Разговор по душам

Комната была продолжением его самого, что было одновременно и правдой, и самой скучной ложью в этом пиксельном аду. Джекс сидел на полу, прислонившись спиной к стене, которая не была ни холодной, ни теплой, а просто… существовала. Она обладала текстурой стены, цветом стены и концептуальной идеей стены, но лишена была всякой сути. Как и все здесь. Он лениво вертел в руках ключ. Не один из тех ключей, а просто обычный, латунный ключ, который он стащил из кармана Кейна во время последнего нелепого «приключения». Ключ был тяжелым, с приятной прохладой металла, но Джекс знал, что это иллюзия. Здесь не было ни металла, ни веса. Только код, имитирующий вес, и текстура, симулирующая металл. И все же он продолжал его вертеть. Привычка. В мире, где ничего не имело значения, привычки были единственными якорями. Его комната была пуста. Не спартански пуста, не минималистично пуста. Просто пуста. Голые стены неопределенного сиреневого цвета, как и его собственная шерсть. Пол из того же материала, что и везде, — вечный цифровой линолеум с повторяющимся узором из красных и желтых ромбов. Ни кровати, ни стула, ни стола. Зачем? Сон был автоматической функцией перезагрузки, а сидеть можно было и на полу. Вещи были обузой. Вещи создавали иллюзию дома, а иллюзия дома порождала надежду. А надежда, как хорошо знал Джекс, была самым быстрым путем к абстракции . Единственным предметом, нарушавшим эту пустоту, была коллекция. На противоположной стене, аккуратно расставленные на невидимых полках, покоились его трофеи. Сломанная половинка комедийной маски Гэнгл. Лента от шляпы Кингера. Один из кубиков Зубл, который она потеряла, когда он «случайно» толкнул ее в ров с цифровой патокой. Маленький, почти незаметный клочок ткани от платья Рагаты, оторванный, когда он в очередной раз запихнул ее в шкаф с «дружелюбными» многоножками. Каждый предмет был маленьким памятником чужому несчастью. Маленьким монументом его собственному развлечению. Он смотрел на них не с гордостью, а с тем же отстраненным любопытством, с каким ученый разглядывает заспиртованных жуков. Это были данные. Доказательства того, что он все еще может чувствовать. Пусть даже это было лишь эхо чужой боли. Стук в дверь был настолько неожиданным, что он едва не уронил ключ. Стук. Никто никогда не стучал в его дверь. Они либо врывались (Кейн со своими идиотскими объявлениями), либо избегали этого коридора, как чумы. Он не ответил. Может, показалось. Цифровой глюк. Призрак в машине. Стук повторился. Более настойчивый. Робкий, но упрямый. Джекс вздохнул, издав звук, полный театральной усталости. Он уже знал, кто это. Только один человек в этом цирке сочетал в себе такую отчаянную решимость и полное отсутствие здравого смысла. — Уходи, Помни, — сказал он в пустоту, его голос был ровным и лишенным интонаций. — Я не в настроении для твоего очередного экзистенциального кризиса. У меня по расписанию самосозерцание и легкое презрение к вселенной. За дверью наступила тишина. Он уже решил, что она ушла, и почти вернулся к своему ключу, когда раздался ее голос, приглушенный дверью. — Джекс, пожалуйста. Мне нужно… мне нужно поговорить. Он усмехнулся. Нужно. Какое забавное слово. Здесь никому ничего не было нужно. Нужна была только следующая доза бессмысленного развлечения, чтобы не сойти с ума. Все остальное — роскошь. — У меня платный вход, — крикнул он. — Принимаю чужие страдания или редкие коллекционные слезы. У тебя есть что-нибудь из этого? Снова тишина. А затем, к его удивлению, ручка двери повернулась. Дверь не была заперта. Он никогда ее не запирал. В этом не было смысла. Если кто-то действительно хотел войти, он использовал один из своих ключей. Если нет — то и замок не нужен. Это был своего рода тест на инициативу. И Помни, похоже, его прошла. Она стояла на пороге, маленькая и потерянная в своей шутовской одежде. Ее разноцветные глаза метались по пустой комнате, пытаясь за что-то зацепиться, но не находя ничего. Она выглядела так, будто ожидала увидеть что угодно — пыточную камеру, склад краденого, логово безумца, — но не эту оглушающую, стерильную пустоту. — Вау, — выдохнула она. — Здесь… ничего нет. — Глубокое наблюдение, — протянул Джекс, не двигаясь с места. — Десять очков Гриффиндору. Закрой дверь. Не люблю сквозняки. Даже воображаемые. Помни колебалась секунду, затем шагнула внутрь, и дверь за ней тихо закрылась, отрезав их от остального цирка. Она осталась стоять у входа, словно боясь ступить дальше. Ее взгляд остановился на стене с трофеями. Она узнала маску Гэнгл. Ее глаза расширились от ужаса и… чего-то еще. Осуждения? Джекс наслаждался этим. Осуждение было сильной эмоцией. Почти такой же хорошей, как страх. — Это… это ужасно, Джекс. — Это искусство, — поправил он. — Найденные объекты. Каждый рассказывает историю. Например, вот этот, — он лениво махнул ключом в сторону ленты Кингера, — рассказывает историю о том, как старик может очень, очень быстро бегать, если думает, что за ним гонится его собственная тень с ножом. Поучительно. Помни вздрогнула и отвернулась от стены. Она сделала несколько неуверенных шагов в центр комнаты, обхватив себя руками. Она была похожа на заблудившегося ребенка. Это было бы мило, если бы не было так предсказуемо. — Зачем ты пришла, Помни? — спросил он, его тон стал чуть более серьезным. Терпение было не самой сильной его стороной, даже если время здесь тянулось, как расплавленная карамель. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Я… я хотела спросить про ключи. Джекс медленно моргнул. Ключи. Конечно. Вечный Макгаффин. Его маленькая шарада, которая не давала покоя этим бедолагам. Идея о том, что существует простой ответ, простой выход, была слишком соблазнительной . — А, ключи, — сказал он, подбрасывая тот, что был у него в руке, и ловя его. — Да, у меня их много. Ключи от всех дверей. Ключи от секретов. Ключи от твоего сердца, дорогуша. Какой именно тебя интересует? Его сарказм, казалось, отскочил от нее, не оставив следа. Она была слишком сосредоточена на своей цели. — Ключ от выхода, — сказала она прямо. Ее голос не дрожал. Это было ново. Джекс рассмеялся. Это был негромкий, сухой смех, лишенный веселья. — Выход? О, милая. Ты все еще на этой стадии? Это так… трогательно. Я думал, мы уже прошли это. Помни, послушай меня внимательно, потому что я не собираюсь повторять. — Он наклонил голову, его желтые глаза впились в нее. — Если бы выход существовал, как ты думаешь, я бы все еще был здесь, наслаждаясь твоей очаровательной компанией? — Но ты сказал… у тебя есть ключи от всего, — настаивала она. — Ты открыл комнату Кауфмо. Там не было замка. — Детали, детали, — отмахнулся он. — Суть не в механизме, а в принципе. Я могу обойти правила. Я могу открывать то, что заперто. Но нельзя открыть то, чего нет. Понимаешь? Нет никакой двери. Нет никакого выхода. Есть только это. — Он обвел рукой пустую комнату. — И приключения Кейна. До скончания веков. Аминь. Он ожидал, что она сломается. Заплачет. Начнет биться головой о стену (он бы за это заплатил). Но она не сделала ничего из этого. Она просто смотрела на него, и в ее глазах было не отчаяние, а что-то другое. Анализ. Она изучала его так же, как он изучал свои трофеи. — Тогда почему ты так себя ведешь? — спросила она тихо. Вопрос застал его врасплох. — Как «так»? — Так… — она запнулась, подбирая слова. — Безразлично. Жестоко. Как будто тебе все равно. Если выхода нет, если мы все здесь застряли навсегда… почему ты делаешь всем только хуже? Почему ты не пытаешься… помочь? Сделать нашу жизнь хоть немного сноснее? Джекс откинул голову назад и уставился в потолок, который был точной копией пола. Какой наивный, какой до смешного простой вопрос. И какой сложный. Он мог бы отшутиться. Сказать что-то вроде: «Потому что ваши страдальческие лица — единственное, что скрашивает мое жалкое существование». Это было бы правдой. Но лишь частью правды. И внезапно, по какой-то причине, ему не захотелось лгать. Может, дело было в пустоте комнаты. Она располагала к честности. Или, может, ему просто стало скучно. — Потому что «сноснее» — это ловушка, — сказал он, его голос был тихим, почти задумчивым. — «Сноснее» — это то, что убило Кауфмо. При упоминании имени клоуна Помни вздрогнула. — Что ты имеешь в виду? — Посмотри на Рагату, — продолжил Джекс, игнорируя ее вопрос. Он начал рассуждать, скорее для себя, чем для нее. — Она пытается сделать все «сноснее». Она добрая. Она заботливая. Она латает дыры в нашей проклятой цифровой лодке, надеясь, что она продержится еще один день. И что в итоге? Она самая несчастная из всех нас. Каждая новая неудача, каждая новая травма ранит ее в десять раз сильнее, потому что она верит, что может быть лучше. Она цепляется за остатки своей человечности, и это ее медленно убивает . Он перевел взгляд на Помни. — Кауфмо был таким же. Он пытался найти смысл. Он искал выход, рисовал карты, строил теории. Он пытался сделать свое существование «сносным», осмысленным. И когда он окончательно понял, что никакого смысла нет, его разум просто… схлопнулся. Щелк! И готово. Еще один монстр для коллекции Кейна. Он замолчал, давая словам впитаться. Помни стояла неподвижно, ее лицо было бледным. — А ты? — прошептала она. — А я? — Джекс усмехнулся, но в его глазах не было смеха. — Я принял правила игры. А правила просты: правил нет. Нет последствий. Нет смысла. Нет надежды. Это абсолютная свобода, Помни. Свобода быть кем угодно. Делать что угодно. И я выбрал быть занозой в заднице. Почему? Потому что это весело. Потому что видеть, как вы все дергаетесь и реагируете, — это единственное, что напоминает мне, что я еще не превратился в мебель . Мои… — он кивнул на стену, — …трофеи — это не просто сувениры. Это доказательства. Доказательства того, что в этом мире еще есть реакции. Есть причина и следствие, пусть и в самом извращенном виде. Я толкаю — вы падаете. Я шучу — вы злитесь. Это работает. Это реально. Понимаешь? — Ты делаешь это, чтобы чувствовать себя реальным? — спросила она, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с жалостью. Жалость. Вот это было неприятно. Он предпочел бы страх или ненависть. — Не реальным, — отрезал он. — Живым. Есть разница. Реальность — это то, что мы потеряли. А жизнь… жизнь — это то, за что мы здесь цепляемся. Каждый по-своему. Рагата цепляется за доброту. Кингер — за свои шахматы и паранойю. Гэнгл — за свои маски. А я… я цепляюсь за хаос. Это мой способ не абстрагироваться. Я не ищу выход, Помни. Я поддерживаю гомеостаз. Он ожидал, что она не поймет. Что она назовет его монстром и убежит. Но она сделала шаг вперед. И еще один. Она подошла и села на пол напротив него, скрестив ноги. Она больше не выглядела испуганной. Она выглядела… заинтригованной. — Но ты ведь не всегда был таким, — сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. Джекс напрягся. — С чего ты взяла? — Никто таким не рождается. Даже здесь. Ты научился этому. Он молчал. Она была права, конечно. Он помнил первые дни. Или недели? Месяцы? Время здесь было понятием растяжимым. Он помнил панику. Помнил отчаянные попытки найти логику, найти выход. Он помнил, как подружился с… Он оборвал мысль. Нельзя было туда ходить. Это была опасная территория. — У тебя был друг, — сказала Помни, словно прочитав его мысли. — Тот, о ком говорила Рагата. Лягушка. Риббит. Имя ударило его, как физический удар. Он не слышал его так давно. Рагата знала, что это запретная тема. Все знали. Но Помни… Помни была новенькой. Она не знала правил. — Не произноси это имя, — сказал он, его голос стал тихим и ледяным. Впервые за все время разговора его маска безразличия дала настоящую, видимую трещину . — Что с ним случилось? — настаивала она, ее любопытство пересилило инстинкт самосохранения. — То же, что случается со всеми, кто слишком сильно старается, — прошипел Джекс. — Он абстрагировался. Прямо у меня на глазах. Он верил в дружбу. Он верил, что мы сможем поддерживать друг друга. Он пытался создать маленькое «сносное» сообщество в этом аду. Он был как Рагата, только с меньшим количеством лент и большим оптимизмом. И однажды оптимизм закончился. Он просто сидел там, смотрел в пустоту и говорил, что цвета начинают таять. А потом он… изменился. Превратился в кричащую мешанину из кода и отчаяния. Кейну пришлось… убрать его. Он замолчал, глядя на ключ в своей руке. Он помнил, как держал Риббита за руку, когда это началось. Как тот просил его не отпускать. А он отпустил. Потому что не мог больше выносить крик. — И тогда ты решил, что привязанность — это слабость, — тихо сказала Помни. — Что забота о ком-то — это просто еще один способ пострадать. Джекс поднял на нее глаза. В ее взгляде не было жалости. Было понимание. И это было в тысячу раз хуже. Он чувствовал себя голым. Разобранным на части, как Зубл, и выставленным на всеобщее обозрение. — Это не слабость, — возразил он, пытаясь вернуть себе контроль. — Это неэффективно. Это плохая стратегия выживания. Моя стратегия лучше. Никаких привязанностей. Никаких ожиданий. Только чистое, незамутненное развлечение. Это работает. Я все еще здесь. Я в своем уме. В основном. А он — нет. Конец истории. — Это не конец истории, — возразила Помни. — Это твое начало. Начало… вот этого всего.— Она снова обвела рукой пустую комнату. — Ты не просто отказался от надежды. Ты построил вокруг себя крепость из цинизма и жестокости. Эта комната… это не комната. Это твой бункер. Он хотел возразить. Хотел высмеять ее дешевый психоанализ. Но слова застряли у него в горле. Потому что она была права. Эта пустота была его защитой. Если у тебя ничего нет, ты не можешь ничего потерять. Это была простая и безотказная логика . Они сидели в тишине. Впервые за все время, что Помни была здесь, тишина не казалась неловкой или напряженной. Она была… наполненной. Наполненной невысказанными словами, обрывками воспоминаний и тяжестью осознания. — Так что, — нарушила молчание Помни, — в ключах нет смысла? Они просто еще одна твоя шутка? Джекс посмотрел на ключ в своей руке. Затем перевел взгляд на нее. В ее глазах все еще был вопрос, но теперь он был другим. Она больше не искала выход. Она искала что-то еще. Он медленно встал. Его суставы щелкнули. Он подошел к стене напротив, той, что была совершенно пустой. Помни наблюдала за ним, ее голова была наклонена в любопытстве. Джекс приложил ладонь к стене. На мгновение ничего не произошло. А затем стена под его рукой пошла рябью, как поверхность воды. Сиреневый цвет растворился, уступая место… чему-то другому. Это была не дверь. Это было окно. Окно в черноту, усыпанную мерцающими строками зеленого кода. Код тек, менялся, формируя и разрушая миры в мгновение ока. Это был исходный код Цирка. Его скелет. Его ДНК. Помни ахнула. Она вскочила на ноги и подошла ближе, ее глаза были прикованы к гипнотическому потоку символов. — Что… что это? — Это — все, — сказал Джекс, не отрывая взгляда от окна. — Это то, из чего сделаны мы, эта комната, Кейн, приключения, твои страхи и мои шутки. Это закулисье. Истинное лицо нашего мира. Он вытащил из кармана связку ключей. На этот раз тех самых. Они были не из латуни. Они, казалось, были сделаны из того же мерцающего кода, что и за окном. Они переливались и меняли форму. — Ключи не открывают двери, Помни, — сказал он тихо. — Они открывают это. Они дают доступ. Не к выходу. К системе. Я могу менять параметры. Могу подглядывать в скрипты Кейна. Могу создавать небольшие глюки. Могу запирать и отпирать что угодно, потому что я знаю, как работает замок на самом фундаментальном уровне. Я не открываю дверь в комнату Кауфмо. Я временно удаляю атрибут «твердости» у объекта «стена». Он повернулся к ней. Ее лицо выражало смесь благоговения и ужаса. — Откуда они у тебя? Джекс пожал плечами. — Нашел. Давным-давно. Когда еще был таким же наивным идиотом, как ты, и искал черный ход. Я копал глубже, чем кто-либо другой. И нашел не выход, а панель администратора. Ирония, да? Он протянул ей один из ключей. Тот мерцал в его руке, манящий и опасный. — Хочешь попробовать? Можешь, например, изменить цвет неба. Или заставить Кингера говорить только стихами. Или… — он сделал паузу, — …можешь заглянуть в свой собственный файл. Узнать, кем ты была до этого. Предложение повисло в воздухе, тяжелое и страшное. Помни смотрела на ключ, как на ядовитую змею. Узнать, кем она была. Ответ на вопрос, который мучил ее с первого дня. Но какой ценой? — Что случится, если я это сделаю? — прошептала она. — Ничего хорошего, — честно ответил Джекс. — Ты увидишь то, что не должна. Система этого не любит. Это может… повредить твой файл. Ускорить деградацию. Это одна из тех вещей, которые Кейн не может исправить. Это как заглянуть за занавес и увидеть не Бога, а просто парня, дергающего за рычаги. Разочарование может быть фатальным. Он убрал ключ. — Вот почему я этого не делаю. Я знаю, что за занавесом пустота. Мне не нужно туда смотреть. Я предпочитаю оставаться на сцене и наслаждаться шоу. Он закрыл окно. Стена снова стала обычной, сиреневой и пустой. Комната погрузилась в привычный полумрак. Помни долго молчала, переваривая увиденное. Она смотрела на то место на стене, где только что был портал в безумие. — Так вот почему тебе все равно, — сказала она наконец. — Ты не просто смирился. Ты знаешь правила лучше, чем кто-либо. Ты видишь матрицу. — Бинго, — сказал Джекс, возвращаясь на свое место у стены. Он снова выглядел расслабленным и саркастичным, как будто ничего не произошло. — И знание — это сила. А еще это ужасно скучно. Поэтому мне приходится развлекать себя, наблюдая за вашими тщетными попытками играть в игру, правил которой вы не знаете. Он снова подбросил свой фальшивый латунный ключ. — Так что, есть еще вопросы, или сеанс терапии окончен? У меня скоро по расписанию двухминутка ненависти к самому себе, не хочу опаздывать. Помни посмотрела на него. В ее взгляде больше не было страха или осуждения. Только какая-то странная, тихая печаль. Печаль не за себя, а за него. — Нет, — сказала она. — Больше нет вопросов. Она повернулась и пошла к двери. Положив руку на ручку, она остановилась. — Джекс? — Ммм? — Спасибо. И она вышла, тихо закрыв за собой дверь. Джекс остался один. В своей пустой комнате. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Более гулкой. Более тяжелой. Он посмотрел на стену с трофеями. На сломанную маску, на ленту, на клочок ткани. Раньше они были просто символами его власти, его контроля. Теперь они казались… жалкими. Маленькими, отчаянными попытками доказать что-то самому себе. Он перевел взгляд на то место, где сидела Помни. Она ушла, но ее присутствие, казалось, все еще ощущалось в воздухе. Она была единственной, кто заглянул в его бункер и не убежал с криками. Она увидела его пустоту и не осудила ее. Она поняла. Он вздохнул, и этот вздох был настоящим, лишенным всякой театральности. Он посмотрел на латунный ключ в своей руке. Фальшивка. Игрушка. Он сжал его в кулаке, а затем с размаху швырнул в стену с трофеями. Ключ ударился о маску Гэнгл с глухим стуком и упал на пол. Ничего не изменилось. Комната осталась пустой. Он остался один. Разговор закончился. Но что-то внутри него сдвинулось. Маленький, почти незаметный параметр в его собственном коде был изменен. И впервые за очень долгое время Джекс не знал, что с этим делать. Он просто сидел в тишине, в своей крепости одиночества, которая внезапно стала казаться не такой уж и неприступной.