Осколки

В квартире было тихо. Эта тишина давила на нервы. Выматывала, вытягивала спокойствие по миллиметру, заражала душу тревогой. Заставляла задуматься, а жив ли ты вообще? Митя чиркнул зажигалкой, разбивая эту мучительную тишину. Ещё жив. Он заворожённо смотрел на огонь какое-то время, а потом медленно поднёс его к зажатой в зубах сигарете. Так же неспешно закурил. Ему некуда было спешить. Спешат те, кто боится не успеть. Спешат жить. Куда спешить тому, кто и жить-то особенно не хочет? Давно уже не хочет, но всё ещё жив. Жаль, конечно, но пойдёт. Рядом на столе лежит револьвер. Арсентьев очень любит русскую рулетку. Ему в ней не везёт, но он не прекращает своих попыток. Это ведь так волнительно, так маняще — играть со смертью. И каждый раз мысленно просить: «Забирай мою жизнь, я здесь не нужен». Ей это не нравится, и Митя, конечно, спрячет оружие в свой письменный стол, чтобы она его не увидела. А ещё сделает вид, что ничего не знает о том рое мелких, но глубоких порезов на её молочно-бледных бёдрах. Она ведь так тщательно их прячет. В коридоре хлопнула входная дверь. Она вернулась. Митя повернул голову и посмотрел на неё. Красиво убранные тёмно-русые кудри, белое платье в стиле двадцатых, лодочки на шпильке. Красивая. Очень красивая. И очень уставшая, судя по медленным движениям. Сбросила туфли. Положила ключи на комод. Убрала с лица волосы. А руки дрожали почему-то… — Привет. Дина вздрогнула и перевела испуганный взгляд на мужа. Кудрявая прядь упала на серо-голубые глаза. Испугалась. Наверное, думала, что в квартире никого нет. — Не думала, что ты… здесь, — проронила она тихо. — Привет. Он услышал эту паузу. Хотела сказать «дома», но… Но «дома» у них давно уже нет. Разве можно назвать домом место, где тебе постоянно страшно и холодно? Диана ещё раз нервно поправила волосы и ушла в спальню. Дмитрий проводил её взглядом. И, открыв ящик стола, смахнул туда револьвер. Когда она уйдёт спать, он перепрячет его по-надежнее. Сигарета начала поджигать пальцы, и брюнет выбросил её в пепельницу. Он ещё долго сидел и напряжённо о чём-то думал, гипнотизируя взглядом стену. «Очнулся» от тёплого прикосновения чьих-то рук к своим плечам. Чьих? Конечно же, Дины. Она нежно, но крепко обняла его. Прижалась губами к его виску. Огладила нежными ладонями предплечья. Поднялась к плечам. Невзначай коснулась его шрама на груди и тут же одёрнула руку, как обожглась. Подумала, наверное, что ему неприятно. Смешно. Он осторожно поймал её руку за запястье и мягко прижал к своему шраму, накрывая её ладонь своей. Где-то там, внутри, вдруг стало тепло. Где-то, где раньше было сердце. Теперь там был холодный и бездушный кусок камня. Который трескался каждый раз, как она была рядом. Внезапно вспомнилось, как в двадцать втором во время сильной грозы разбилось зеркало. В том месте, которое они могли назвать «домом» когда-то. Дина первая прибежала на звук и принялась собирать осколки. Митя нашёл её всё в той же комнате, на коленях возле разбитого зеркала и с окровавленными руками. Порезалась. Он тогда сел рядом с ней и стряхнул на платок, расстеленный на полу, все осколки. Только вот пока стряхивал, порезался сам. А она тогда положила свои ладони на его, смешивая их кровь. Она была удивительной. Никогда не плакала. Не носила розовых очков и никогда не питала пустых иллюзий. Всё понимала слишком хорошо. И всегда могла постоять за себя. Не важно, перед кем. Перед мальчишками-хулиганами, которые задирали её в детстве. И которые были немало удивлены, узнав, что маленькая дворянка умеет не только едко отвечать на колкости, но и хорошо дерётся. Или перед маститым военным, который, чтобы заполучить её, солгал ей о смерти её любимого. И который так неудачно оказался стоящим около кочерги, что собственно и полетела ему в голову. Вспомнив тот весьма забавный эпизод, Арсентьев мысленно рассмеялся. Но смех тот вышел каким-то надломленным, каркающим и чуть ли не истерическим. А в памяти вспыхнуло ещё одно воспоминание из той, счастливой жизни, которая теперь казалась сном. Влажные следы от её ладоней на стекле. Сладкий аромат сирени. Прохладная веранда с плетёной мебелью. Дина мягко сжимала коленями его талию, пока он блуждал ладонями по её телу, нежно вбивая её в широкий подоконник и наслаждаясь тихими стонами. А за окном бушевала гроза. Они ходили вместе на речку, купались, смеялись. А когда возвращались — попали под дождь. И вымокли до нитки. Кто первым потянулся тогда за поцелуем? Наверное, всё же он. Притянул к себе, обнял, коснулся губами губ. Затянул её в свой омут, где тогда ещё было тепло и хорошо. Потянулся к ней всем своим пока ещё светлым и живым существом. Ей было семнадцать. Не больше. А ему — двадцать два. Они очень любили друг друга, верили в лучшее, хотели пожениться, в четыре руки играли на пианино, танцевали и думали, что в их жизни не будет боли. Он отдал ей свою душу и забрал себе её. Она его душу сохранила, а он… А он, упустив большую часть, ту, оставшуюся и искалеченную, защищал чуть ли не ценой своей жизни. Потому Дина всё ещё светлая, тёплая, живая. Всё ещё любит, радуется, хоть и не так ярко, чувствует эту жизнь, в которой теперь так много боли и страха. А он охладел, очерствел, совершенно погас. Почти уже умер. Он её губит. Тем, что просто рядом. Тем, что он всё ещё её любит. Тем, что рядом с ней он чувствует, что хочет жить. С ней — хочет. Долго и счастливо. Как у них тогда не получилось. — Что тебя так потрясло? — он не узнал свой голос. Хриплый, низкий и тихий. — Когда? — Когда ты вернулась. — Да так, пустяки правда, — она улыбнулась ему и вновь коснулась губами его виска. Она ему улыбается. Она искренне переживает за него. Она боится его потерять. Она ему даже не изменяет. Хотя Мите думается, что лучше бы да. Нашла бы себе другого. Молодого, доброго, заботливого, хорошего. Какого-нибудь обаятельного курсанта. Или жизнелюбивого студента-историка. Но точно не живого мертвеца из её прошлого. — Я тебя очень сильно люблю, — говорит она прежде, чем приникнуть к его губам. Прежде, чем он снова чувствует себя живым. Вечер медленно перетекает в постель, где Митя целовал её с прежним жаром, прижимая к себе, а Дина отвечала, обнимая его за плечи и зарываясь пальцами в его волосы. Сиренью уже не пахнет, да и дождя нет, но им сейчас так же хорошо, как тогда. Есть возможность забыть обо всём, что с ними было. Забыться в ласковом шёпоте, аромате любимого тела, нежных прикосновениях, мятых простынях. И наплевать, что там после. Хоть смерть, хоть очередное расставание, хоть война.