Дети "Кислой земли"

Ладлоу, штат Мэн, июль 2019 года. Жара душит городок, как невидимый зверь, выжигая траву до бурого хруста. Воздух дрожит над тропой, ведущей в тёмные, душные дебри, а сам лес на опушке кажется чёрной пастью, готовой проглотить всё живое. Оуэну двенадцать, он стоит на коленях перед плоским камнем, на котором лежит дохлая белка — её шерсть слиплась от крови, а из разорванного бока торчит что-то розовое, уже тронутое мухами. Пот стекает по его вискам, рубашка липнет к спине, но он не смеет пошевелиться. Над ним возвышаются двое: Пони, девочка с каштановыми волосами, заплетёнными в тугую косу, в маске лошади с аккуратно вырезанными ноздрями, и Крыса, худощавый мальчик со слишком спокойными глазами, чья маска крысы кажется слишком тесной, будто она срослась с его лицом. Их тени падают на Оуэна, длинные и зловещие, как когти леса в свете заходящего солнца. — Ешь, — говорит Пони, её голос мягкий, но дрожащий, словно она повторяет заученную молитву. Она поправляет маску, хотя та и без того сидит идеально, и шепчет что-то неразборчивое, перед тем как добавить. — Звери не боятся смерти. Они её принимают. Крыса молчит, но его кулак с ожесточением и тихим хрустом перебирает пальцы, а глаза блестят, как у хищника, наблюдающего за добычей. Он делает шаг чуть ближе, и Оуэн замечает, как тот намеренно раздавил жука, ползущего по камню, одним точным движением ботинка. Улыбку Крысы видно по глазам в тени его маски, и от нее у Оуэна холодеет в груди. Он сглатывает, чувствуя, как желудок сворачивается в узел. Белка пахнет сыростью и гнилью, её мутные глаза смотрят в никуда. Он знает, что это его шанс. Банда «Зверей» — легенда в Ладлоу, о них шепчутся в школьных коридорах, рассказывают байки про ритуалы в лесу и животных, которые возвращаются не такими, как прежде. Оуэн хочет быть с ними, хочет принадлежать чему-то большему, чем его новая жизнь в этом забытом городке, где в доме до сих пор пахнет коробками и одиночеством. Он вспоминает Макса, своего пса, сбитого машиной год назад, и сжимает кулаки. Ради Макса. Ради них. Он наклоняется, отрывает кусок плоти и засовывает в рот. Вкус земли, крови и чего-то горького, как желчь, обжигает язык. Оуэн давится, но стискивает зубы, чтобы не показать слабость. Пони смотрит на него, её пальцы теребят ремешок маски, и она шепчет: «Всё правильно? Всё как надо?» — будто спрашивает у самой себя. Крыса хихикает — резкий, почти звериный звук, и говорит, словно размышляя вслух: «Знаешь, сколько времени нужно, чтобы такая белка сгнила до костей? Две недели. Может, меньше, если черви голодные». Оуэн проглатывает комок, чувствуя, как он застревает в горле, и вытирает рот тыльной стороной ладони. Солнце слепит, пот жжёт глаза, но он смотрит на Пони, ожидая её слова. — Достаточно, — говорит она, и в её голосе мелькает облегчение, будто она сама боялась, что он провалится. — Пойдём. Кошка решит, достоин ли ты. Крыса вдруг отступает, его маска наклоняется, словно он хочет спрятать взгляд. «Я не пойду, — бормочет он глухо. — Она… она не забыла». Он снова сжимает кулаки, и Оуэн замечает, как его ногти в этот раз впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Пони не спорит — она кивает, не глядя на Крысу, и жестом приказывает Оуэну следовать. Тот напоследок бросает взгляд на Крысу, который остаётся на опушке, глядя в землю, будто боится, что лес заговорит с ним. Оуэн хочет спросить, что за «она» и что за «не забыла», но чувствует, что сейчас лучше молчать. --- Тропа к дому Кошки петляет через лес, где жара уступает место душной прохладе. Откуда-то мимолётно веет чем-то похожим на гниль и Оуэн морщит нос. Пони идёт впереди, её маска лошади болтается на шее, открывая лицо — бледное, с россыпью веснушек и чуть вздёрнутым носом. Но её глаза — тревожные, постоянно бегающие, будто она ищет знаки в тенях. Оуэн вытирает пот со лба и решает нарушить тишину. — В школе говорят, вы… странные, — начинает он осторожно. — Что вы ходите на кладбище, делаете что-то с мёртвыми животными. Это правда? Пони замедляет шаг, её пальцы снова теребят ремешок маски. «Люди всегда болтают, — говорит она, её голос ровный, но напряжённый, как струна. — Они не понимают. Если мы не будем… делать это правильно, что-то плохое случится». Она замолкает, поправляя косу, хотя та и без того идеальна. Оуэн чувствует, что она хочет сказать больше, но боится. — Ещё говорят, что вы возвращаете их. Зверей, — продолжает он, вспоминая слухи о койоте с вырванной челюстью, которого видели за городом, — Это правда? Пони останавливается, её пальцы замирают. «Не всё, что возвращается, остаётся прежним, — говорит она тихо, почти шёпотом. — И не всё, что мы делаем, для нас. Лес… он требует». Она смотрит на Оуэна, и в её взгляде мелькает тревога, смешанная с жалостью. «Ты узнаешь, если Кошка тебя примет. Но всё должно быть правильно, понимаешь? Всё по правилам». Оуэн кивает, хотя вопросы жгут его изнутри. Они выходят на поляну, где стоит старенький передвижной вагончик, выцветший до бледно-голубого. У входа — клумба с петуниями, яркими, как крик в тишине, аккуратно ухоженная, будто кто-то с маниакальной точностью борется с хаосом. Оуэн от учительницы литературы слышал, что Кошка — Саманта — живёт здесь с матерью, медсестрой, которая пашет на ночных сменах в Бангоре. Дверь вагончика открывается, и на пороге появляется Саманта. Без маски она другая. Миловидная, смуглая, с тонкими чертами лица и голубыми глазами, глубокими, как бездонные колодцы. Её тёмные кудрявые волосы собраны в небрежный пучок, но взгляд острый, пронизывающий, будто она видит не только Оуэна, но и то, что спрятано в его душе. Она внезапно поднимает взгляд и обращает внимание на ворона, который кружит над ними. «Пони, — говорит она, не отводя глаз от птицы наверху, — он прошёл?» — Прошёл, — отвечает Пони, её голос дрожит, но она хочет прозвучать уверенно, поэтому повторяет громче. — Прошёл. Съел всё, как ты велела. Всё… правильно. Саманта кивает и жестом приглашает их войти. Внутри вагончик тесный, но безупречно чистый: запах лаванды, стопка книг на полке — "Американские боги" Нила Геймана, старые трактаты по мистицизму, потрёпанный томик Эдгара По. На стене — фотография Саманты с матерью, женщиной с уставшим лицом и пустыми глазами. Они садятся за маленький кухонный стол, и Саманта начинает допрос. Её голос спокойный, но каждый вопрос — как игла, вонзающаяся в сознание. — Что ты почувствовал, когда твой питомец умер, Оуэн? — спрашивает она, наклоняясь ближе, её глаза блестят, как у того ворона над её головой. — Пустоту? Или, может, страх, что его душа осталась в земле, ждёт мести? Оуэн сглатывает, не ожидав такого вопроса. Он вспоминает, как неделю назад написал сочинение на уроке литературы, где упомянул гибель Макса. Неужели Саманта читала его текст — как раз после того, как он расспрашивал учительницу о ней? Ему стало не по себе, но он попытался найти в себе силы ответить. Он нарисовал в памяти своего пса, его тёплую шерсть, преданный взгляд. «Пустоту, — говорит он наконец. — Как будто часть меня… умерла с ним». Саманта кивает, её губы изгибаются в лёгкой улыбке. «А если бы ты мог вернуть его, но он был бы… зверем? — продолжает она, её голос становится ниже, почти завораживающим. — Стал бы ты одним из нас, чтобы дать ему покой? Или боишься того, что живёт в земле?» Оуэн открывает рот, чтобы ответить, но не успевает. Что-то шерстяное и тугое обхватывает его шею. Полотенце, стянутое в жгут, сдавливает горло. Пони, стоя за его спиной, душит его с неожиданной силой, её руки дрожат, но не ослабляют хватку. «Прости, — шепчет она, почти неслышно. — Это правильно. Это надо». Оуэн пытается вырваться, но руки слабеют, зрение мутнеет. В темноте перед глазами возникает Макс — его пёс, но с глазами, горящими, как угли. Макс лает, и Оуэн, задыхаясь, отвечает ему хриплым, животным лаем, будто его горло принадлежит зверю. Мир растворяется в чёрной пелене. --- Когда он приходит в себя, он лежит на полу вагончика. Саманта стоит над ним, теперь в маске кошки, её голубые глаза сияют через прорези, как звёзды в ночном небе. «Ты прошёл, — говорит она торжественно, её голос звучит, как заклинание. — Отныне ты Пёс. Наш Пёс». Она протягивает ему руку, помогая подняться. Оуэн, не веря, осторожно подает ладонь. «Правила просты, — продолжает она, её тон холодный, но властный. — Слушай лес. Слушай нас. Никогда не предавай Зверей, или земля заберёт тебя». Оуэн кивает, его горло саднит, а сердце колотится. Он берёт небольшую лопатку из рук Саманты, чувствуя, как та тяжелеет в его руках - инструмент Зверей. Пони стоит у двери, её лицо снова закрыто маской лошади, но её пальцы всё ещё теребят косу, словно она боится, что сделала что-то не так. Они выходят в ночь, и жара наконец спадает, уступая место холодному ветру, который шепчет в ветвях. Оуэн не может удержаться и спрашивает: «Почему Пёс? Почему именно так?» Пони смотрит на него, её глаза едва видны через прорези маски. «Ты лаял, — говорит она тихо, её голос дрожит от тревоги. — Когда был там, в темноте. Ты звал его». Она отворачивается, поправляя маску, и добавляет почти шёпотом: «Лес услышал. Он всегда слышит». Оуэн чувствует, как радость от принятия в банду смешивается со страхом. Лопата в его руках тёплая, слишком тёплая, и где-то в глубине леса раздаётся далёкий вой. Он теперь один из Зверей, но знает: секреты Ладлоу только начинают раскрываться.