но ты все еще мой друг. Это ведь ничего не меняет.       Вирт угукнул и повернулся. Кора подняла лицо, чтобы посмотреть на него, но он быстро ее обнял, и пришлось смотреть на кровать и стену. Она только заметила, что глаза у него краснющие.       — Ты тоже моя подруга, Кора, — шепнул Вирт. Потом шепнул что-то на итальянском и обнял ее сильнее. — Я тебя люблю.       Кора закрыла глаза и не смогла не продолжить: «как и Альмиру, как и Беату, как и ту девушку из клуба, как и всех-всех девушек на свете. Ровно так же».