Малодушный

Рука легко проломила грудную клетку с глухим звуком. Кости трещат, ломаются, горячая кровь обволакивает его кожу сквозь ткань перчатки, выплескивается из уродливой раны и капает вниз. Она будто обжигает. Но Какаши не чувствует этого — он слишком сосредоточен на побледневшем лице Рин. На её приоткрытых губах, чуть шевельнувшихся, на струях крови, вытекающих из уголков рта. Она смотрит на него большими карими глазами, в которых плещется ужас. На мгновение мир вокруг будто замирает, превращается в размытое пятно. Исчезают вражеские шиноби, смолкают звуки битвы. В ушах шум. Какаши на мгновение жмурится, чувствуя, как из левого глаза катятся слёзы. Непрошенные. Не его. Дзюцу прекращается. Он резко отдёргивает руку — та выскальзывает с противным влажным звуком, а Рин валится на землю. Её остекленевший взор устремлён в ночное небо, а лицо будто превратилось в маску. Какаши опустил взгляд чуть ниже, от её окровавленного подбородка к безобразной ране, зиявшей в груди. Острые края обломанных костей, мышцы, месиво из крови и внутренностей. Её кровь. Заливает всё вокруг, тянется от неподвижного тела по сырой, тёмной земле, окутывая его ноги, затягивая вниз. Он пытается поднять руку на уровень глаз, рассмотреть, но ничего не видит — темнота смешивается с алым цветом, накрывая его с головой. Так, что он задыхается, захлёбывается и что-то беспомощно хрипит. А потом распахивает глаза и вскакивает, трясущийся и мокрый, в своей кровати. В своей квартире. Ткань майки неприятно липнет к телу, капли скатываются по коже, а сердце бешено стучит в груди. Будто пытается проломить его кости так, как Какаши когда-то сам проломил грудную клетку своего товарища. Он вываливается из постели, путаясь ногами в одеяле, и пытается приподняться. Тело не слушается, охваченное слабостью. Шумно выдохнув сквозь стиснутые зубы, он ползёт на кухню прямо так, на четвереньках. Схватившись за край столешницы, подтягивается и тяжело опирается на руки. Попытки перевести дух не помогают: Какаши чувствует, как его горло сжимается, воздух почти не попадает в лёгкие. Дрожащими пальцами он открывает кран на полную мощность, не волнуясь о том, что холодные капли разлетаются в стороны. И тут его взгляд падает на ладони, на пальцы, исполосованные тонкими, едва заметными шрамами, оставшимися после тренировок и многочисленных боёв. Он подставляет их под поток воды и начинает лихорадочно тереть, пытаясь очистить кожу. Но вязкая алая жидкость, казалось, намертво въелась в кожу, забилась под ногти. Руки немеют, начинают покалывать, но Какаши плевать: даже если его конечности перемёрзнут и отвалятся, страх всегда будет леденить его душу сильнее любой воды, сдавливать шею, сковывать лёгкие. Её кровь не смывается, не исчезает. Её лицо, исказившееся в гримасе страха, навечно выжжено под его веками, а глаза смотрят прямиком в душу, проникая сквозь все барьеры, которые он столь старательно возводил с того злополучного дня. Какаши поочерёдно вонзает короткие ногти в ладони и медленно проводит по ним, чувствуя неприятное жжение. Его кровь выступает из царапин и стекает тонкими струями, тут же исчезая, смытая напором воды. Боль должна была принести хоть какое-то облегчение. Но он по-прежнему видит кровь Рин на своих руках, как бы ни старался стереть её или отвлечься на боль иного вида, чем душевную. Душевная боль была гораздо глубже, проросла в него корнями, оставив дыру, которую он никогда бы не смог заполнить. Она отравляла, делая его существование невыносимым каждый божий день, медленно высасывала силы. Какаши поддавался, но пытался учиться жить с этим дальше, привыкнуть, смириться. Игнорировать. Он делал это снова и снова. И снова и снова просыпался посреди ночи с ощущением удушения и ужасом, безотчётным и иррациональным, но мощным настолько, что ноги подкашивались, и хотелось только одного: забиться в тихий угол; закрыть уши, чтобы не слышать звук Чидори; закрыть глаза до цветных пятен под веками, чтобы стереть из памяти безобразное видение. Ему хотелось закрыть все окна, заколотить двери, сесть в тёмной комнате и застыть так, чтобы ничего больше не чувствовать. Однако холодная вода всё ещё шумела в раковине, лунный свет слабо освещал кухню и часть коридора, ведущего в зал. Течение времени не остановилось, мир продолжал своё существование. Какаши оглянулся по сторонам. Конечно, это не имело смысла: Коноха была спокойна, он был один в своём доме. Наедине со сводящими с ума картинами, порождёнными его воспалённым разумом. Ему казалось, вот-вот из тёмного угла материализуется фигура Обито, разделённая на две половины – одна целая и невредимая, вторая – изуродованная камнем. И глаза, алые и сверкающие, распахнутые в порыве безумной ярости и злости. Какаши резко качнул головой, закрутил кран. Вновь стало тихо. Руки будто задеревенели. Он поплёлся в ванную комнату, чтобы поглядеть на себя – сам не понимая, для чего. Слепо нашарил пальцами выключатель. Щелчок – тусклый свет залил маленькое помещение. Взгляд Какаши устремился на осунувшееся, бледное лицо, измождённое. На испарину, выступившую на лбу. На ввалившиеся глаза, казавшиеся в этот момент особенно большими, и тёмные круги под ними. Человек по ту сторону зеркала глядел на него отчаянно, как загнанный в западню зверь, уставший бороться. Какаши издал дрожащий вздох, похожий на смешок: человек мог бы сойти за незнакомца, если бы не шрам, пересекающий бровь и глаз. Человек в зеркале определённо был не кто иной, как он сам. Жалкий, слабый, ни на что не годный, неспособный справиться со своими проблемами. Трусливый. Малодушный. Пытающийся убежать от тоски и сожаления в повседневной жизни. Пытающийся казаться нормальным. Но Какаши знал, что не был таковым. Потому что убийца и предатель не может подходить под определение термина «нормальный». Он снова открыл кран и набрал пригоршню холодной воды, плеснув её себе в лицо. Запустил пальцы в волосы и с силой потянул пепельные пряди – до резкой боли, вспыхнувшей в затылке, пачкая их в собственной крови, снова выступившей из свежих царапин. Он приглушённо застонал, прижимаясь лбом к поверхности зеркала. Убийце и предателю не было прощения. Эти слова почему-то прозвучали в голове Какаши голосом Обито Учихи.