Убей же меня, 011

Металлическая кабина замкнулась, как ловушка, и время внутри потекло по-другому. Тяжелый гул движения где-то снизу. 011 стоит сзади. Винтовка в ее руках, как огромный аргумент. Палец на спусковом крючке. Офицер — перед ней, спиной. Слишком спокойный. — Не поворачивайся, — голос её ровный, ледяной. — И что тогда? — отвечает он спокойно, его руки все также, находятся за головой, иллюзия безопасности для нее, — выстрелишь мне прямо в затылок? — Если будет нужно — да. — Это не похоже на тебя. Не на ту, которую я знал. Ту, которая всегда выполняла с холодным рассудоком все приказы начальства — Может, меня уже нет. Осталась только физическая оболочка  Его губы расплываются в лукавой улыбке. — Я знал, что ты вернёшься. Не знал только, как. — И как же? — С оружием. С приказом. И с глазами, в которых я вижу одну лишь ненависть, ко всему что мы с тобой делаем. Ко мне. — Не надавливай, — выдыхает она. — У меня есть план. — Я тоже, часть твоего плана?, - с скрытым интересом спрашивает он, облизывая уже слегка пересохшие губы  — Ты — просто ключ, не более  Тишина. Лифт едет медленно. Метры тянутся, как целая вечность. — Ты хочешь стереть данные игрока 246?, - голос был холодным, почти равнодушным, будто спрашивал о чем-то обыденным  — Да, - она не дрогнула, но внутри всё сжималось от страха — не перед системой, перед ним. — Ты нарушила правила. Опять, - теперь в голосе появилась тень раздражения. Или это была усталость? — У него больная дочь. Умирает от рака, - слова вылетали с комом в горле. Не оправдание — констатация факта Она чует холодный смешок, который издает Офицер, перед тем как на ровном дыхании сказать. Питаешься так загладить свою вину перед дочкой? Её пальцы дрожат. Не от страха — от боли. От раны, которая уже долгое время не может зажить. И которая вновь, спустя несколько лет, напомнила о себе. — Не смей, - голос дрогнул, хотя она старалась звучать жёстко. — Почему? Потому что я один из немногих, кто помнит, как ты держала её на руках? Пауза. Давящая. Нестерпимая. — Замолчи. Слово прозвучало скорее как мольба, чем приказ. — Она была ещё тёплая. Я хорошо помню, твои руки были в крови собственной дочери, из которой постепенно уходила жизнь. И это была твоя цена за побег,  Кан Но Ыль — Замолчи, мать твою! - крик вырвался резко, как удар, голос сорвался, будто от боли, которую она слишком долго держала в себе. Он не отступил. — Тогда скажи — ты вернулась из-за него? В ответ — только тишина. Густая, как тьма перед рассветом. И её тяжёлое дыхание, будто она тонула. — Ты его любишь? — Это не имеет значения, - но голос предал её. Он дрожал. — Для меня — имеет. Она сжала кулаки. И прошептала, будто самой себе: — Я не смогла спасти свою. Я не позволю умереть ещё одной невинной душе. Он поворачивается. Наконец-то. Их взгляды сталкиваются. И всё рушится. Винтовка почти соскальзывает с ее рук. Она теряет всю бдительность. — Я ждал, что ты вернёшься, - он говорил тихо, будто боялся спугнуть момент, - ждал каждый чёртов день — А я надеялась, что ты забудешь, - она не смотрела на него. Её голос — сухой, уставший. Но в нём сквозила мольба. — Не могу. — Ты должен. — А ты — должна была остаться. Её глаза темнеют. Боль и гнев сливаются в один взгляд. Винтовка снова поднимается. Уверенно. Ствол смотрит ему прямо в лицо. — Отойди, - холодно, ровно, почти без эмоций. Но пальцы дрожат — Заставь, - он стоит спокойно, будто принимает приговор — Не заставляй меня… — Если я тебе больше не нужен — докажи — Хочешь, чтобы я выстрелила?, - она сжимает винтовку крепче. Щеки пылают. Глаза — предательски блестят — Убей же меня, 011, - тихо, почти с нежностью, - ты же умеешь И она бьёт. Винтовкой — в его скулу. Её руки двигаются быстрее ее же мыслей. Глухой удар — в его скулу. Винтовка вылетает из руки 011, но она уже не думает об оружии. Офицер отшатывается назад, упирается в стену лифта. Кровь с губ — яркая, живая. — Сучка, — хрипит он 011 бросается на него — удар коленом в живот, но он ловит её в воздухе, спина бьётся о металлическую стену. Её ладони сжимают его горло — обеими руками. Она давит. Всем телом. Но он улыбается даже в этот момент. — Ты правда… настолько поверила в себя?, — шепчет он Он хватает её за талию, резко разворачивает и швыряет в двери лифта. Металл звенит, она хрипит, но тут же с размаху бьёт кулаком в его челюсть — хруст. Его удар — по её рёбрам. Она падает на одно колено. В глазах темнеет. Но когда он наклоняется, чтобы схватить её — она вцепляется ногтями в его лодыжку и резко дёргает. Он теряет равновесие, падает — она прыгает сверху, прижимает его руки к полу лифта. — Скажи ещё хоть слово про моего ребёнка — и я перегрызу тебе глотку!, - она почти шипела. Глаза метали искры, в груди гремел яростный пульс. Каждое слово — как удар ножом — Скажи, ты трахалась с игроком 246?! У тебя есть к нему какие-то чувства?! - его голос дрожал, не от злости — от боли — Я не обязана тебе ничего доказывать! — А я не обязан позволять тебе снова исчезнуть из моей жизни! Он выворачивает ей запястье, выбивает равновесие — они оба катаются по полу, обмениваясь ударами. Её колено — в его бедро. Его локоть — ей в спину. Удар. Удар. Захват. Внезапно лифт останавливается. Двери звеняще раскрываются. Офицер резко упирается плечом ей в грудь — и она вылетает из лифта прямо в его кабинет. Падает на спину, скользит по полу, едва не ударяясь головой об стол. — Идеальный вход, — говорит он с иронией, выходя из лифта и вытирая кровь с подбородка, улыбаясь одними клыками. Она встаёт — уже в боевой стойке. — Я знала, что это была ловушка, - холодно. Без тени удивления. Глаза — острые, как лезвие — А я знал, что ты её проглотишь, - он усмехается — уголком губ, хищно, - ты слишком предсказуема, 011 Она бросается первой. Стук ботинок по полу. Удар ногой — он отбивает. Удар рукой — он уклоняется. Её движения точны, жестоки. Она не боится калечить. Он отвечает — без пощады. Локоть — в её челюсть. Её кровь смешивается с его. Она глотает боль и бьёт ещё яростнее. Их драка жестока, некрасива — настоящая. Кожа рвётся, одежда трещит, царапины пылают. 011 отталкивает его к шкафу — стекло разбивается. Офицер бросается вперёд — обе руки на её плечах, он прижимает её к стене. Она бьёт лбом ему в лоб. — Я тебя ненавижу, — шипит она. — Нет, — его голос срывается на шёпот, — ты меня помнишь. Он прижимает её к стене, её руки упираются ему в грудь, пытаются оттолкнуть, но он сильнее. Они не отводят глаз. Дыхание горячее. Слёзы — смешаны с кровью. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает он, —  Из-за него? Из-за его ребёнка?, - его голос дрожит, хоть он и пытается казаться спокойным — Да, - без колебаний. Но и без вызова. Просто — правда. — Ты его любишь? — Нет!, - слишком быстро. Слишком резко Тишина. Она давит, как вакуум. Как признание, которого он не услышал. Её руки опускаются. На миг. — Я не смогла спасти свою. Я просто… не могла позволить умереть ещё одному ребёнку. Он смотрит на неё, и голос становится тише: — Тогда почему не сказала? Она отворачивается. Долго молчит. Потом — почти неслышно: — Потому что боялась остаться. Он закрывает глаза. — А теперь — уже поздно. Я остался без тебя, а ты вернулась лишь как тень. Он склоняется. Их лбы соприкасаются. Оба дрожат. Её кулаки бьют его в грудь — без силы, но с ненавистью. С отчаянием. — Ненавижу тебя. — Знаю. Его руки перемещаются с её плеч на её запястья. Прижимает к стене ещё сильнее. — Но твоя кожа всё ещё пахнет, как тогда — А твои глаза всё ещё смотрят так, будто я — твоя последняя пуля. Он прижимает её к стене, лицо так близко, что их губы почти соприкасаются. Ни она, ни он больше не говорят. Тело шепчет «останься», разум кричит «бей», но между ними уже нет ничего, кроме боли, что превращается во что-то первобытное. Капли крови смешались с потом. Их дыхание — тяжёлое, хриплое, как удары сердца о железо. Она прижата к стене, его пальцы сжимают её запястья так крепко, что кожа под ними белеет. 011 пытается смотреть с гневом — но глаза уже сдаются. Не перед ним. Перед собой. Офицер — ближе, чем когда-либо. Его дыхание касается её шеи. Кровь на губах. Царапины на скулах. Но даже разбитый, он выглядит опасно красиво — как грех, который всё ещё тянет, даже если знаешь, что он тебя уничтожит. Он отпускает её запястья, но не отходит. Его взгляд скользит по её шее, задерживается на губах. — У тебя всё ещё дрожат руки, — шепчет он, почти ласково. Как прикосновение к старой ране. — Это… не страх. — Знаю. Он касается пальцами её щеки — скользит ниже, медленно, почти нежно, и в то же время — так, будто изучает, как легко её сломать. Его голос становится хриплым: — Знаешь, как ты выглядишь сейчас?, - усмехается он, проводя большим пальцем по её щеке, стирая каплю слезы. Она молчит. Сердце стучит где-то в горле. — Как тот, кто хочет меня… и ненавидит за это одновременно. Он наклоняется — но не целует. Его губы замирают в миллиметре от её. Он хочет, чтобы она сама потянулась. И она… тянется. Её ногти впиваются ему в спину, тянут костюм — он мокрый, пропитанный кровью. Его рука — на её бедре. Он притягивает её ближе, тело — к телу. Тепло, напряжение, сдержанный стон. Он не нежен. Его движения — грубые, прямые. Он будто хочет доказать: я — единственный, кто имеет право прикасаться к тебе так. Его губы врезаются в её губы — не целуют, а берут. Глубоко, яростно, будто это битва, а не близость. Он впивается зубами, давит, не даёт дышать. Она отвечает — с той же яростью. Их языки сталкиваются, борются, скользят, оставляя за собой вкус крови и желания. Он удерживает её за затылок, не отпуская ни на миллиметр. Она дёргается, пытается перехватить контроль, но он сильнее — и жаднее. Этот поцелуй — как пощёчина. Как захват. Как яростное «ты — моя». Её стон — короткий, приглушённый, но это не отказ. Это… разрешение. Его глаза сверкают, как у хищника. — Я не собираюсь быть нежным. — И не нужно. Я хочу правду. Только её. Он подхватывает её за бёдра, поднимает — её спина ударяется о стену, ноги обвивают его талию. Он прижимается всем телом. Жёстко. Резко. Намеренно.  Его дыхание звучит у неё в ухе: — Если ты не моя — скажи это сейчас. Она молчит. — Скажи — и я остановлюсь. Её пальцы тянут его ближе. Её губы — уже на его шеи, оставляют после себя фиолетовые следы. Она кусает, она зализывает, она чертовски долго сдерживает себя. — Не смей останавливаться. Она была прижата к стене так, словно её вбили туда силой его тела. Он держал её запястья над головой, с такой силой, что кожа под его пальцами побелела. Но 011 не отводила взгляда. Она горела. Она дрожала — не от страха. От того, что знала: он сейчас её уничтожит. И ей этого хотелось. Офицер смотрел на неё, как зверь, которому сорвали цепь. В его взгляде не было сомнений. Он не собирался быть нежным. Он не собирался останавливаться. Он взял её взгляд — и он возьмет её прямо здесь, на диване, на столе - не важно. Он будет её трахать тогда - когда другие люди будут каждую секунду на волоске от смерте. Не иронично же? — Ты знаешь, чего я хочу, — прорычал он, впиваясь губами в её шею. — Тогда возьми. Если можешь, — прошипела она сквозь зубы. Этого хватило. Он хватает её за талию и с силой толкает вперёд — она врезается в край стола, грудью к поверхности. Они не перестают целоваться — по-звериному, со злостью. Зубы об зубы до хруста, губы пульсируют от крови и жара. Он вдруг отрывается, рывком тянет её к себе и целиком усаживает на стол. Его руки попутно, без разбора, сгребают всё со стола — папки, планшеты, крошки, кружку, даже лампу. Что-то падает с глухим ударом, что-то — с хрустом стекла. Металлический трекер отлетает в стену, разлетаются бумаги, флешка исчезает под шкафом. Папка с пометкой «конфиденциально» разлетается об край. Ключ-карта звенит об пол. Хаос. Грязный, правдивый, живой. Теперь этот стол — не для работы. Он стал алтарём желания. Он поднимает её выше, сажает ближе к себе. Его рука ловко проделывает дорогу к её подбородку вниз, кончиком пальца задевая уже возбужденные соски, которые проглядываются сквозь тонкую ткань униформы. Резким рывком он  раздвигает ей ноги. Ткань между ними только мешает — его пальцы находят замок на её одежде и резко срывают вниз. Он не даёт ей ни секунды на передышку. Его пальцы вцепляются в молнию её костюма — и одним резким движением тянут вниз. Звук — резкий, почти угрожающий. Ткань раздвигается, открывая горячую, вспотевшую кожу — с алыми следами его поцелуев, с царапинами от драки. Он отдёргивает ткань с плеч, стягивает рукава — грубо, как будто срывает не одежду, а броню. И тут замечает: на ней нет бюстгальтера. Он замирает на долю секунды — взгляд цепляется за её грудь, обнажённую, уже вздымающуюся в тяжёлом дыхании. Соски, выглядели так, будто уже давным-давно уже позабыли о какой либо ласке. И в его этой паузе — не восхищение. Жажда. Чистая, животная. — Конечно, — шепчет он, почти усмехаясь. — даже здесь ты знала, чего хочешь. Он тянет комбинезон ниже — через талию, через бёдра. Ткань падает к её ногам, с глухим шорохом оседает на полу. Теперь она перед ним — вся, без защиты, без стыда. И он не отводит глаз. Он проводит рукой по её телу — с нажимом, с намерением, будто вырезает в ней своё имя. Пальцы скользят по шее, вниз, по ключицам, к груди — грубое касание, не ласка, а утверждение:теперь ты моя. Она вцепляется ему в плечи, ногтями оставляя на коже глубокие, алые следы — как метки: я здесь, я твоя, не отпущу. Её дыхание — горячее, прерывистое, грудь прижимается к его торсу, бёдра сами тянутся навстречу. Он отвечает на её хватку — грубо. Захватывает её за шею, сжимает пальцами так, чтобы она чувствовала — контроль полностью в его руках. Вторая рука скользит по её телу, обхватывает за бёдра, пальцы впиваются в кожу, поднимаясь выше, крепко держат, как будто он впивается ею, всей её. А потом — рывок. Один, резкий. Он разворачивает её, толкает вперёд, заставляя наклониться. Её ладони с шорохом ложатся на холодную поверхность стола. Она выгибается, чувствуя, как он прижимается сзади, крепко, всей тяжестью своего тела. Её бёдра упираются в его таз, и она чувствует — он не сдерживает себя ни на секунду. Её дыхание сбивается, когда он снова хватает её за молнию на груди — без нежности, без пауз. Один рывок — глухой треск ткани. Застёжка рвётся донизу, красный комбинезон распахивается, как рана, обнажая горячее тело под ним. Он тянет рукава вниз — жёстко, с силой, как будто срывает с неё саму суть сопротивления. Ткань соскальзывает с плеч, груди, живота… остаётся свисать у талии. Он не торопится — не потому что хочет смаковать, а потому что знает: она уже горит под ним. Он подаётся назад на полшага. — Сними. Всё. — голос его — хриплый, обожжённый внутри, как будто прожжённый дымом лагерей. Она делает, как он говорит — с дрожью, не от страха, от напряжения. Одежда падает на пол тяжело, как тишина перед взрывом. Он смотрит на неё — нагую, взъерошенную, с дыханием, что рвётся из груди. А потом — снимает с себя. Он медленно расстёгивает свой комбинезон, и ткань с шорохом соскальзывает с плеч — открывая тело, от которого невозможно отвести взгляд. Он не молодой — и именно в этом его магнетизм. Его тело — не гладкое, не идеальное, но жутко притягательное: загорелая, натянутая кожа, сухая, как выжженная земля. Под ней — мышцы, вырезанные годами боли, бегства, голода, борьбы. Грудь — широкая, слегка покрыта шрамами, но от этого только более мужская. Живот — рельефный, не от спортзала, а от жизни на грани. Каждая жилка, каждая линия тянется к низу, исчезая под тканью — и обещая то, что она уже не в силах игнорировать. На шее — старая отметина, возможно от верёвки или кандалов. И когда он двигается, плечи и руки напрягаются так, что кожа словно оживает. Сильные руки — грубые, жилистые, з того роду, которые не спрашивают, а берут. На его ключицах — засосы, и он будто гордится этим. Он весь — как грех: запретный, но такой, что тело невольно дрожит, а нижнее белые становиться все мокрее.  Он подходит ближе, глядя сверху вниз, и в его взгляде — ни капли сомнений. Он знает, что хочет. И знает, что она уже сдалась, ещё до того, как он дотронется. Он прижимается к ней сзади, одной рукой удерживая за талию, другой — проводя вдоль её позвоночника, будто запоминая изгибы. Её дыхание сбивается, когда он наклоняется к уху: — Сейчас ты запомнишь, кому принадлежишь. Он входит в неё одним сильным, глубоким движением — уверенно, без колебаний. Она резко втягивает воздух, ладони сжимают край стола. Он внутри — до самого конца, и замирает на секунду, чтобы она почувствовала всё. Его хватка крепнет. Он не даёт ей возможности уйти, спрятаться, отвернуться. Толчки — точные, рваные, и каждый из них словно забивает в неё гвоздь его имени. Он дышит тяжело, горячо, шепчет проклятия, которые больше похожи на признания. — Говори, кому принадлежишь, — прошипел он ей в ухо, сжимая её бёдра так, будто хотел вдавить в неё своё имя. — Пошёл к чёрту, — выдохнула она, усмехаясь сквозь жар и дрожь в коленях. Он прижался сильнее, горячее, его дыхание — уже не просто тяжёлое, а звериное. — Неправильный ответ, — прошипел он и, не давая ей времени на ещё одно дерзкое слово, впился в её шею зубами — не до крови, но до стона. Её пальцы сжались на краю стола, спина выгнулась сама собой. Он продолжал двигаться — жёстко, с напором, каждым толчком словно выбивая из неё сопротивление. — Скажи это. Скажи, что ты моя. — Чёрта с два. Он лишь усмехнулся, дикий, опасный, как будто её дерзость заводила его ещё сильнее. — Тогда я заставлю тебя почувствовать это. Каждой клеткой. Удар бёдер — жёстче. Глубже. Она задыхалась. Стонала. Но не просила остановиться. Она горела под ним. Его ладонь впилась в её горло, потянула вверх, заставив выпрямиться. Её спина выгнулась, грудь тяжело поднималась и опускалась. Он был за её спиной, горячий, напряжённый, мокрый от пота и ярости. — Ты хотела этого. Всё это время, — его голос низкий, глухой, пропитанный жаром и победой. Он склоняется к её уху, дыхание обжигает. — Заткнись, — шипит она, но в голосе уже нет ни силы, ни ненависти — только дрожь, только сдавленное напряжение, которое вот-вот сорвётся. — Слишком поздно, — он впивается в её шею, зубами, грубо, с нажимом — так, чтобы остался след. Её руки дрожат на столе, спина выгибается навстречу ему, как будто тело больше не подчиняется ей, а только ему. Он двигается в ней — рвано, резко, с нажимом, будто каждое движение — это ответ на её молчание. Каждый толчок глушит сопротивление. Каждый стон — предательство гордости. Он властвует. Не потому что может — а потому что она позволила. Он снова вошёл в неё — с яростью, с властью, с той больной привязанностью, которую невозможно вытравить. Его движения были резкими, бесконечными, как наказание. Её дыхание — сбивалось, стоны становились тише, глубже, глуше. Он держал её за волосы, за бедра, за запястья. Она была вся в его руках. И он не отпускал.   Он опрокинул её на спину прямо на стол. Её тело мягко легло на холодную поверхность, контраст обжёг, но не остудил. Он встал над ней, навис, как шторм, тяжело дыша, не сводя с неё глаз — взгляд тёмный, голодный, будто видел в ней одновременно и цель, и наказание. Её волосы раскинулись по столу, губы приоткрыты, грудь вздымалась в быстром рваном ритме. Она должна бы оттолкнуть — но вместо этого тянется, будто сама жаждет быть раздавленной этой силой, этим телом, этим мужчиной, который так безжалостно её чувствует. Он опускается медленно, держит её взгляд, пока не оказывается почти впритык — между ними лишь дыхание. Руки скользят по её бокам, сжимают, раздвигают её бёдра без лишних слов. — Посмотри на меня, — приказывает он низко. — И не смей отводить глаза. Он входил в неё снова. И снова. И снова. Каждое движение — глубже, сильнее, как будто он пытался вытеснить из неё всё: страх, сомнение, воспоминания о ком-либо, кроме него. Пока её ногти не разорвали ему спину — глубоко, с болью, которую он принял как награду. Пока её губы не вцепились в его плечо, прикусив до крови, — но он не остановился, даже не вздрогнул. Пока её имя не растворилось в стонах, не сорвалось с её губ… уже не как слово. Как крик. Как признание. Он не отпускает. Он вбивает в неё своё право, свою жажду, свою ярость. Он берёт её так, будто это — последний раз. И она — будто ждала этого всю вечность. Когда он кончил — тяжело, грубо, с рыком, прорывающимся прямо в её шею, он не отстранился. Не отошёл ни на шаг. Его тело ещё полностью лежало на её, ощущение его тяжести и тепла пронзало каждую клетку. Её тело дрожало под ним, словно ещё не успев перестроиться после штормового прилива. Пальцы его рук нежно, но крепко сжимали кожу на её бёдрах, будто боялись её отпустить. Его лоб, влажный от пота и дыхания, тяжело опустился на её грудь — слышно было, как бьётся его сердце, словно барабан, задающий ритм их замершей паузе. — Скажи, что не хочешь меня, — прошептал он едва слышно, голос хриплый от напряжения и утомления. — И я уйду. Она молчала, словно весь мир замер в этом безмолвии. Её глаза были закрыты, дыхание — прерывистым, но отчаянно упрямым. Она не могла — и не хотела — произнести эти слова. Он медленно поднял голову, их взгляды встретились — глубокие, наполненные болью и желанием, тянущие друг друга на дно и одновременно — вверх, к чему-то недостижимому. — Ты не скажешь, — прошептал он почти с вызовом. — Заткнись и продолжай, — ответила она тихо, почти с отчаянием и одновременно с вызовом в голосе. Он крепче сжал её бёдра, губы коснулись её шеи, оставляя лёгкий след тепла. И без единого слова — он подчинился её молчаливому приказу, погружаясь в неё снова, словно растворяясь в едином порыве.