Эшелон

I'm starvin', darlin', let me put my lips to somethin' Let me wrap my teeth around the world Start carvin', darlin', I want to smell the dinner cookin' I want to feel the edges start to burn

Кейго, к собственному удивлению, теряется в пространстве обычного служебного туалета настолько быстро, насколько ни разу не терялся даже входя в облака и теряя из виду полосу горизонта. В такие моменты оставалось ориентироваться только на датчики и показатели на приборной панели, отметая в сторону все ложные ощущения, но здесь их не было. Вместо дисплея транспондера – горячие, сильные — господи боже мой — руки, придерживающие где-то в районе бёдер и указывающие, куда и как ему идти, чтобы наконец-то скрыться в одной из откровенно тесноватых кабинок, продолжив начатое с уже намного большей эффективностью. Вместо настройки требуемой радиочастоты и переговоров с диспетчером - до мурашек низкий, бархатистый голос, почти что невинно жалеющий всё таки не вписавшегося в поворот блондина. Последний чувствует себя то-ли мазохистом, то-ли другим видом поехавших крышей бедолаг, ведь прекрасно осознаёт, что въехал бы боком в приоткрытую дверь ещё раз сто, лишь бы снова и снова слушать эти сопливые фразочки в перерывах между ставшими вдруг значительно более мягкими поцелуями. Он понятия не имеет, что именно сейчас произойдёт, ведь буквально видит этого человека впервые в жизни, но сил стыдиться пока нет. Бирюзовые глаза выжигают из него всё, что только можно, оставив лишь желание, в чашу которого мерно капает адреналин. Моментами его в этой странной примеси становится даже больше, чем рвения стянуть с незнакомца всю его одежду и кинуть её в мусорный бак, чтоб подольше светил подтянутой — Таками успел проверить — задницей, но это ни капли не мешает. Последняя мысль о том, что он может опоздать на собственный рейс, тонет в синем пламени примерно в тот же момент, когда чужая ладонь вдруг скользит под резинку белья пилота и накрывает собой чуть ли не весь пах.

***

Всё это безумие началось ещё в небольшой очереди на предполётный досмотр и проверку документов экипажа. Пилоты и бортпроводники стояли у разных стоек, чтобы предотвратить неудобства и недопонимания, ведь время подготовки для каждого разное. Часто вторые спешат попасть на борт даже раньше положенного, ведь на их плечах лежит ещё и ответственность за состояние салона и кучи других мелочей, так что легче просто сепарировать два разных "вида существ" и проходить все необходимые проверки с комфортом. В этих же очередях они и пересеклись взглядами в первый, а позже и во второй раз. Кейго видит этого человека впервые в жизни, хотя добрая половина его рейсов хоть как-то, да связана с Токио и его громадным аэропортом, а потому разглядывает его без какого-либо стеснения. Новые лица здесь встречаются не так уж и часто. Все члены экипажа буквально зубами держатся за свои места в страхе потерять хорошую работу с хорошей же зарплатой, а незнакомцы означают лишь одно – кого-то уволили. Правда, на этого кого-то пилоту совершенно по барабану. Сейчас его больше интересуют обтянутые узкими тёмно-синими брюками бёдра мужчины напротив и его же бирюзовые, чуть ли не неоновые глазища, блеск которых видно даже с расстояния нескольких метров. Тодороки Тойя, как гласит — отдельное спасибо соколиному зрению — бейджик, в свою очередь тоже ничуть не стесняется и не отказывает себе в удовольствии буквально облизать взглядом наглаженного перед долгим полётом Таками, растягивая тонкие губы в многозначительной ухмылке. Кейго думается, что его уже начинает глючить, но нет. В них действительно блестит два параллельных друг другу металлических колечка. Пирсинг? Как его вообще в бортпроводники пустили? Нет, он, конечно, не против разных модификаций тела, даже любит попялиться, особенно когда они идут человеку, но к экипажу в авиации совершенно другие требования и, если пилотам ещё с натяжкой прощались всякого рода серёжки и скрытые одеждой татуировки, то остальные попадали под жёсткую сортировку, напоминающую набор в модельное агентство. Рост? Минимум 170 сантиметров, а в некоторых компаниях порог может быть даже выше. Вес? Пропорциональный росту, ведь бортпроводник – лицо компании и должен хотя бы помещаться в проходе, радуя глаз пассажиров. Внешность? Желательно, конечно, сойти с обложки модного журнала и сиять ровными белоснежными зубками при улыбке. Можно сделать и пару поблажек, но суть остаётся та же – никакого пирсинга и татуировок на открытых участках тела. Справедливости ради, шатен подходит под все критерии, кроме, конечно, последнего. Кажется, из-под рукавов белоснежной рубашки даже выглядывает парочка чернильных завитков, похожих на языки пламени, чему Кейго старается не удивиться, но получается плохо. Настолько плохо, что Тойя фыркает и, будто невзначай, оттягивает ткань почти до изгибов локтей, оголяя действительно татуированные предплечья. Хвастается гад. А Таками ведётся и смотрит. Рассматривает скорее. Насчёт пламени он и впрямь угадал, только вот рисунок не был полностью чёрным и местами разбавлялся то синими, то фиолетовыми бликами. Страшно представить, сколько сеансов нужно было пройти, чтобы её набить и сколько бабла парень вбухал в настолько качественный покрас. Глядя на всё это красивое безобразие, демонстрируемое совершенно нагло улыбающимся Тодороки — знакомая фамилия, кстати —, Таками ловит себя на мысли о том, что в хорошо кондиционируемом помещении стало как-то подозрительно жарко и душно, из-за чего решает принять поражение и ретироваться в уборную, чтоб умыться прохладной водой. Не хватало ещё ласты в полёте склеить из-за переглядок с симпатичным бортпроводником перед рейсом. Он никак не мог ожидать, что шатен последует прямо за ним. И точно так же не мог ожидать, что будет этому настолько рад. Смерть в лице Тойи настигает его где-то за три шага до входа в уборную. Она же кладёт горячие – Кейго чувствует даже сквозь плотную рубашку – руки на крепкие плечи, разворачивая беднягу к себе лицом и в следующий миг уже жадно впивается своими невозможными губами в его собственные. Он даже ничего понять толком не успевает и осознаёт себя в пространстве только в момент, когда Тойя нагло заталкивает его в тёмное помещение, куда, собственно, Таками и торопился совсем недавно, только вот теперь планы на досуг здесь у него другие.

***

И вот они здесь. Пилот, наконец-то, берёт управление на себя, хоть для этого и приходится перестать зарываться пальцами в тёмные, явно облитые лаком волосы и скользнуть ладонями к груди. Каком-то странным образом у него получается вывернуться так, чтобы вжать Тодороки в стену кабинки, выигрывая себе время для того, чтоб хотя бы рассмотреть лицо внезапного спутника. За это действие Кейго себе благодарен примерно также, как благодарен отцу, который с самого детства прививал ему любовь к небу и авиации. Только вместо того, чтобы пройти контроль и заниматься сейчас любимым делом, он собирается заняться разукрашенным телом, раз уж то так удачно ему подвернулось. Снимать него рубашку Таками не спешит, да и в принципе не собирается, ведь так лишь потратит и без того до обидного ограниченное время, так что прохладные пальцы подлезают под неё и почти что обжигаются о горячую бархатистую кожу. Можно было бы пошутить о том, что на температуру влияют соответствующие татуировки, но шутить сейчас как-то не сильно хочется. Хочется трогать, трогать и ещё раз трогать, в чём Кейго не собирается себе отказывать. Пока губы прикипают к одному из десятков синих завитков на шее парня и тот реагирует совершенно восхитительным тихим стоном, ладони уже во всю облюбовывают крепкий, подтянутый живот, то и дело натыкаясь на всё новые и новые сюрпризы. Только вот, если, наткнувшись на неплохой такой кусок плёнки для заживления тату, он не удивился, то в момент, когда пальцы напоролись на пару металлических бусин в каждом из сосков, щеки вспыхнули перетекающим аж на шею румянцем. Этот ваш Тойя совершенно точно двинулся на пирсинге и прочих модификациях, раз настолько сильно себя ими укрыл, но, признаться честно, даже простое касание к горячему украшению пускает волну странных мурашек по позвоночнику. Так себя обычно ощущаешь, глядя, как в кожу погружается тонкая медицинская игла, или когда разгибаешь пострадавший палец полностью, а края пореза опасно расходятся, оголяя кровоточащие ткани. Это странно, немного страшно, но в то же время любопытно настолько, что перестать пялиться получается лишь с огромным с трудом. Перестать трогать место прокола ещё сложнее. Но, как и в случаях с порезами, отвлекаешься только тогда, когда появляется что-то более важное. Чужие бёдра требовательно врезаются в его собственные и Кейго чувствует, чем это спровоцировано. За пару секунд контакта – навстречу которому он идёт ещё охотнее, чем лапает мягкую грудь – тот даже успевает усомниться в собственных навыках из-за внушительных очертаний под этими злополучными узкими брюками. Бортпроводникам вообще разрешается такое носить? Если да, то все пассажиры должны подходить под возрастное ограничение и быть совершеннолетними или, что ещё лучше, слепыми. Правда, раздумья о чужой одежде и скрывающихся под ней прелестях прерываются внезапно подавшим голос шатеном. Видимо, он уже понял, что Кейго частенько зависает в раздумьях и тормошить его нужно исправно раз в пять минут минимум. — Слушай, пташка, я не против, конечно, проторчать здесь еще пару часиков, мне замену легко найдут, но вот без тебя никто не полетит. — отчего-то говорит он шёпотом и демонстративно берётся за ремень, вытягивая тёмный кожаный край из тканевых петель, — Так что нам нужно либо выходить из положения, либо лобызаться под оры диспетчеров, вызывающих тебя на борт. Что выберешь? — Не будь Кейго настолько взбудоражен и возбуждён, закатил бы глаза в ответ на насмешливый тон и – на первый взгляд необоснованную – кличку со стороны незнакомца, но мозгов хватает лишь на совсем немножко испепеляющий взгляд, и с тихим "Скажи спасибо, что я сегодня добрый", он опускается на колени. Аккуратные тёмные брови удивлённо ползут вверх, уже понимая, к чему были слова о доброте, так что от ремня Тодороки избавляется уже окончательно и намного более торопливо, цепляя его пряжкой за крючок для всякого рода сумок и рюкзаков, прибитый к дверце. Он снова усмехается, когда пуговица над ширинкой наконец поддаётся чуть дрожащим пальцам и парень одним рывком стягивает и брюки, и бельё до середины бёдер, и тут же запускает пятерню в светлые кудри, осторожно поглаживая. Налитую кровью, влажную от первых капель смазки плоть тут же обдаёт прохладным, по сравнению с ней же, воздухом, от чего по коже бегут мурашки. Хочется потянуть пилота за шёлк волос на себя, толкнуться наконец меж тёплых, зацелованных губ, полностью передать контроль тому в руки – и отчасти в рот –, но сделать этого ему не позволяют. Последнее, что видит Тойя перед тем, как в глазах на несколько секунд потемнеет, а колени подкосятся – затянутые туманом радужки восхитительного карамельного цвета и блеснувший в тусклом свете влажный кончик языка. Кейго берёт его одним слитным, тягучим толчком по самое основание, утыкаясь кончиком холодного носа с гладко выбритый лобок и задерживаясь так секунд на пять. Одному только богу известно, сколько матов пронеслось в голове старшего, когда головка, скользнув по языку, прижалась к задней стенке тугого горла, и сколько усилий потребовалось для того, чтобы не вскрикнуть от переизбытка ощущений. Тойя жадно – кажется, он всё это время не дышал – глотает ртом воздух, когда блондин соскальзывает по горячей длине обратно, плотно с сжимая её губами, но надолго так не задерживается и вскоре подаётся вперёд ещё раз. И ещё. И ещё парочку... Этот гад не останавливается, пока губы не коснутся основания, а бёдра бортпроводника не задрожат от желания толкнуться глубже, хотя, казалось бы, куда? Он смотрит своими хитрыми глазищами прямо в душу, явно любуется беспомощным выражением лица Тодороки в моменты почти никогда не затихающих стонов и рассматривает, запечатывая в памяти каждую черту. Закатившиеся бирюзовые глаза, тонкие ровные брови, высокие скулы, нехарактерную для азиатской внешности небольшую горбинку на носу, но она выглядит настолько правильно на строгом, едва ли не аристократичном лице, что, будь Кейго художником, рисовал бы только её. Раскрывшиеся во вздохе розоватые губы, с блестящими в нижней серебристыми колечками, явно провоцируют на поцелуй, и "пернатый" поддался бы, не будь его рот уже занят. Перед глазами всё плывёт, он уже не в состоянии понять, над бровью блестит ещё одна бусина или это капелька пота не знает, куда себя деть и играется с тусклым светом лампы. Пилот не может сдержаться и роняет протяжный стон, когда вдруг чувствует давление в паху. Опустить взгляд он не может и лишь жмурится, зато может пощупать, и с этим мотивом правая рука спускается с бедра Тодороки на причину внезапной стимуляции. Причиной оказывается носок чужой лакированной туфли, так любезно подставленный в благодарность за жертву уже ощутимо саднящей челюстью. В любом случае, Кейго не просто рад, он в восторге, жмётся к твёрдой холодной подошве сильнее, удерживая её на месте свободной рукой, готовый просто молиться за любую дополнительную стимуляцию, ведь всё это время упорно игнорировал собственное возбуждение. Ему не нужно много. Хватает лишь захлебнувшегося в долгом стоне голоса, сведённых приятной судорогой бёдер незнакомца, треклятой туфли и собственной поехавшей крыши, чтобы с – машущим ручкой из недалёкого будущего – позором излиться, так и не сняв с себя ни один предмет одежды. Тойя, и без того стоявший на краю обрыва, делает шаг в пустоту примерно в тот же момент, как по члену проходится вибрация от чужого стона. Кейго глотает всё до последней капли, а после, выпустив влажную плоть изо рта, облизывает припухшие губы. Как же он влип... В попытках отдышаться и не свалиться на пол окончательно, Кейго тычется лбом куда-то в выступающий бугорок тазовой кости шатена, создавая себе дополнительную "точку опоры". Это какое-то безумие. Бедняга бортпроводник и сам едва держится на ногах, но позволяет ему немного отдохнуть, в качестве своеобразной поддержки поглаживая край растрепавшиеся светлые кудри. Правда время дают ему не все. Даже сюда слышно, как из громкоговорителей, установленных в коридоре, уже явно не в первый раз звучит его имя. Ожидаемо, Таками тут же вскакивает с места и почти что падает, ведь затёкшие ноги отказываются держать его грешную тушку, но Тойя быстро соображает и молча сгребает его в охапку, видимо, тоже вслушиваясь в слова диспетчера. — Тебя вызывают в центр управления полётами, колибри. Беги, пока твою пернатую особу не уволили. — явно довольный своей креативностью в вопросе выбора кличек, Тодороки нагло усмехается прямо в лицо пилоту и наконец удосуживается натянуть брюки обратно на свою голую задницу. Кейго тем временем соображает безумно туго. Мозги всё ещё размазаны по стенкам черепа после недавнего оргазма и он вдобавок ко всему не знает, как правильнее будет вести себя с этим чудаком. Молча уйти? Поцеловать на прощание, словно они находятся в сопливой эгейской мелодраме? Времени нет, с решением ему нужно спешить, но фантазии хватает лишь на то, чтобы щёлкнуть саркастичного парня по носу и смахнуть с брюк след от его же ботинок. — Тебя уволят первым за твой длиннющий язык, имей в виду. Тойя шутливо играет бровями. — Твой длиннее, поверь на слово. Кейго очень хочется послать его к чёрту или хорошенько заехать по затылку, но его хватает только на то, чтобы наградить шутника года щелбаном и поспешно вылететь из уборной, на ходу оттирая рукой всё ещё слегка заметный след от чужой обуви. Благо, хотя бы влажное пятно на чёрной ткани не видно, а то со стыда он попросил бы Тодороки смыть себя по частям в том же туалете. Просторный коридор встречает лётчика отдалённым, уже почти родным шумом. Всё ещё розоватые щёки обдаёт струёй холодного воздуха, рвущейся со вмонтированного в высокий потолок кондиционера. Это немного отрезвляет, так что блондин шагает к центру управления полётами уже более уверенно, хоть вокруг собравшихся в слабую кучку мозгов и маячит назойливой мухой мысль обо всём произошедшем пять минут назад. Чистое безумие, хоть и незаконно приятное, но о нём Таками подумает уже когда узнает, что от него хотят управляющие. Проскальзывали, конечно, догадки о том, что его рейс отменят из-за погодных условий в аэропорту прибытия, но надеяться хотелось всё таки на лучшее. И лучшее происходит. Не в полной мере, правда, ведь рейс его всё таки отменяют, – горизонтальная видимость в Лондоне обещает оставаться ниже необходимого минимума ещё несколько дней, да и ливень там пустился бешеный – но его ставят на замену командиру громадного Боинга 777-300ER, отправляющегося в Лос-Анджелес через чуть меньше полутора часа. Странно, но Кейго умудряется даже скатиться на лёгкие нервы и переживания насчёт предстоящего полёта. Его совершенно не смущает тот факт, что для своих двадцати четырёх лет на этой планете он почти налетал предельные для этого возраста 5400 часов и имел за плечами огромный опыт. Набрал бы и солиднее, если б компания разрешала летать больше девятисот часов в год, но увы и ах... И всё же за Боинги – особенно этой модели – он садился редко, по воле матушки-судьбы. Большая часть стажа накопилась на любимом Airbus 321, потерпевшем крушение лишь единожды за всю историю существования модели, и то лишь благодаря человеческому фактору, ведь командир оказался последним кретином, так что не привык иметь дело с суднами на 500 посадочных мест. Больше мест – больше жизней. Больше жизней – тяжелее груз ответственности на плечах пилотов. Выбора у него нету, кроме как согласиться, хотя бы из-за чёткого понимания того, что, во-первых, подвернувшиеся часы налёта терять нельзя, во-вторых, на него рассчитывает не только начальство, а и пять сотен пассажиров, желающих вернуться домой или слетать на отдых, ну и в-третьих, опыт нужно хотя бы попытаться разнообразить, чтоб в будущем от одного только слова "Боинг" не впадать в состояние глубокой депрессии и желания всё таки быть смытым в туалете. За уточнениями мелких подробностей и прочих нюансов полёта проходит ещё минут десять и женщина лет сорока в чёрных прямоугольных очках, являющаяся как раз тем самым "начальством", отправляет его навстречу к приключениям, счастью, и тому подобному бреду, отказываясь дать информацию об остальном экипаже. "Ты и так с ними там встретишься, в этом нет смысла" было сказано с такой вселенской усталостью, будто от неё требовали на руках принести каждого и досконально пересказать их биографии от самого момента рождения до нынешней секунды. Кажется, она уже хотела закатить карие глаза, но передумала, чтобы избежать возможных конфликтов, хоть ситуации это особо не помогло. Ну и ладно. Настаивать Таками не собирается, тем более он ведь действительно со всеми познакомится за время подготовки и брифинга перед встречей пассажиров, так что волноваться особо не о чем. Если бы он знал, кого встретит на борту и насколько после этого ему будет неловко, всеми правдами и неправдами вымолил бы у женщины хотя бы имена, чтоб быть заранее готовым, выдумать причину для увольнения и больше никогда даже не смотреть в сторону штурвала самолёта. Матушка судьба, видимо, хочет, чтоб пташка взлетела выше положенного, отрубилась прямо во время полёта из-за недостатка кислорода и со свистом шмякнулась в воду, растеряв по пути все свои алые пёрышки. Давно зажившая татуировка весело машет где-то со спины, напоминая о своём существовании, и на лицо лезет странная стыдливая улыбка. Всё таки не один Тодороки ударился в модификации, хоть и пилоту до его фанатизма как до луны на корточках.

***

Кейго теперь искренне хочется разбиться о любую горизонтальную – или не очень – поверхность и, желательно, как можно скорее, потому что довольная морда напротив явно собирается что-то сказать. У него горят щёки, шея, уши и вскоре начнёт дымиться задница, что забавляет не только его, а и всех остальных членов экипажа, наблюдающих за немой, но очень многозначительной сценой. Дело всё в том, что Таками, забрав свои немногочисленные пожитки на этот рейс после проверки, направился к судну, уже ожидающему на указанном месте. В жестокой реальности злополучный Боинг кажется ещё громаднее, чем в далёких-далёких воспоминаниях, с которыми жилось как-то легче, чем с настоящим 160-тонным куском железа перед носом. И это ведь он ещё не заправлен и не загружен. Позже вес перевалит за 300 тонн, и вот тогда уже начнётся настоящее веселье, особенно первые пару часов, когда с непривычки блондин будет чувствовать себя беспомощным воробьём, потому что для выравнивания крена такой махины нужно по-другому даже штурвал чувствовать. Хер с ним, с этим чувством, ведь сам штурвал был проблемой побольше. На привычном для Кейго Airbus, если и приходится поднимать или судить самолёт "на руках", управление осуществляется с помощью сайдстика сбоку от кресла пилота. Если глянуть на работу парня в привычной обстановке, его можно даже обвинить в наглости, ведь большую часть полёта тот сидит вразвалочку, попивая принесённый недавно стюардессой смертельно сладкий латте, травит шутки и просто болтает за жизнь с постоянно меняющимися коллегами, в перерывах скидывая информацию о показателях на приборной панели. Да даже если так, основная беда заключалась далеко не в судне и не в его особенностях, а в том, кто находится сейчас внутри. В сотый раз осмотрев самолёт, пилот всё таки направляется к трапу, преодолевает дико неудобные ступеньки и, едва успев войти, сталкивается с до боли знакомыми бирюзовыми глазами. В них лишь на одно мгновение вспыхивает шок, а после сразу следует ехидство, которое не в каждом человеке получится отыскать. До этого узкий, чёрный зрачок медленно расплывается, вытесняя собой почти что ангельскую синеву, а тонкие губы снова растягиваются в ухмылке. Кейго хочет провалиться сквозь металл и все внутренности самолёта, сломать себе шею и больше никогда даже не смотреть в сторону штурвала самолёта. Блять. Вместе с ними у входа суетятся еще несколько стюардесс и два запасных пилота, так как рейс выходит длительностью чуть больше десяти часов и за это время ему положен отдых длинной минимум в три часа. Все они сейчас смотрят на то, как он пытается не потерять сознание или не задушить Тойю, чтоб тот не успел вякнуть ни слова о произошедшем в уборной. Кейго кажется, что он чувствует чужой привкус на языке, но мозг – огромное ему спасибо – хватает эту мысль за патлы, пихает ей кляп в рот и с влажным хрустом сворачивает тонкую воображаемую шею, ведь этого его грешная тушка точно не выдержит. Сейчас бы поорать и удариться о стену головой, но жижу, ранее называвшуюся мозгом, приходится собрать в несуразный комок и, вопреки инстинкту самосохранения, с вежливой улыбкой протянуть навстречу к смерти руку. – Я- Таками Кейго, подменяю сегодня вашего командира. Надеюсь, сработаемся! – "уже сработались" мурлычет ему голосом татуированной смерти подсознание, но, благо, об этом никто никогда не узнает. А, если и узнает, он собственноручно выколет ему глаза и сожжёт язык. И отрежет хер. Брови удивлённого бортпроводника тем временем лезут чуть выше, видимо, потихоньку осознавая желание нового коллеги поиграть в незнакомцев и, к огромному облегчению последнего, вскоре ладони сцепляются в рукопожатии. Как же всё таки странно сжимать руку, которая от силы полчаса назад вцеплялась в твои же волосы, пока ты стоял перед этим же человеком на коленях... Тойя соглашается подыграть, но это лишь пока. В его глазах пляшут черти и ещё несколько видов нечисти, да настолько заметно, что Кейго может рассмотреть их хитрые злющие морды. Или это просто его же отражение, вписавшееся в оттенённую зрачком радужку? Не важно. Пилот знакомится со всеми оставшимися членами экипажа, которые, оказывается, даже были о нём наслышаны. Оно и не удивительно, претендовать на звание КВС, когда тебе едва исполнилось 24 это, конечно, сильно. Да, бывали случаи, когда и более молодые парни лезли в командиры, но их можно было пересчитать на пальцах, так что Кейго всё равно оставался интересным для других случаем. Сам же он не видел поводов излишне собой гордиться хотя бы потому, что просто все эти немногие годы занимался любимым делом по максимуму, больше ничего о жизни даже не ожидая. И всё же он познакомился ещё не со всеми. Второго пилота нигде не видно, но вопрос задать Таками не успевает, так как из кабины выходит ещё одно, очень и очень знакомое создание, видимо, услышав знакомый голос и решив посмотреть, что тут происходит. Все взгляды тут же падают на Руми, удивлённо уставившуюся на временного командира. В этот раз Кейго расплывается в совершенно искренней лыбе и разводит руки в стороны, явно приглашая обняться. Он и сам забыл, что она должна была вести этот рейс сегодня, хотя ещё утром списывались, жалуясь друг другу на недостаток свободного времени и невероятную жару. Девушка мигом заключила блондина в короткие объятия, чуть не переломав ему все рёбра, а тот и рад, легонько похлопывая её по спине и бормоча что-то о том, что до тридцати такими темпами он точно не доживёт. – Как тебя ко мне направить умудрились? Самолёт даже ста метров по полосе не проедет с таким-то экипажем. – вопреки словам, говорила она с улыбкой. Впрочем, как и всегда. Таками никогда не воспринимал её упрёки и шутки всерьёз, а порой, когда было подходящее настроение для колкостей, ими же и отвечал. Они дружили, кажется, с самых пелёнок, и Руми для пилота была самой настоящей сестрой. Порой надоедливой, капризной, но опереться в сложные моменты парень – а когда-то совсем ещё мальчишка – мог только на неё. Человека сильнее найти было просто невозможно, ведь, несмотря на дискриминацию и устоявшиеся в обществе гендерные стереотипы, Усагияма смогла выгрызть себе место в авиации, при этом не давая себя в обиду идиотам с застарелым мышлением. Когда-то, ещё в их школьные годы, Кейго сутками пропадал у неё дома в попытках избежать любого контакта с собственными родителями. В особенности по праздникам, когда те наскребали денег на алкоголь или, если (не)повезёт, небольшие дозы дешёвеньких наркотиков. Со временем ему пришлось поделиться ситуацией с семьёй подруги, ведь те уже начинали беспокоиться не только из-за постоянного присутствия мальчишки в их доме, а и из-за его не самого лучшего внешнего вида. Бедняга ходил либо в слишком маленькой для него одежде, либо в обносках родителей, искренне пытаясь хоть как-то скрасить нелепый вид найденными на улице побрякушками и украшениями. Неизменной оставалась металлическая брошь в виде острого красного пера, которую тот горделиво вешал на самые видные места растянутых рубашек. Маленькому Таками было до одури стыдно за себя и своё положение, но, вопреки ожиданиям, в ответ на длинную слезливую тираду он получил лишь успокаивающие поглаживая по светлым волосам. Вмешиваться они побоялись, ведь чёрт знает, каким проблемами всё могло обернуться, но заверили, что двери в их дом всегда для него открыты. С тех пор комната Руми стала в какой-то степени его укрытием от всех проблем, а её семья– перманентной поддержкой. Им он до сих пор шлёт подарки по праздникам и, по возможности, приходит с поздравлениями сам, ведь за всё хорошее материальными благами не расплатишься. Многие удивлялись, как эта история не переросла в романтические отношения между этими двумя, но и здесь матушка-судьба сыграла свою роль, ведь обоих влекло только к собственному полу. Да и в любом раскладе они видели друг друга как самых настоящих родственников, а потому наглости и ума не хватило бы на что-то подобное. Даже в глупых подростковых ситуациях, когда нужно было навалять особо приставучим ухажёрам, Кейго притворялся именно старшим братом девушки, пусть это и не ощущалось как враньё от слова совсем. Да, сейчас они общаются значительно реже, чем в школьные годы, а порой чат пустует и по паре суток из-за тяжёлых смен, но связь от этого слабее не становится. Дружеские обнимашки прерываются многозначительным кашлем со стороны и взгляды тут же падают на всё ещё наблюдающего за этим слезливым воссоединением Тойю. – Романтика романтикой, но у нас меньше часа на брифинг и проверку салона, так что вынужден вас прервать, пока в дёсна долбиться не начали. Таками понимает, что времени на подготовку у них действительно мало, так что вскоре отстраняется первым, напоследок потрепав девушку по голове, а та лишь хитро на него зыркает, прежде чем поставить беднягу в неловкое положение. – В десна долбиться? Да он кроме мужских задниц ни на что в жизни не смотрел, ты о чём вообще? – едва сдерживая хохот, теперь уже сама Руми похлопала друга по спине, ведь выглядел он так, будто сейчас умрёт, воскреснет, а после склеит ласты снова. Пилот побледнел, медленно скользя взглядом по присутствующим здесь членам экипажа, ведь они совершенно точно слышали всё сказанное, хоть и успели разойтись слегка по сторонам. На удивление, реакции не поступает ни от кого. Ни от кого, кроме Тодороки. В который раз уже чужие брови тянутся вверх, то-ли в наигранном, то-ли в искреннем удивлении, пока тот в неверии качает головой. – Да ты что... Правда что-ли? А так сразу и не скажешь. Да, колибри? – на последних словах тот не сдерживается, улыбаясь во все тридцать два так, словно демонстрирует клыки, прежде чем сожрать командира с потрохами и даже костей не оставить. Последний ничего не отвечает, ведь чисто физически не может, и даже, кажется, не дышит, но Усагияма совершенно точно начинает что-то подозревать и под каким-то странным предлогом уводит готового отключиться в любую секунду друга в кабину пилотов, чтобы дать тому шанс успокоиться. У Кейго неизменно горят щёки и даже шея, а под этим жаром давным давно начали плавиться мозги. Ужас какой-то... Он, взрослый человек, теряет всю свою личность и хоть какую-то вменяемость каждый раз, когда этот татуированный гад выкидывает что-то, совершенно не стесняясь посторонних людей, хотя раньше такого не происходило ни разу. Все многочисленные знакомые знают Таками как самоуверенного, в некоторой степени наглого засранца, который шутит чаще, чем дышит, бывая серьёзным только тогда, когда того требует работа, но что происходит сейчас? Увидь они блондина в таком неестественном для него состоянии, подумали бы, что тот встретил либо Сатану, либо ударную дозу какой-нибудь хорошенькой травы и, выбрав первое, были бы правы. Это его личная маленькая смерть, о которой желательно не распространяться даже в узких кругах, а хоронить его тушку – без отпевания, гостей, проводков и даже креста над свежей могилкой. Господи, хоть бы так оно и получилось... Руми тем временем не сидит, сложа руки, и впихивает ему в ладони небольшую бутылочку прохладной воды. Кейго секунд десять стоит молча, прикладывая её то к левой, то к правой щеке в попытках оступиться, а после выпивает "подогретое" содержимое залпом и усаживается в своё кресло. Регулировать его пока рано, да и сил нет, так что он безвольной куклой откидывается на упругую спинку и тяжело вздыхает, пялясь в лобовое стекло. Девушка подаёт голос первой, усевшись за своё место и пристально глядя пилоту в лицо. – Эта мефедроновая шлюха ведёт себя так, будто вы переспали где-то в общественном туалете и ты понравился ему настолько, что он захотел тебя покошмарить в качестве подката. – говорит она, даже не догадываясь, насколько была права. Усагияма всегда шокировала своей интуицией не только окружающих, а и саму себя, так что точному попаданию Таками почти не удивляется, но заметно бледнеет и поворачивает голову в её сторону. – Он что, наркоман? – Да нет, он бы с наркотиками в крови медкомиссию не прошёл никаким боком. Просто выглядит так, будто соль сутками долбит, а я его так при первой же встрече назвала. Ну так что? – откуда-то Руми достаёт ещё одну бутылку, но теперь отпивает сама, ожидая бомбическую историю, где они встречались, будучи совсем мелкими, разошлись по какой-то максимально всратой причине и теперь внезапно встретились на борту ненавистного для парня самолёта. Жаль, жизнь у Кейго не была настолько насыщенной, особенно в подростковые годы, когда с деньгами всё было стабильно плохо, а он выглядит как смерть без косы, так что приходится разочаровать максимально простеньким, да и уже сказанным сюжетом. – Вообще-то, ты снова угадала. Мы пару раз пересеклись взглядами в очереди на проверку документов. Я хотел отойти в уборную, он пошел за мной и всё как-то само произошло, но после меня вызвали в центр управления полётами, так что пришлось убежать быстро. Я никак не ожидал, что снова его увижу, ещё и бортпроводником на этом рейсе. Наверное, поэтому так растерялся. – Старшим бортпроводником. – поправляет она блондина и со вздохом делает очередной глоток под тихое "Ещё лучше" сбоку и собственные шальные мысли. Пилоты контактируют со старшими бортпроводниками намного больше, чем с обычными, так что Таками испытывает ещё одну маленькую смерть и ещё одни маленькие похороны. Долгий разговор и перемывание костей они коллективно решают отложить на свободное время после посадки в Лос-Анджелесе. По крайней мере, план таков на случай, если Кейго вообще переживёт этот полёт и к концу будет способен складывать слова в предложения. Брифинг проходит сравнительно спокойно, если не учитывать частые поглядывания шатена в его сторону. Они коллективно выбирают два запасных аэропорта на случай нештатных ситуаций в процессе, а после все расходятся по своим местам, заканчивая с оставшимися мелочами. Бортпроводники проверяют состояние аптечек и остального оборудования, пилоты запрашивают заправку судна, несколько раз перечитывают чеклист, выпускают закрылки и предкрылки, убеждаясь в том, что остаётся лишь дождаться окончания посадки и получить разрешение на взлёт после. Время проходит неизбежно. Прогретые ещё во время посадки двигатели работают исправно. Получив согласие от диспетчера, Таками выруливает судно на взлетно-посадочную полосу, запрашивая параллельно данные о погоде, и переводит двигатели во взлётный режим, давая самолёту время набрать нужную скорость, после чего аккуратно тянет штурвал на себя и шасси отрываются от земли. Самолёт будет в его руках до тех пор, пока не достигнет нужной высоты и не появится возможность перевести его в режим автопилота. А пока остаётся лишь увеличивать скорость набора высоты, выдерживать допустимый угол тангажа и самое главное – ждать. Правда не понятно, чего именно. Сна? Разговора с Руми? Новых странных действий со стороны Тойи? Чёрт знает, но Кейго совершенно точно дождётся.