Яблоко раздора

1. То, что я напишу будет скорее похоже на дневник девчонки, страдающей по популярному парню из старших классов. Но это мой дневник, моя история и мои чувства, изложенные на десятки страниц. Типичная история, которую крутят по телику о невзаимной любви. Банальщина конечно, но что сделаешь, когда моя жизнь похожа на посредственный фильм? Я не прошу сожаления ко мне и дальше описанным героям. Все, что мы делали – никак иное, как предательство и вранье ради своей выгоды. Было ли это вообще выгодой или лишь попыткой удовлетворить свои потребности? Измена всегда плохо. И хоть я не был тем, кто изменят, то был любовником. А от осознания того, что я знал об их отношениях становится хуже. Все мы, в какой-то степени, хотели быть счастливы. Я с ним, а он с другим. Вините кого хотите, ваше право. Просто хочу отпустить камень с души, наконец-то выложив этот абсурд на бумагу. Мне до сих пор стыдно за свое поведение год назад. Если бы я тогда не поддался этим чарам, то не стал яблоком раздора. Я был третьим лишним, мешал их отношениям и дальнейшему развитию. 2. После долгой разлуки, впервые, мы встретились на его дне рождение. Уильям. Мой Уилл. Мы внезапно прекратили общение, так ничего и не объяснив друг другу. Без ссор и лишних пререканий. Взяли перерыв. Я переживал. До этой встречи я не знал как он, что у него нового и все ли с ним нормально. Он тоже не спешил с этим. Я боялся забыть про его день рождение, как бывало в прошлые разы. Не буду таить – я часто отмазывался, мол, неотложные дела. А Уильям всегда хотел меня там видеть. Продолжал звать и даже когда я не приходил не терял надежды. Написывал мне. Звонил. Понятия не имею, почему так поступал. Было больно смотреть на него. Я рисовал в воображение радужные картинки. Мы были счастливы. Вместе. Сплетенные вечными узами. Мне хотелось верить, что такой исход событий мог быть возможен. В подростковом возрасте мы редко говорили о чувствах. Оба утаивали, увиливали и переводили тему. Но знаете, смотря на него – в его янтарно цвета глаза, с крапинками зеленого, которые светились на солнце ярче любых звезд и драгоценностей – я все понимал. Глаза всегда говорят больше, чем задумывал человек. Темные ресницы прятали их под своим покровом, принуждая пригибаться и всматриваться в лицо. Я читал Уилла, видел там бушующую бурю и тихое умиротворение. И не мог оторваться. Никогда. Я готов был петь про него романтические серенады и писать стихи. Но я не умел. За то хорошо играл на фортепьяно. Я вкладывал в мелодию свои чувства, ноты должны были порхать, словно бабочки. Никакой фальши. Я всегда играл идеально. Все это было ради Уилла. Он часто садился возле меня, притаскивал стул из столовой, либо сжимал ладонями мои руки, а подбородок укладывал на плечи, обжигая своим горячим дыханием мою шею. И тогда я знал, что не имею право на ошибку. Сфальшивью – значит поставлю себя в неловкое положение, подвергну свои чувства сомнениям. За меня всегда говорила музыка. Мне хотелось, чтобы Уильям это тоже понимал. Может так оно и было, просто он сам не знал что на это отвечать. По крайней мере, на это я надеялся. Я зашел в квартиру. Музыка играла на полную громкость. Люди разбились на небольшие компании, держали в руках банки из под пива или стаканы со спиртным. Впервые я видел в доме Уилла так много людей. Он часто говорил, что для него день рождение – день, который нужно провести с близкими людьми. А сейчас…это пропало. Ценности и предпочтения меняются, не стану судить его, но в любом случае я чувствовал себя в не своей тарелке. Голоса душили, а тела гостей не давали протиснуться в глубь. Я не знал, где Уилл. Все лица были незнакомыми. Слишком много. Слишком. — Майк! - Голос сзади заставил меня застыть посреди полупустого зала. — О Боже! Ты что, правда пришел? - Вмиг его теплые ладони оказались у меня на талии, сжимая край жакета. Мы были одного роста, но отчего-то я ощутил себя маленьким мальчиком, тонущим в руках взрослого коренастого парня. Я ждал этих прикосновений около года. — Я не мог не прийти… - Мои щеки покраснели от стыда. — Я столько пропускал. О, прости. Я ужасный друг. — Нет-нет! Я очень рад. — У меня даже подарка нет. — Ты и есть подарок. Сердце бешено колотилось в груди. Уилл отстранился от меня. За это время он значительно изменился. Волосы перекрасил в более холодный оттенок коричневого, сменил прическу. От милого личика не осталось и следа. Но я все равно проглядывал там нотки прошлого Уильям, который обожал вишневый пирог и кроликов. На нем были серые брюки, зеленый свитер, который когда-то связала моя бабушка. Это меня удивило. Прошло несколько лет, он раскрепостился, а тот до сих пор висел на нем мешком. — Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить. - Схватив цепкой хваткой он повел меня к большому окну. На подоконнике стояла продолговатая коробка с бантиком, видно подарок, пару стаканов и коробка салфеток. А рядом молодой человек. Никчему хорошему это знакомство не приведет. Я бы сказал, что не хочу, но мне не хотелось снова бежать от Уильяма. Не в этот день. — Майк, это Ченс… - Мой новый знакомый смерил меня взглядом, будто сканируя. Ченс откинул челку с лица, протянул ко мне руку с дорогими часами. Я неохотно ее пожал: — Парень Уилла. Я оторопел. Сердце пропустило удар. Раз. Два. Три. Крах. Меня прошибло током. Еще пару секунд я глупо пялился на Ченса: красивого, ухоженного. Его русые волосы вились, голубые глаза смотрели насквозь. Такого холодного взгляда я никогда раньше не видел. Но знаете, стоило ему посмотреть на Уилла, как его взгляд смягчался. Еще немного и он начнет сюсюкаться с ним на виду у всех. — Приятно познакомиться, я Майкл. - Наконец выдавил я, учтиво улыбаясь. Ченс что-то шепнул Уиллу и ушел. Издалека я видел, как тот направлялся к самодельному «бару», точнее на кухню. — Не знал, что у тебя есть парень… — Ну, вот так получилось. Останься после, я так давно тебя не видел, что кажется забыл, как ты выглядишь. - Он издал тихий смешок. Я осторожно кивнул. До этого я никогда не видел Ченса, даже не подозревал, что мой Уилл нашел кого-то. Так неприятно. Молодой человек вернулся спустя пару минут, схватил Уилла за талию и притянул к себе, пока я стоял в стороне, как третий лишний. Мой взгляд метнулся на обхватившую руку русого и я почувствовал ужасный и настолько больной укол ревности. Отвел взгляд, чтобы не заставлять свое сердце обливаться кровью. А ведь я правда наивно считал, что после этого дня наши отношения с Уиллом могут изменится. Если бы я тогда не уехал, не очертил между нами огромную стену, то возможно, никакого Ченса и не было. Зачем он, когда есть я? Ничем не хуже, знающий Уилла с младенчества. Я знал, что меня захлестывает ужасная ревность, но ничего не мог поделать. Оставалось стоять, как вкопанный, глупо хлопать глазами, пока сладкая парочка обменивалась любезностями.

***

Когда гости разошлись было уже около часа ночи. Темно, липко и грязно. На полу валялись остатки от лент, разорванные обертки и салфетки. Ченс, будь он проклят, отъехал по делам. Я остался с Уиллом, сидел рядом с ним, на полу, облокотившись спиной на изножье кровати. Лунный свет проникал в комнату, озарял лицо Уильяма, отчего оно стало кобальтового цвета. Так романтично. Так живописно. Так интимно. Он выдохся, волосы небрежно спадали на глаза, а свитер сменился легкой футболкой. Уилл почти не шевелился, держал в руках подарок Ченса – наушники. Красного цвета, с кожаной дужкой и инициалами на корпусе. Лаконично и просто, но в то же время сделанные на заказ. С большой любовью к получателю. Мне ужасно хотелось дотронуться до Уилла, поцеловать его, забыть о его нынешнем парне. Я придвинулся ближе, накрыл его руку своей, словно купол. Я все еще видел в нем того мальчика подростка, прижимающегося ко мне во время грозы, ударяющий совсем рядом с домом, где-то в холмах. Так близко, но так далеко. — Красивые. - Отстраненно сказал я, чтобы разбавить вязкую тишину между нами. — Ченс…умеет выбирать. — Да, в этом плане он очень внимательный. - Никаких эмоций в голосе. Ни грусти, ни радости. Будто подарок не принес ему ничего стоящего, просто вещь, которая легко забудется. И снова молчание. Оно не было похоже на обычное. Как-то тоскливо и некомфортно. Между нами пелена недосказанности, старых воспоминаний. Мог бы – изменил. Все бы изменил. — Я знаешь…я тебя люблю. - Вырвалось у меня, прежде, чем я успел подумать. И с этого, дорогой дневник, можно считать началом нашей истории. Ужасающей, лживой. Я, смотря на себя в прошлом, понимаю свои поступки, свою безнадежность. Но не могу оправдать себя, хотя именно тогда был счастлив. Вместе с ним. С Уиллом. — Я знаю. - Звучало в ответ. — И я тебя тоже, Майк. Люблю. Сильно. Всегда. Точнее…любил. Лезвие вонзилось мне прямо в сердце. Попытаюсь достать – умру от потери крови. — Я не понимал почему ты оставил меня, точнее нас. Мы оставили друг друга и оба виноваты. Я метался, ничего не понимая, пока не появился Ченс. Он – стабильность. А ты – шторм, губящий корабли. - Пауза. — Я люблю его, но смотря на тебя…снова чувствую то же самое. Я метаюсь между вами двумя и не могу понять где лучше. Кажется, это слишком по-детски, но я…вообщем, я не знаю. Ничего не знаю. Мне вдруг стало больно. Он напоминал сбившегося с пути зверька, свернувшегося в комок. Я больше не слышал голосов в голове – только гул крови. Протянул руку и дотронулся до его щеки. Я наклонился и коснулся его губами. Уилл не сопротивлялся. Он тянул меня к себе, вплетался в меня – как плющ, как сон, как наваждение. Его пальцы... нет, его тепло – в моих волосах, наматывалось, жгло. Поцелуй был солёным. Словно море внутри него рвалось наружу. И я понял – он плакал. Я отпрянул, стёр солёный шрам с его лица, а он всё ещё дрожал. Не телом – губами. Той самой частью, которой люди учатся молчать, когда уже слишком поздно. Я винил себя за эту оплошность. Я понимал, что это неправильно. Но соблазн был слишком большой. Мой Уилл не должен страдать из-за этого. Я был готов подарить ему целую планету, свою жизнь и вырванное из груди сердце. — Майк, не уходи, я хочу, чтобы ты был рядом. — Я всегда рядом, Уилл. Я не в силах вспоминать — всё внутри сжимается, как будто чья-то рука тянет за сердце, давит на грудь. Я сомневался тогда и гнию в этом сомнении до сих пор. Мой поступок — как кровь на белой рубашке: подлый, эгоистичный, непростительный. Но в тот вечер я был слеп от счастья — от его дыхания рядом, от дрожащего шепота. Я тянулся к нему, как утопающий к спасению, навязывал ложь, в которую сам хотел верить: никто не узнает, всё пройдёт, всё будет хорошо. А он дрожал, как обнаженный нерв. Ему было страшно. Страшно стать чужим разговором, чужим презрением. Страшно стать тем, кого презирают за слабость и желание. Он содрогался от одной только мысли. 3. Мы сидели все на том же месте, купаясь в мягком, похожим на густые сливки, лунном свете. Я смотрел куда-то в угол, на кружащиеся в неловком танце ленты и пылинки. Мои руки, с которых я должен сдирать кожу, ибо дотронулся до запретного плода, фигурки из хрупкого и тонкого стекла, до фарфоровой куклы, чье лицо было в ужасных трещинах, поглаживали его спину. Я прислушивался к каждому шороху, боясь, что щеколда скрипнет, раздастся лязг металла и в квартиру войдет охотник – человек, которого мне хотелось видеть меньше всего. Человек, из-за которого мы оба пострадаем. Наша с ним история по всей трагичности напоминала «Ромео и Джульетту» Уильяма Шекспира. Против нас предрассудки, устои общества и Ченс, потому что измена это плохо. Как и в пьесе, наши отношения никогда бы не закончились хорошо, ведь стоило нам вынести их на публику, а Уильяму обмолвиться, что у него есть партнер, то все их стрелы полетят в нас, в наш Райский сад. Нас с ним спутывали лозы – больно впиваются в кожу, но связывают крепко, и, кажется, избавиться от них непросто. Сначала – разодрать кожу и мышцы, а только потом разрубить топором остатки растения, чтобы оно больше никогда нас не трогало. В моих планах на тот вечер не стоял спорный момент. В моих планах было уйти оттуда с пустой головой, не думать о последствиях и что нас кто нибудь разоблачит. Не метаться в сомнениях: был ли тот поступок правильный? Что мной тогда руководило? Жалость или чувства? Безнаказанность? — Ченс позвал сюда половину города… - Прошептал Уилл, стараясь преодолеть дрожь в голосе. — Мне кажется, ты и сам это заметил. Я не люблю, когда на моем день рождение присутствует слишком много людей. Они…заставляют чувствовать меня некомфортно. Знаешь, будто я в маленькой кроличьей норе. — Почему не отказался? — Я видел блеск в его глазах, когда он заговорил об этой идеи. - Я свел брови к переносице, которые должны были вот-вот столкнуться, как два, летящих навстречу друг другу, поезда. — Нет, Ченс хороший парень. Все как полагается. — В детстве ты предпочитал проводить этот день только со мной. А еще просил сыграть твою любимую мелодию. — А ты предпочитал вообще не отмечать свой день рождения. - Уилл мягко улыбнулся. На щеках проступили ямочки, а глаза превратились в две темные щелки, окруженные пушистыми ресницами. — Ты всегда был безбашенным. Меня удивляло, что при твоей неусидчивости на одном месте, ты смог так хорошо научиться играть. Музыка – связывает меня с этим миром. Музыка – мое Чистилище, куда я прихожу исповедаться. Музыка – мой свет в конце туннеля. — Сначала мне не особо нравилось, но потом, когда ты сказал, что тебе нравится. - Я прислушался. Было тихо. Учащенное дыхание Уильяма походило на колыбельную, наполненную самыми нежными чувствами. — То стал относиться более серьезней. Я отчетливо помню те дни, особенно вечера. Дом, в котором я провел свое детство принадлежал моей бабушке. Там, в главном зале, возле выхода в прелестный сад с вечнозелеными растениями и деревянными качелями, качающиеся от легкого дуновения ветерка, было фортепьяно. Старинное. Лаковая поверхность слегка поцарапалась, намекая на преклонный возраст. Сидушка табуретки протерлась – раньше на нем часто играли, не сводили зоркого взгляда и не прекращали, пока руки не начнет ломить от боли. Дерево выгорело, стало блеклым, безжизненном. Но клавиши звучали так же живо, как и пару лет назад. Стоило дотронуться, как ты мигом погружался в бесчисленный поток нот, выходивших у тебя из под пальцев. И хоть фортепьяно было давно старушкой – трухлявой, с небольшими дефектами – оно продолжало радовать глаз, насыщать уши ангельскими сонатами. Уилл считал, что не имеет слуха. Ему было не дано анализировать, прислушиваться, читать ноты, складывать из них строки и добиваться звучания. Он был простым слушателем, но не менее внимательным и заинтересованным. Я чувствовал себя его путеводителем в мир искусства, музыки и живописи. И меня это всегда брало за душу. Я не был полон знаний и достоверных фактов, но каждое мое слово надолго сохранялось в его памяти. Он запоминал их, а потом, невзначай рассказывал, словно знал об этом с самого рождения. Я никогда не злился за это. Наоборот, мой взгляд смягчался. Я часами, будто в сладкой дреме, слушал его рассказы. По-настоящему счастливый. Щеколда скрипнула, впустив в квартиру невиданное существо. Мы живо отпрянули друг от друга, расселись по разным сторонам, словно были всего лишь незнакомцами, случайно встретившимися в этот день. Ченс зашел в комнату бесшумно. Он, как черная кошка – так же грациозно, опустился на колени перед Уиллом, поцеловал в макушку. Я оказался в театре, сидящим в партере, наблюдающий сладкую постановку, а-ля «влюбленные голубки». Было странно и тошно. Пару минут назад он лежал на моих руках, совершенно не двигаясь, а сейчас ластился к нему, подставлял голову для ласк. Зная, во что я ввязался, кашлянул, намекнув на свое присутствие, ушел из комнаты, бросив напоследок короткое «благодарю». Во мне не было никакой обиды, просто видеть их двоих было слишком больно. Я был не готов к таким потрясениям. К этому аспекту жизни своего друга мне придется привыкнуть. Как и к тому, что произойдет позже. 4. И пока город погружался в сон, я видел его перед своими глазами. Чувствовал, слышал, ощущал его дрожащие пальцы у себя на теле. И я знал, что это лишь иллюзия, обман зрения, будто бы преломление света. Но мне всегда этого не хватало. Это почти то же самое, как тосковать по давно ушедшему близкому человеку: ты не знаешь где он, когда вернется и что с ним, но с Уильямом все было по-другому. Мы не забыли друг друга, не стали незнакомыми, просто у нас была невидимая преграда, перекрывающая все пути, сметающая все запасные ходы. Это было похоже на настольную игру. Мы с Ченсом выступали в качестве пешек, наши ходы и решения зависели от игральной кости. Никто не знает, кто будет первым в этой борьбе. Никакого жульничества. Одна только ловкость рук и разыгравшийся азарт. Уилл был призом. Десертом, который мать давала своему ребенку в качество поощрения. По приходу домой меня настигло ужасное чувство отвращения. Меня трясло, как при экзорцизме. Демоны были во мне. Демон это я. Демон совратил меня на такой поступок и теперь я вынужден страдать. Мне было до безумия страшно. Я задыхался лишь от одной мысли о том, что Уилл может рассказать. Вывернуть историю и наставить на свой лад, очернив, в итоге, меня. Стены сужались, звуки становились совсем тихими. Я слышал только гул крови в ушах. Все мои попытки успокоиться были бесполезными. С каждой секундой меня сильнее накрывала огромная темная волна, внутри которой, в пузырях, крутились всевозможные развития событий этой треклятой истории и желанного нами двумя поцелуя. О, дорогой дневник, не подумай, что я так близко воспринял это к сердцу. Я любил Уильяма больше жизни, а вся эта ситуация, отдающиеся оставшимся трепетом в груди, словно зажигают лампочку, выбила меня из колеи. Я не привык жаловаться, не обессудьте, но Уилл – одна из главных проблем того года. И я не говорю о нем в плохом ключе, не выставляю его полным кретином, несмотря на боль, принесшую мне, которую я хорошо понимаю. Язык не сможет его осудить, а руки пролить эту грязь на бумагу. В полуобморочном состояние я дошел до кухни. Приглушенный свет слепил глаза. Я не помню зачем тогда пришел на кухню. Помню лишь то, как скатился на пол, уткнулся лицом в колени, в надежде, что они станут острыми копьями и убьют меня.

***

В двадцатых числах мая я приехал в загородный дом, о котором ранее уже упоминал. Я был частым гостем здесь, бабушка пару лет назад скончалась от старости, а дом, как ценная семейная реликвия, перешел ко мне. Теперь забота о нем, как о собственном ребенке, лежала на моих плечах. Кованый забор в некоторых местах уже проржавел, а петли, стоило мне кончиками пальцев дотронуться до калитки, сплетенной из маленьких черных прутиков в простые узоры, начинала скрипеть. Передний двор никак не изменился. Мощенная дорожка кое-где поросла сорняками. Плевое дело. Крыльцо сохранило свой достойный вид, правда дерево в некоторых местах потрескалось от нанесенной на него краски. Внутри все было так же. Пахло пылью и жасмином. Меня встретила просторная прихожая, в которой сохранилось бабушкино тепло и вечный уют. Вещи на прежних местах, вешалка одежды совсем голая, пустовала уже пару месяцев, наверное, загрустила. Обои за одной из тумбочек отклеились. Нужно обновить их. Коридор плавно переходил в ту самую гостиную, в который, будто хозяин всего дома, стояло мое любимое фортепиано. Я ужасно по нему скучал, целых несколько лет не притрагивался к его белоснежным клавишам, не радовал этот дом своей музыкой. Бабушка часто говорила, что все вещи в этой комнате любят слушать. Я ей верил. И до сих пор считаю это правдой. Еще недавно в этом доме царила медленная и спокойная жизнь. Никакого лишнего шума города и машин, непрошенных гостей, звонков от налоговой и директоров. Я. Долгие вечера на кровати своей спальни. И покой. Когда-то я приезжал сюда каждые летние каникулы, брал собой Уилла, чтобы не скучать и предавался мечтаниям. Весь дом замер в ожидание чего-то не произошедшего, но не менее трепетного, родного. Свои выходные я проводил здесь, чтобы напомнить себе же о своем детстве. А самое главное о Уилле. Каждая стена, кресло, кухонная утварь – все было наполнено им, до самых краев. Это место – его жизнь, с точностью до секунды. Если бы раньше у меня была камера, то получилась бы целая серия снимков, на которых был он. Я любил его разглядывать, когда его не было рядом всегда вспоминал образ. Когда он помогал моей маме или бабушке на кухне, стоит отметить, что они все любили мальчика, как второго ребенка, я подолгу наблюдал за ним. Будь я художником, то исписал все стены в комнате его портретами. А пока лишь музыка, что текла по моим венам, давала мне изложить мою любовь к нему. Именно здесь мне удавалось уйти в себя и заняться самокопанием. Иногда обходя закрытые комнаты, где мебель была в кремовых простынях от пыли, я начинал непроизвольно улыбаться. Все пахло Уиллом, казалось, я начинал чувствовать его присутствие. Это вызывало табун мурашек, пробегающих вдоль позвоночника. Как же мне хотелось вернуться в то время. Такое беззаботное и нежное. В моей детской комнате все еще хранились старые игрушки, кровать была застелена тем же пастельным бельем, что и пару лет назад. Я вошел сюда, когда мне было тринадцать, а сейчас мне уже двадцать один. Время так быстро летит. На прикроватной тумбочке, с лежащей на ней кружевной салфеткой, стояла фотография. Фотография Уилла. И как после такого можно было выбрать Ченса, который не провел с ним половину жизни? Разве это справедливость? Разве для отношений не нужен фундамент дружбы?

***

Я сидел в гостиной, растопил камин, сгреб оттуда сажу, помыл полы и окна, но к фортепиано так и не притронулся. Я объяснял это себе тем, что просто не время, сначала нужно привести дом в порядок. Хотя оно сильно манило мой взгляд и я даже пару раз порывался, проводил ладонью по корпусу и аккуратно дотрагивался до клавиш. Погода к вечеру совсем испортилась. Тучи сгустились на небе, окунув место в серость, какую-то туманность, от которой на душе становилось мерзко. Дождь лил уже два часа подряд, безбожно барабанил по подоконникам, на чердаке протекала крыша, пришлось подниматься наверх. Деревья гнулись от сильного ветра, ставни стучали по фасаду здания. В городе такая погода не была чем-то необычным. Но там это ощущалось совершенно по-другому. Два разных места, два разных мира, переплетенных лишь наличием людей и усадеб. Дневник, я определенно знал, что так произойдет. Как я уже говорил – моя история слишком банальная, чтобы надеяться на сложные сюжетные повороты. В любом случае я не пытаюсь угнаться за чем-то интересным, ведь моя жизнь далека от идеала и пелены приключений… На пороге дома оказался Уилл. Весь мокрый, вода капала с него, мгновенно образовав лужу под ногами. Волосы прилипли ко лбу. Он весь трясся: не то ли от страха, не то ли от холода. Его появление растопило мое сердце, как было и всегда при виде его. Уильям повис на мне, прильнув к моим губам, будто ждал этого всю жизнь. Так жадно, что у меня перехватило дыхание и я едва не выронил мокрое тело из рук. Я заправил его прядь за ухо, удивленно уставился на него, пытаясь сдержать предательскую улыбку. — Зачем ты пришел? - Вымолвил я. На его лицо падал мягкий свет, будто на старую пожелтевшую фотографию. — Разве Ченс… — Ченс уехал в другой штат, к родителям. - Уилл скинул с себя верхнюю одежду. Я принес ему сухую, а после накинул на его плечи плед. — Я не мог не прийти, понимаешь? Тот вечер…он был настолько странным. Мой день рождения, все дела, долгая разлука. Я отрицательно закачал головой. Мне так не хотелось признавать, что Уилл настолько неверный и свободолюбивый человек, что приехал ко мне, как только его парень уехал. Разве это не порицается в нашем обществе? Разве не об этом говорила моя мама? «Никогда не думай о других. Ты выбрал этого человека. Не смей придавать свой вкус». — Не смотри на меня так. - Я отвел взгляд в сторону, скрестил руки на груди, пока мое сердце обливалось кровью от одного вида Уилла. — Я говорил, что еще не разобрался. Я тебя люблю, Майк. Безумно люблю! И Ченса тоже… - Он схватил меня за руки, сцепив мои руки в замок, тем самым сажая меня в клетку, будто канарейку. — Майк, пожалуйста, не отвергай меня! Я не виноват, что мое сердце не может любить одного. Дневник, я так виню себя за то, что повелся на эти дешевые манипуляции. Клянусь, Уильям это говорил не со зла, без всякого скрытого контекста. Просто он все еще был маленьким мальчиком, застрявшем в мире детства. Этими словами он пытался оправдать измену, втянул в это меня и мы оба варились в этом котле желчи и безмолвия. Как же я жалею, что тогда не отказался. Возможно, слегка пораскинув мозгами, моя ментальная система осталась в норме и я бы не стал считать себя ужасным человеком. 5. — Уилл… я не отказываюсь от тебя. - В его глазах я видел все – смятение, непринятие, желание быть ближе. — И я разделяю твои чувства, но…разве ты не будешь потом жалеть? Я безумно хочу быть с тобой. Честно, но разве тебе не жалко Ченса? Он все-таки тоже тебя любит. Мой дорогой дневник, в тот самый момент мне хотелось провалиться сквозь землю. Мои мысли настолько перемешались, что разум отказывался адекватно оценить ситуацию. Я видел в этом свою выгоду, совместное времяпровождения с тем, кого безмерно люблю. Уилл долго противился, долго не мог разобраться в своих чувствах, но тогда, разрываясь между “добром” и “злом” сделал свой выбор, в конце изменивший абсолютно все. — Он ничего не узнает. Только прошу, позволь быть рядом с тобой. Он говорил, как будто всё это — игра, как будто чувства можно утаить, спрятать, сжать до размеров тайны. Но разве можно спрятать грех, который разъедает изнутри? Я чувствовал, как внутри меня всё ломается — мораль, верность, остатки здравого смысла. Я хотел его. Хотел сильнее, чем когда-либо хотел чего-то в жизни. И от этого было особенно больно. Если бы кто-то тогда вошёл в комнату, я бы не отстранился. Я бы смотрел прямо в глаза — с вызовом, с раскаянием, с невыносимой тоской. Потому что в тот миг я выбрал его. Себя. Эгоизм. Грешную любовь. Он снова припал к моим губам, цеплялся за них, как за спасательный круг. Жадно, горячо и страстно. Его огненные руки дотронулись до моего лица, обжигая своими рваными движениями. Я медленно сходил с ума, перестал различать сон это или реальность. Мне было так же хорошо, как и противно от самого себя. Я обхватил его руками, заключил в кольцо, надеясь больше никогда не отпускать. Мне хотелось впутать его в себя. Каждую клетку, каждый вздох и милую улыбку, которой он меня одаривал в перерывах. События той ночи до сих пор вызывают во мне бурю эмоций. Его резкие вздохи, пальцы, переплетенные с моими, его попытки придвинуть меня ближе к себе, обнять со всей силой, на которую был способен. Помню как сквозняк, ворвавшийся в комнату, как непрошенный зритель, дотронулся до моих голых лодыжек. Помню луну, воцарившуюся на безоблачном темном синем покрывале неба, с разбросанными по нему шоколадными крошками и сплетениями вен. Ветер будто напоминал: это неправильно. Он шептал сквозь щели, выл, царапался о стекло — как совесть, которая все еще не сдавалась. Но я глушил её — жаром, прикосновениями, тяжёлым дыханием Уилла. Помню, как щеки Уильяма краснели, как его лоб покрылся испариной, как волосы, из-за недавней влаги на них, стали слегка волнистыми, закрывали почти все его лицо. А еще помню смятые простыни и разбросанные по полу вещи. В том хаосе я искал оправдание. Хоть одно. Хоть крошечное «почему» ради которого всё это не будет казаться предательством. Но все слова тонули в его взгляде. Он смотрел на меня так, будто я — единственный остров в шторме его страха. 6. Он пришел ко мне на кухню, где я, уже с половины седьмого, бодрствовал и готовил завтрак. Я слышал, как на втором этаже скрипнули половицы, как старая дубовая дверь, просев от старости, открылась. Теперь в этом доме все вернулось восвояси: Уилл и я, долгие ночи, проведенные вместе, совместное утро. Мы снова очутились в детстве, перемотав пленку на несколько лет назад, зажгли тот самый огонек, давно угасший, но продолжающий освещать наш путь. Я готов зажигать его каждый раз, когда нашим с Уиллом чувствам будет угрожать опасность. Огонь – наш путь к искуплению, к тому, чего требует не разум, а сердце. А сердце у меня требовало слишком многого. Порой я и сам путался в нем. Оно было неправильным, запретным, но тем не менее важным. Я понятия не имел, как сложиться моя жизнь, стоит мне оступиться, дорогой дневник. Я просто шел, вел за собой Уильям и плевал на все преграды. Это была уже не любовь, а что-то вроде зависимости. О, дневник, клянусь, я не знаю. Уилл спустился на кухню. На нем были лишь одни льняные штаны. Его голая ледяная грудь прижалась ко мне. По телу пробежались мурашки, я подался, медленно расплавляясь, как зефир. Его руки, как два огромных айсберга, грели куда лучше любого солнца. — Будешь есть? - Тихо спросил я, пока он продолжал стискивать в своих объятиях. Мне чудилось, что он тянет меня на дно, забирает и выдергивает из обычного ритма. — Нет. — Ладно. Я буду. — Что-то случилось, Майк? — Ничего…все хорошо. Я отвернулся от него, шмыгнул носом (аллергия на пыльцу уже понемногу начинала брать узды в свои руки), уселся на диванчик и ушел куда-то в свои мысли, далеко. Я не хотел думать о том, что было ночью и до этого, как дошло до такого и что нами двигало. В голове и так роилась куча мыслей, как пчелы, собирающие мед с цветов. — Сыграй мне. — Что? — Сыграй. - Он указал рукой на фортепьяно. — Как раньше. — Я давно не играл. Не думаю, что получится хорошо. — Пожалуйста. Я встал, взглянул на фортепьяно с нескрываемой любовью и улыбнулся, видя, как моя музыка снова наполнит дом волшебством. Оно как лучший друг, слушает и поддерживает, но отчего-то всегда молчит, заглаживая раны мелодиями, мгновенно согревающими душу. — Точно? — Как в детстве. Хочу очень. Хотел последние пару лет. Я раскрыл крышку, бегло пробежался по молочным клавишам и тогда, мой дорогой дневник, заиграл. Сначала неспешно, как бы пробуя на вкус и смакуя каждое, отточенное до идеала, движение. Потом начал наращивать темп, качая в такт головой. Я снова чувствовал руки Уилла на своих плечах и не мог не покрыться румянцем. Дневник, я был тем самым мальчиком, безмерно влюбленным и краснеющим от каждого слова или действия своей пассии. Он стоял, будто старая статуя, совсем не двигаясь, не шумя. Уильям наслаждался каждым мгновением, впрочем, как и я сам. Пару раз я сфальшивил, за что готов был ударить себя по рукам, но все равно продолжил. Музыка своего рода история, которую не закончив, нельзя бросать. И я хорошо усвоил этот рук. На пюпитре не было нот, но те выстраивались в ряды у меня в голове, шептали на ухо правильную последовательность. Дневник, может наличие Уилла так влияло на восприятие обычного, когда-то обыденного, дела? В любом случае, я ожидал от себя худшего. И хоть Уилл не мог объективно оценить эту небольшую импровизацию, я видел все свои косяки и недочеты. Но сейчас не об этом. Нужно было видеть лицо моего драгоценного возлюбленного, которое сияло здоровым блеском, рот растянулся в лучезарной улыбке, а глаза загорелись еще ярче, словно художник намешал на палитре новый оттенок. Он радостно захлопал в ладоши, всячески благодаря меня, нахваливая мои старания. Дневник, я не видел в своем поступке ничего героического. Я давно не брался за фортепьяно, отчего моя игра оставляла желать лучшего. Но Уиллу было все равно. Может дело во мне? И так я думаю до сих пор. Все, что делал я, было для него особенным. Будь то обычная игра на фортепьяно или готовка. Еще с детства он превозносил меня на один уровень с Богом. — Это так красиво. - Отрешенно, будто зачарованный, прошептал он. — Даже спустя годы твоя игра так же прекрасна! — Ты мне льстишь. - Отмахнулся я. Уши покраснели. Я отвел взгляд, поправил рукава рубашки и захлопнул крышку, закрыв небольшой гештальт, перекрыв путь к детству. Наверное, навсегда. — Ну почему, Майк? Ты всегда прекрасно играл! Ты себя недооцениваешь, а это просто ужасно. — Я просто вижу свои ошибки издалека. - Осев на мягкий диван, я махнул головой. — Ладно, это не столь важно, верно? Когда возвращается Ченс? Мне показалось, что в комнате резко похолодало, будто сюда ворвался ледяной поток северного ветра, прибывший прямо из Норвегии. — Скоро. — А ты ему скажешь? - Спросил я. — Скажу – что? Что был с тобой? Нет. — Хорошо. — Тебя это беспокоит? — Мне страшно, что это окажется иллюзией, которую ты показал мне. — Я уже говорил об этом. — Но насколько правдивы твои слова? — Настолько же, как и мои чувства к тебе. — А Ченс? — Я тоже его люблю. — Ясно. - Коротко отрезал я. — Не знаю что между, но буду честен, мне нравится. Понятия не имею, что мне тогда нравилось. И нравилось ли вообще. В любом случае, находясь рядом с Уилло, я получал нужную мне дозу дофамина. Быстро, легко, просто. 7. В городе дела с близостью между нами обстояли куда сложнее. Везде был Ченс, который, в свою очередь забирал почти все свободное время у Уиллаа. Пока я оставался за кулисами, он водил его по ресторанам и паркам, вел себя как идеальный парень, пока я искал в нем изъяны, чтобы внушить себе, мол, я куда лучше. Часто Уилл звал меня с собой, но это происходило настолько редко, что можно было пересчитать на пальцах наши по-настоящему спланированные встречи. И везде был Ченс. Вот только если он видел во мне исключительно дружескую, братскую фигуру, то в моем случае он выступал неким противником, антагонистом нашей истории. Стоило мне увидеть его, как я тут же предавался пламенной ревности, становился чертсвым, сухим, делал вид, что совершенно не замечаю признаков внимания от Уилла. Одним словом – ребенок. — Майк, ты ведь был в Азии по работе, скажи, как там? - Заинтересованно спрашивал меня Ченс, чтобы разбавить напряженную обстановку, пока объект моего воздыхания отошел ответить на звонок. — Ага. Он недолго помолчал, будто пробовал каждое слово на вкус, как дегустатор: — Майк, я понимаю, что мы с тобой незнакомы и ты меня совсем не знаешь, но…я не хочу, чтобы мы остерегались друг друга. - Я перевел на него не заинтересованный взгляд. — Я знаю, что ты волнуешься за Уилла, вдруг обижу или сделаю что-то ужасное, но поверь, я его очень люблю. Я не знаю о чем он тогда думал, но мне казалось, что я стал щенком, которого он нашел где-то под мостом – исхудалого и голодного – принес домой и начал объяснять куда справлять нужду. — Иногда мне кажется, что я должен просить у тебя благословение на наши с ним отношения. Ты всегда так за ним следишь, как старая нянька, которой за это платят. Вы как братья, который, даже если не показывая свою любовь, все равно чувствует ответственность перед другим. - Звук бьющихся друг о друга бокалов, теплый приглушенный свет над столиком, тихие голоса других людей одетых в красивые наряды, аромат ванилина с кухни и снующие туда-сюда официанты. Я запоминал обстановку, запахи, людей и их лица, чтобы просто не слышать его слов. Я настолько обозлился на него, что мог в любой момент воткнуть ему вилку прямо в руку. Продолжая выискивать глазами Уилла, который ловко скрылся за фасадом ресторана, Ченс закончил свой монолог, стыдливо посмотрел на меня. Понятия не имею, что тогда мной руководило. Сейчас, кроме стыда и отвращения к самому себе, я больше ничего не чувствую. Но тогда, дневник, я взрывался с полуслова, как подожженный фитиль динамита. Ченс выглядел тогда слишком растерянным, слишком грустным. Несмотря на его внешний вид, из-за которого он походил на эгоиста, у него было самое чистое и доброе сердце. Он искренне пытался наладить со мной отношения, найти компромисс, но я, обозленный на парня, хотел скинуть его в яму с раскаленной, бурлящей лавой. Официантка открыла с помощью штопора бутылку шампанского, в ресторан зашла пожилая супружеская пара, на столе продолжал стоять нетронутый десерт. А Уилла все еще не было. Нужно, чтобы он сидел рядом, делал вид, что между нами ничего не было, кокетничал с Ченсом и одаривал меня многозначительным взглядом, который я расценивал, как «скоро». В тот момент мне захотелось закричать. Я закипал от собственной ревности, которая растекалась по всему моему телу, как воск – медленно, но так же больно. Она оставляла ожоги на внутренностях. Маленький человек сжимался внутри меня, корчась от боли, предчувствуя на языке привкус скорой смерти. «Друзья? Братья?! Ты даже не знаешь, что он делает за твоей спиной. Ты знал, что в ту ночь он был у меня? Знал, как тихо шептал мое имя, будто боялся, что ты можешь услышать? Ты ничего не знаешь. Тебе никогда не удостоиться его восхищения, ибо ты не я. Ты…» - кричал маленький человечек внутри меня, бился кулаками о выдуманный стеклянный купол, который медленно покрывался мелкими трещинами, похожие на неряшливые швы. — Майк. - Он дотронулся до моего плеча. — Когда я только с ним познакомился, он говорил о тебе. Всегда следствие, но не причина. Я так и не смог узнать почему ты покинул его, что случилось. Уилл умалчивал, делал вид, что ничего не слышал. Но мне всегда было интересно. Что между вами произошло? - Пауза. — Секреты есть у всех, конечно же у меня тоже, но я хочу узнать, потому что иногда мне кажется, что он не договаривает. — Это… - Я до посинения сжал ткань брюк, будто по телу прошелся электрический разряд. Так резко и молниеносно. — …это личное, Ченс. Ты не поймешь. — Может и не пойму, но хотя бы попытаюсь. - Парень подвинулся, опустил голову. В тот момент я пытался прочитать его эмоции, заглядывал в глаза, копался в его душе, словно среди обломков корабля, в надежде найти сокровище. Но его взгляд оставался нечитаем. Он не держал на меня обиды, просто решил больше не досаждать. Уильям вернулся спустя две минуты. Он никому не сказал кто ему звонил, но у нас с Ченсом не было причин для переживаний. В моментах, когда этот драгоценный мальчик поворачивался ко мне и начинал шептать на ухо, я ловил взгляд Ченса. И признаться, меня это удивляло. Там не было ни капли ярости. В его глазах читалось восхищение и искренность, некая нежность. Брюнет смотрел на нас, как на старую мелодраму, в которой главные герои всегда были обречены на трагичный финал. Дневник, я не знаю, видел ли он в наших взаимодействиях что-то большее, но надеялся, что нет, ибо тогда не избежать наказания. Мои сомнения развеялись, когда Ченс, с улыбкой на лице, осторожно произнес: — Впервые вижу, чтобы разлука могла так сблизить. Вы всегда были такими? Липучие, словно вас двоих медом обмазали. - Усмехнулся он, водя вилкой по пустой тарелке. — Просто за это время столько всего накопилось. Так хочется поделиться, ты же не против, что я провожу время с Майком? — Боже, нет, конечно, нет! - Замотал головой парниша, продолжая все так же светло улыбаться. Дорогой дневник, иногда мне казалось, что мы ходили с Уиллом по лезвию: тонко и опасно. Любая оплошность может стать последней. Мы играли в прятки – пока Ченс водил и искал нас в глубинах нашего подсознания мы прятались среди обломанных мечтаний и облаков страсти, обволакивающих нас, как терпкий яд. 8. Ченс снова уехал. Как я выяснил позже, его отец недавно перенес инсульт, из-за чего ему требовалась чрезмерная забота. Мама была не в состояние, так как занимала пост заместителя директора его инженерной компании, а нанимать сиделку они не хотели, поэтому их сын вызвался на эту роль сам. Уилл позвонил мне в тот вечер, его возбужденная интонация походила на ребяческую – он будто не мог усидеть на месте, ему некуда было выплеснуть всю свою энергию. «Он уехал примерно на неделю. Сейчас уже поздно, но предлагаю завтра встретиться, сходить в ресторан», - говорил он, растягивая буквы. «Свидание что ли? Хорошо…а во сколько?», «Ну, примерно в часов шесть, ресторан Жэньев». Та неделя – явление Христа народу. Я ждал этого с момента последней близости, на даче, когда он приехал ко мне. Это было ужасно – скрываться от кого-то, ждать удобного момента, чтобы шепнуть человеку какую-нибудь романтическую нелепицу, бегло поцеловать, но мы снова ощущали себя детьми. «Никакие невзгоды нас не тронут. Всегда вместе». Наше свидание было наполнено той самой романтикой, о которой тебе вещает бабушка или мама. Уютно и тепло, просто и нежно, весело и непривычно. Мы отлично провели время, заказали игристое шампанское, чокнулись, смотря друг другу в глаза. На фоне играла мелодия, смахивающая на джаз, она текла по заведению, заглядывала в укромные местечки, вылетала на улицу, как ранняя пташка после суровой зимы. Я начал качать ногой в такт музыки, стучал ботинком по полу. Мне ужасно захотелось отодвинуть людей на второй план, схватить Уилла за руки и повести по течению, медленно качаясь, как шхуна на волнах. Хотелось, чтобы его глаза искрились, щеки покрывались румянцем, смех заливал помещение. Я не мог оторвать от него глаз, слишком был прелестен. В мягком свете ламп его кожа приобрела персиковый оттенок, волосы были аккуратно причесаны, губы растянулись в невинной улыбке. А глаза… У меня не найдется слов описать их, ибо они были чисты, что я видел в них свое отражение. Они отражали целую Вселенную, каждый звук, каждую эмоцию. Казалось, что они меняли цвет, но это была всего лишь игра света. Но в тот момент он был для меня самым волшебным артефактом. После мы выбежали на улицу. Фонари отбрасывали тени на дорогу, а мы купались в этих лучах, будто в озере грез, где-то далеко от этой реальности. Я взял его за руку, потому что боялся потерять, сжал ее, поглаживая большим пальцем бархатную кожу. Я затянул Уильяма в небольшой переулок, с развешанным между домами бельем, рекламными афишами и неоновой вывеской в конце, притянул к себе и прильнул к губам. Мне так этого не хватало. Пока Ченс был в городе я мог только мечтать о том, что когда-нибудь снова попробую его на вкус. Зацелую скулы и шею, нос и макушку, руки и тело. Губы покраснели от натиска, но я целовал его снова и снова, обнимал, хватал за ворот свитера, слегка отрывая его от земли, словно хотел принести в жертву. А он отводил взгляд, хихикал, пихал меня пальцами под ребра, мычал что-то неразборчивое, кивал в сторону дома. Мы завалились на кровать, он лег на меня, подоткнув ноги ближе к себе, прикрыл глаза, пока я пропускал шоколадные прядки между пальцами, гладил по голове, надеясь, что этот миг никогда не закончится. Мы пролежали в полном молчание около получаса, за окном окончательно стемнело, сумерки обняли город, взяв в плен до завтрашнего утра. — Мы так давно не проводили время друг с другом. — Да… - Отозвался я, смотря на пустой потолок, будто там находились ответы на всевозможные вопросы. — Этот день я хочу высечь у себя на сердце. В последний раз такое было…никогда. — Смешной. - Пробурчал Уилл, отстраняясь от меня. — Но за это я тебя и люблю. Если бы не ты, то в детстве я, наверное, умер бы от скуки. - Он наклонился и поцеловал меня, а после прижался к моей груди, обняв одной рукой. С тех пор Уильям больше не шевелился, тихо сопел, пока я думал: что будет дальше? 9. Как я говорил прежде, наши с ним четкие спланированные встречи можно было пересчитать на пальцах. Когда Ченс вернулся, то Уилл сразу забыл о моем существование, хоть и звонил мне, но все наши разговоры становились тайной, которую стоило запереть глубоко под землей. Я становился третьим лишним. Из-за этого я злился на него, считал предателем, хотя был совершенно не прав. Мне надоело, что он ведет двойную жизнь, перебегая с одного на другого. Его попытки усидеть на двух стульях раздражали. И хоть я продолжал любить его, то не мог понять его цели и мотивации. Зачем он это делает? С какой целью? Дневник, иногда мне хотелось накричать на него и обвинить во лжи, но я держался, так как не хотел рушить созданную нами тремя гармонию. Сейчас я вижу его исключительным эгоистом, которому в детстве не дали должного внимания, но пролить эту грязь и как-то оклеветать – не могу. Он продолжает оставаться хорошим опытом, редким воспоминанием. Непониманием того, что я никогда не был идеальным. Он же – затеял эту игру первым, заставил всех страдать.

***

Я ждал чуда. Он сказал, что должен прийти ко мне, но честно, когда прошел час, а затем и второй, я не ожидал его увидеть. И, возможно, даже не хотел. Но Уилл все же пришел. Его щеки горели от стыда, взгляд бегал из угла в угол, чтобы просто не смотреть на меня. — Ты немного опоздал. - Я старался держать себя в руках. — Мог предупредить или руки отсохли? — Появились дела. - Ответил он, проходя мимо меня, продолжая игнорировать, будто я стал призраком, докучивающим ему. — Извини. - Наконец вымолвил он, от бессилия упав на кровать. Я продолжил стоять в дверях, но мое сердце бешено колотилось и изнывалось от того, что Уилл, кажется, и правда раскаивается. Вместо взрослого мужчины я продолжал видеть мальчика и в этом была моя основная проблема. Образ, выстроенный у меня в голове, стал корнем, от которого не получалось избавиться. Я был влюблен не в него, а в воспоминание, надолго отпечатавшиеся в памяти, поэтому смотрел на него через вуаль, путавшую мой разум. Мне давно стоило искоренить проблему, но я был слишком слабым, чтобы лишиться сладостного счастья. Я присел с рядом с ним, провел руками по лицу, избавляясь от сонливости. Уилл молчал, а я вместе с ним. В воздухе повисла недосказанность, каждый из нас хотел что-то сказать, слова так и висели на кончике языка. — Я устал, Уилл. — Отдохни. — Не делай из себя дурака, ты понимаешь, о чем я. - Он приобнял меня. Наверное думал, что этот жест сможет смягчить наш разговор, поможет обойти стороной и забыть о нем. — Я тоже устал, Майк. Но вот только, что я могу сделать? Ты знаешь, как тяжело испытывать чувства к обоим? Как тяжело смотреть в глаза одного и врать другому? Проще умереть, чем жить такое жизнью! - Начал Уильям, невинно хлопая глазами. Я на секунду перестал дышать, обдумывал его слова. Самым отвратительным было послушать его, проникнуться, именно в этот момент, эмпатией к нему. Но все повторилось опять. Я бегал по кругу, возвращался в исходную точку и снова прощал. Я принял его сторону, забил на себя и душевное состояние, потому что видеть свою пассию страдающей было хуже любой пытки Средневековья. Дневник, если ты думаешь, что Уилл сделал себя жертвой этой адской круговерти, то ты не ошибешься. Может это было и не умышленно, этого мне так и не удалось узнать. Тогда я обнял его и он, уткнувшись лицом в мою грудь, заплакал. Это он здесь жертва. Это он не может разобраться со своими чувствами. Это он не может покончить со всем. А что я? Ты можешь спрашивать у меня сколько хочешь, но меня тогда в этой комнате не было. Это был не я, кто-то другой, кто перестал соображать, кто перестал заботиться о себе. Наивный, глупый идиот. Но этим человеком точно не мог быть я. Дневник, ты можешь говорить, что свои пороки и ошибки нужно принимать, но здесь я бессилен. Принять свою глупость я не смогу. Я злюсь на самого себя из прошлого, хочу вразумить, хорошенько встряхнуть и заорать прямо в лицо: «Хватит! Посмотри же ты, что происходит! Перестань видеть здесь любовь. Тут ее давно нет». — Я люблю тебя, Майкл. И тогда я понял, что близок к настоящему саморазрушению, ведь его слова, как мантра, врезались иглами, прожигали следы на моей коже. 10. После той ночи исповедания мы больше не пересекались. Мои руки тянулись, чтобы позвонить ему, услышать его голос, но я понимал, что не стоит. Не из-за того, что боялся, а из-за того, что не хотел снова поддаться соблазну, сломаться под его тяжестью. Уилл позвонил мне, я видел, как его губы растягиваются в улыбку, пока он говорил «можешь приехать к нам? Завтра. Вечером». Конечно же я позволил себе согласиться. Там же не могло произойти ничего необычного? Обычный дружеский вечер, где друзей, ровным счетом, нет.

***

Дальнейший разговор я запомнил надолго. Мы оба понимали друг друга, нам даже не нужно было пытаться объясниться, загладить вину или попробовать искупить свои ошибки. Уилл ушел из дома за пивом. Второй раз я оставался наедине с Ченсом, в этом тягостном молчание, его взгляд держался на моей фигуре, но сам он будто смотрел через меня, в сердце, похожее на сгнивший плод. — Пойдем покурим. - Он махнул рукой в сторону пожарной лестницы, вылез через окно, уселся на холодные металлические ступени, нащупал в кармане мятую пачку и наконец закурил. — Только Уиллу не говори, что я курю. Он не любит запах табака. — Не любит? - Удивился я. — Два года назад он сам бросил, мы бросили с ним в один день… Брюнет провел пятерней по светлым волосам, усмехнулся. То ли с долей грусти, то ли от абсурдности ситуации. — Я вижу, как ты на него смотришь. Всегда. В кафе, дома. Ты не отводишь от него взгляд, будто он – мировой шедевр. Твои движения, по отношению к нему, ласковые, легкие, осторожные, словно боишься сломать, как фигуру изо льда. ‐ Я задрожал. Ченс сохранял полную невозмутимость. Я аккуратно взглянул на него, ибо боялся, что сейчас он столкнет меня вниз. — И на тебя он смотрит абсолютно так же. — Тебе кажется. - Пробубнил я, хотя голос мой надломился. — Мы просто друзья. — Майкл, я не слепой. — Тогда почему ты не злишься? - Он потушил бычок, крутя остатки сигареты между пальцами. — Потому что он смотрит на меня точно так же. Понятия не имею, что происходит в голове у Уилла, но разве это нормально? Любить сразу двоих? - Ченс говорил чётко, без надрыва, без криков и слез. Этому стоит поучиться многим людям. Держать себя в руках слишком сложная задача. — Ты его любишь? — Я? Наверное? Честно, мне надоело. Я запомнил его совсем не таким, за год он сильно изменился, будто темная сторона взяла верх. — Так и скажи, что тебе нравится его образ. Нравится просто чувствовать рядом, нравится слышать его. Он напоминает тебе о минувших годах, которые уже не вернуть. Ответ дался слишком тяжко. Я переступал себя, делал вид, что слова парня вранье. — Поэтому мы и перестали общаться. — Ясно… - Сказал парень. — Уилл не хочет оставаться в одиночестве. Уходишь ты – он идет ко мне и наоборот. Он хороший человек, но он не понимает всей проблемы. Он втягивает нас в себя, как черная дыра. Ему хочется быть с кем-то. Уиллу надо разобраться в себе, а только потом браться за отношения. Я кивнул. Скоро придет Уильям и мы больше не сможем нормально поговорить. Никогда бы не поверил, что найду в Ченсе верного друга, у которого жизненный опыт и выражения, как у столетнего мудреца. — Нужно уходить из этой игры. Да, будет больно, но тогда и мы перестанем страдать. - Юноша поднялся со ступенек, отряхнул джинсы. — Он был у тебя? Недавно? — Откуда ты знаешь? - На этот вопрос ответа так и не последовало. — Да, был. Я ждал его два часа, сказал, что устал от этого, а потом он вернул все на прежние места, лишь тремя словами, совсем не стыдясь. — Выбирайся от этого дерьма, Майк. Он сломает нисколько себя, сколько тебя. От его присутствия тебе становиться только хуже, потому что ты упустил свой шанс и теперь жалеешь. Но пойми, время нельзя перемотать. Ты уже сделал свой выбор, остается смириться. Я не хочу тебя учить, не хочу наседать, мол, ты тупица, мне кажется, ты и так это знаешь… - Нижняя губа предательски задрожала, я прикусил ее, почти сразу почувствовав металлический привкус. — Просто хочу помочь. — А сам-то, что будешь делать? — Уйду. Не хочу этого, но другого выхода больше нет. Уилл – все еще ребенок. И как бы я его не любил, быть с ним – отрава. 11. Когда он пришел ко мне и я сказал, что нам нужно перестать мучать друг друга, у него началась истерика. Его покрасневшие глаза, дрожащие руки и тихие всхлипы надолго врезались в память, как заноза. Я не пытался его успокоить, потому что это поезд в один конец. Да и тогда мне было больно на него смотреть. Помочь ему я не мог, иначе все снова забудется. Он провел у меня в спальни около полутора часа, захлебываясь в собственных слезах, пока я пытался сохранить невозмутимый вид. Внутри же все дрожало. Уилл ушел. И на души стало так легко. Мне больше не стоило переживать, бояться и пытать самого себя. Мы говорили с Ченсом, тот уехал к родителям сразу после расставания, извинился, оставил ему жилье, даже немного денег, но попросил больше никогда не звонить. Все было кончено. Иногда я думал о том, что было бы, не появись я в жизни Уилла. Были бы их отношения с ним так же крепки? Предаваясь минутной слабости, я винил себя в том, что послужил яблоком раздора, но одергивал себя – даже Ченс, лишившийся из-за меня близкого человека, не винил меня. Самым сложным этапом было избавиться от вещей, косвенно или прямо связанных с ним. Фотографии я убрал на чердак, упаковал в коробку, та, что стояла на тумбочке была сожжена дотла. Возможно это слишком импульсивное решение, но за весь прошедший год я ни разу не пожалел о своем поступке. Выкидывая воспоминания я чувствовал, как его образ, его призрак медленно уходил от меня – насильно, конечно же, но эффективно. Но что делать с фортепьяно? Скрипя сердцем, я продал его, купив вместо старого новое. Я больше никогда не сел бы за старое, иначе снова бы почувствовал его руки у себя на плечах, а все мелодии стали бы снова посвящены ему. А это означало одно: я не могу отпустить. Новое было ничем не хуже, только теперь не было прилипшего к нему фантома, пытающегося захватить в свои рыболовные сети. Жить стало легче, когда мое сердце наконец-то признало зависимость и нежелание отпускать. Оно сделало верный шаг на пути к исцелению. Может когда-нибудь, сердце сможет полностью излечить себя, зашить все раны. А пока, даже спустя год, остается ждать. Вот и настал конец моей истории, дорогой дневник. Если тебя волнует несколько вопросов, то с радостью отвечу на них. Ненавижу ли я Уилла? Нет. Хотел ли начать все заново? Ни за что. Эта любовь никогда не стоила таких трудностей, обмана и лжи в лицо. Мы с Ченсом стали жертвами человека, после которого нам предстоит долгое восстановление. Уилл помотал нас достаточно. Никто из нас не знает, что с ним сейчас и, кажется, совершенно не желает. Если тебя волнует вопрос: что же сейчас с Ченсом, то отвечу коротко и просто – у него совсем нет времени для любви, так как по уши погряз в работе. Но мы продолжаем видеться с ним по выходным, это обоих успокаивает. Что ж, дневник, я отпустил свою душу, хотя мне все еще временами стыдно. Но я научился отпускать. Никогда не соглашайся на такие аферы, потому что это принесет столько же кошмара, как и радости. Просто все рано или поздно закончится. И в основном первым, что отступит на второй план, будет радость.