Эксулансис

      Это был один из тех многочисленных дней, когда утро Тэхена начиналось с пронзительного воя будильника. На найденном под подушкой мобильнике часы показывали семь утра. В комнате все еще царила ночь, и единственным пятном света было подсвеченное экраном сотового жмурящееся лицо Тэхена. В его памяти один за другим воскресали запланированные на сегодня дела. Он со вздохом уронил голову обратно на подушку и заблокировал телефон одним нажатием. Этим днем нужно было сходить в школу, встретиться с Хосоком и забежать за йогуртами в супермаркет неподалеку.       К моменту как Тэхен закончил мысленно проговаривать план действий, в его комнату постучали.       – Вставай, Тэхен-и, опоздаешь, – мисс Ким в общем-то и не собиралась получать разрешение войти. Она, постучавшись, почти сразу открыла дверь и щелкнула выключателем, от чего комната наполнилась теплым светом. Голос ее был мягким и вместе с тем не лишенным строгости.       Сама по себе женщина ничем не отличалась от всех прочих кореянок ее возраста, но для Тэхена она была исключительной. Пусть в уголках ее глаз уже можно было разглядеть морщинки, похожие на следы утят, а во взгляде помимо нежности читалась тяжесть прожитых лет, Тэхен видел в ней лишь молодую девушку.       – Я приготовила тебе завтрак, – простояв у дверного косяка еще немного, мисс Ким направилась к окну и взмахом рук расправила ночные шторы, открывая вид на зимнюю улицу, – Что будешь сегодня: чай или какао?       – Какао, мам, – отозвался он из постели.       Временами Тэхен нарочно задерживался в кровати после будильника, вынуждая мать приходить и будить его. Он искренне любил эти утренние мгновения, а потому до последнего пытался выжать из своего подходящего к концу юношества все то, к чему во взрослой жизни он сможет возвращаться только в воспоминаниях. Совсем скоро учебный год подойдет к концу и ему предстоит сдать несколько выпускных экзаменов, а там уже и поиск университета, и муки поступления, и новое окружение, новый город. Ему не нравилось думать о предстоящей ответственности и строить планы на столь продолжительные сроки, но мать всегда поучала его быть дальновидным. И он был.       Бросив перед уходом короткое «вставай» мама ушла. Вновь Тэхен увидел ее лишь на кухне. К этому моменту он уже умылся и надел школьную форму. Усевшись за круглый стол из дерева, он взглянул на мать, стоявшую чуть поодаль. На ней был фартук в крупный горох, а в руках она держала полотенце и, оперевшись бедром о кухонную столешницу, с увлечением смотрела телевизор.       – Чья предвыборная кампания на этот раз? – Тэхен придвинул к себе пузатую чашку с какао и отпил, громко сёрбая.       Покосившись в сторону женщины, он потянулся за свежеиспеченным шоколадным печеньем:       – Не понимаю, зачем это крутят по телеку даже утром.       – Эта? Пака, – по мисс Ким было видно, что она изрядно поглощена происходящим на экране. Однако вскоре женщина отвела взгляд от висящего на стене телевизора и по наитию протерла и без того чистый стол полотенцем, что держала в руке. Она на секунду о чем-то задумалась и остановилась глазами на своем сыне.       – Ничего хорошего они показать и не могут, – продолжила она со вздохом, качнув головой, – По всем каналам одно и то же: одни коррупционеры хуже других. Какая мне разница, кто будет разворовывать государственный бюджет в этот раз? – она причитала, занимая промежутки между фразами цоканьем, – Зачем все это показывают, если и так все понятно? Кто больше заплатит, тот и выиграет. Ах, все там куплено! Все куплено!       Тэхену показалось, что он зацепил ее за живое. Ему думалось, что мать теперь не сможет отыскать покой до момента, пока не изольет все то, что у нее на душе. Он скользнул глазами по настенным часам, которые отстукивали секунды, и понял, что пора выходить. Запив полный рот печенья остатками какао, Тэхен оставил на щеке матери скорый поцелуй и выбежал в прихожую.       – Опять ты торопишься, – закинув полотенце на плечо, мисс Ким с едва различимым недовольством последовала за сыном, – Тэхен-и, тебе нужно постараться взять себя в руки и начать вставать раньше. Сейчас вот я тебя бужу, а когда один жить будешь? Что тогда?       Тэхен знал, что мать как никто иной беспокоится о нем, однако разве он мог сказать, почему ей приходится будить его?       – Когда буду жить один, то найму себе кучу прислуги и вообще перестану пользоваться будильником, – в его голосе заскользила тень улыбки. В ответ он услышал короткий смешок и тихое «ну, фантазер».       Тэхен сунул ноги в зимние ботинки, накинул шарф на шею и взял с вешалки куртку. Потянувшись к оставленному у порога рюкзаку и закинув тот на плечо, он надавил на дверную ручку и шагнул за порог:       – Все, мам, опаздываю, – Тэхен на ходу застегивал серебристые клепки на куртке, идя к лифту, – Я побежал. Буду поздно, хочу увидеться с Хосоком.       Семья Тэхена была полной. Пусть редко, но ему удавалось проводить вечера в компании двух родителей. Его отец был трудоголиком, а от того увидеть его за завтраком получалось лишь изредка. Чаще всего перед школой он виделся лишь с матерью, которая работала два через два операционной медсестрой.       Его дом находился в одном из спальных районов Тэгу, поэтому вся необходимая инфраструктура была в шаговой доступности. Та же дорога в школу лежала через пару дворов и сквер, не занимая больше пятнадцати минут.       Место учебы встретило его коридорами, которые были полны учеников, и утренним гулом, что отражался о стены и звонко бил по ушам. С одноклассниками у Тэхена были больше приятельские взаимоотношения: он не припомнил, чтобы был причиной для сплетен или жертвой всеобщего буллинга, но и тесных связей с теми, с кем он учился, тоже не имел.       Уроки один за другим сменяли друг друга. На одной из перемен староста сообщила, что сегодня их классный руководитель хочет провести внеплановую встречу касательно предстоящего выпуска. Кажется, каждому нужно будет подписать какие-то важные бумажки об экзаменах, которые им предстоит сдать в конце семестра.       Тэхен только лишь к концу последнего урока вспомнил о том, что не предупредил Хосока об изменении в расписании. Но лучше уж поздно, чем никогда, верно? Стараясь не привлекать к себе внимания, он вынул из кармана мобильный и открыл иконку мессенджера, пряча телефон под партой.

Кому: Хосок-хен

Ты сильно расстроишься, если я скажу, что после занятий у меня будет еще урок?

      Сообщение было отправлено. Тэхен знал, что Хосок если уж и расстроится, то вряд ли скажет об этом, однако легче от этого не становилось. Ему не нравилось подводить людей и особенно вот таким образом, когда от него самого ничего не зависело. Тэхен не успел зажать клавишу блокировки, как мобильник завибрировал, оповещая о пришедшем ответе.

От кого: Хосок-хен

Даже не думай об этом, все в порядке. И я уже на месте. Буду ждать тебя в холле на первом этаже

      Тэхен вздохнул.       «Все в порядке»       Хосок был из того типа людей, которые лучше придут раньше, но никогда не опоздают. От этой мысли обостренное чувство вины начало жечь сильнее.

Кому: Хосок-хен

Хорошо, там и встретимся. Извини, что так вышло

             Экран с лентой сообщений горел желтоватым светом, настроенным для комфорта глаз. Тэхен упрямо дожидался ответа, но время шло и единственное, что изменилось на странице мессенджера, это появление дополнительной галочки. Обе вспыхнули синим цветом – прочитано. Хосок оставил смску без ответа. Тэхен положил телефон на край парты экраном вниз и уперся взглядом в стену в ожидании конца последнего урока.       Они были знакомы уже несколько лет кряду. Тэхен видел Хосока человеком противоречивым. Казалось, что тот с какой-то невообразимой легкостью сочетает в себе все то, что в других выглядело бы странно. Хосок был прямолинейным, но эту черту Тэхен относил больше к положительным аспектам в своем друге. В нем объединялись тяга к бессмысленной болтовне и желание подолгу молчать, радость при виде собак и неприязнь ко всем прочим животным. Хосок был тем человеком, за которым Тэхен мог бы последовать на край света и отдать то последнее, что имел. Почему? Потому что он знал, что Хосок на его месте поступит так же.       Тэхен был младше его на пять с лишним лет, однако в общении это совершенно не ощущалось, степень их близости не была подвластна цифрам в паспорте. Хосок любил отдавать и с трудом принимал что-либо взамен. Это касалось и банальных жестов поддержки, и даже подарков к праздникам. Не то чтобы он никогда не нуждался в сочувствии и советах, нет. Как и любой другой живой человек Хосок хотел быть понятым и принятым, однако у него до сих пор не хватало смелости сказать об этом вслух, показать толику слабости. Тэхен явно видел это и ждал. Он не хотел давить, а потому просто был рядом, тем самым уже принимая Хосока таким, каким он и был: противоречивым.       Однако когда с чем-то непреодолимым сталкивался сам Тэхен, то старший каждый раз терпеливо выслушивал его и старался помогать, подставляя свое крепкое плечо.       Когда Тэхен вынырнул из своих мыслей, последний урок давно подошел к концу, и теперь весь класс сидел в ожидании учителя. Он снова вспомнил момент их первой встречи, когда Чонгук познакомил его с Хосоком. Тогда все произошло так нелепо, что теперь, по истечению стольких лет, знакомство казалось Тэхену смешным.       – Добрый день, – в залитый дневным светом класс вошел невысокого роста мужчина. На его переносице уместились очки с изящной оправой, а карие глаза за линзами оглядывали собравшихся в помещении юношей и девушек, – сегодня я не займу вас надолго. Мы подпишем пару документов, обсудим еще раз те экзамены, что вы сдаете, и разойдемся.       Он улыбнулся и сел, опустив на стол кипу бумаг, которые прежде держал, прижав к груди. Щелкнув ручкой, мужчина открыл классный журнал и стал вглядываться в строки.       – Что с Чонгуком? – он поднял взгляд на класс, чтобы еще раз оглядеть всех присутствующих, – не вижу его. Снова прогуливает?       От услышанного имени тело Тэхёна прошила мелкая дрожь.       Уже около недели ему удавалось жить спокойно: посещать школу и при этом не подвергаться всплескам внимания со стороны Чонгука. Несомненно, Тэхен был первым, кто замечал его отсутствие. И если раньше он мог сказать, что затяжные прогулы вызывали в нем тоску, то за последний месяц все перевернулось с ног на голову.       Прежде он всячески пытался влиять на Чонгука. Потом, когда к Тэхену пришло осознание, что периодические отсутствия стали чем-то обязательным в жизни его одноклассника, то он принял это и стал предлагать помощь с учебой. Тэхен выполнял за него письменные работы, брал его в качестве пары для совместного проекта, делая все в одиночку. Он был уверен, что Чонгук это ценит. Или ему лишь казалось?       Сейчас же все то нежное волнение за чужую успеваемость пусть и не сошло на нет, но точно было придавлено грузом вины и страха. Двоякие ощущения терзали сердце Тэхена уже пару недель кряду. Невыносимое чувство утраты соперничало с надеждой, страх и ненависть – с любовью. Тэхен лишь в последнее время привык изматывать себя самоанализом. В недавнем прошлом жизнь казалась ему сказкой, где его чувства взаимны.       Ему никогда не приходилось мучить себя вопросом о том, что он испытывает к Чонгуку. Тэхен знал, что любит его. И любит так, как об этой самой любви пишет Николас Спаркс, как об этом чувстве рассказывают в дешевых бульварных романах, как показывают в фильмах. И только сейчас ему казалось, что это были только лишь розовые очки, которые по всем канонам в одно мгновение разбились осколками внутрь.       Но с другой стороны? Почему все произошло так резко? Он помнил их совместное детство, то, как они вместе росли. Разве за столь долгое время Тэхен не смог в полной мере познакомиться с недостатками Чонгука, принять их, сняв тем самым розовые стекла? Все эти подводные камни заставляли Тэхена вспотыкаться, они мешали идти дальше, отбрасывая в размышлениях назад. Ему всегда казалось, что он упускает что-то, до чего ему никак не добраться. И это что-то извечно приводило его в тупик.       – Да, мистер Пак, его снова нет, – девушка по фамилии Чхве прервала поток мыслей в голове Тэхена, – он просил передать, что отсутствует по семейным обстоятельствам.       Пак Чимин занимал должность их классного руководителя, а также вел уроки химии дважды в неделю. Он жестом попросил вставшую девушку присесть и сделал соответствующую отметку в журнале об отсутствии одного из учеников. Сверившись с журналом и проверив присутствующих, Чимин приступил к раздаче файлов с документами.       Он вкрадчиво объяснял тонкости заполнения каждой из строк и даже показывал на заготовленных заранее дополнительных бланках. Тэхен бы и рад погрузиться в учебную рутину, но он снова и снова терял нить учительского монолога, от чего понять что-либо становилось все сложнее.       Конечно, Тэхен и сам осознавал, что Чонгук не ходит в школу, а от того его и нет на занятиях, но когда об этом напоминали другие, воспринималось это от чего-то совершенно иначе.       Тэхен ощутил, что его снова неспеша убивает многотонная усталость, припечатывая намертво к стулу. Появление навязчивого желания отменить встречу Тэхен воспринял как нечто очень ожидаемое. Кажется, в последнее время он все чаще и чаще стал заставлять себя делать то, чего он делать не хотел. Он был уверен, что если сейчас переступит через себя, приложит еще чуть больше усилий, то ему обязательно станет лучше.       Тэхен вздыхает, с усердием трет глаза и просит помощи у соседа по парте, мысленно делая заметку забежать за ноотропами. Кажется, способность концентрировать внимание начинает хромать.       Мистер Пак действительно не врал. Вскоре после постановки подписей на нескольких бумагах, они прощаются с учителем и покидают класс.       Тэхен помнил, что Хосок должен будет ждать его в холле на первом этаже. С одной стороны, он ощущал некоторое облегчение от того, что заставил ждать Хосока совсем недолго, а с другой… С другой стороны незажившие раны от встреч с Чонгуком все еще неистово ныли. Тэхен даже не мог понять, что в этой ситуации его беспокоит больше всего. Но он точно знал, что это все сильнее и сильнее размывает его связь с соулмейтом.       Какая боль из той, что он чувствует, действительно его, а какая фантомная, передающаяся от другого человека?       Во всей этой непростой ситуации Тэхен видел лишь одно решение – найти истинного и окунуться в чувства к правильному человеку.       – Привет! – Хосок как и всегда выглядел ярко и свежо. Он пошел навстречу и в пару шагов настиг Тэхена, заключив в приветственные объятия. Его друг умел источать свет одним своим присутствием.       – Привет, хен, – обняв в ответ, Тэхен вскоре отрывается от него и, поправив закинутый на правое плечо рюкзак, идет к выходу. Хосок остается на месте и вглядывается в гудящую толпу школьников у лестницы, ведущей на второй этаж.       – Мы еще кого-то ждем? – спрашивает Тэхен и останавливается на месте.       – Нет, просто…, – Хосок прокручивается на пятках и становится лицом к другу, – - у тебя что-то с настроением. Подумал, что это снова Чонгук. Но почему-то не вижу его. Обычно он всегда где-то рядом с тобой.       – Его нет уже около недели, – Тэхен прерывает Хосока практически на полуслове, – пойдем.       Они вместе выходят за ворота школы. Тэхен передает рюкзак Хосоку, к которому он уже потянул руки. Закинув нагруженную учебниками школьную сумку на плечо, он какое-то время молчит. Старательно прокручивая в голове то, что могло бы стать темой их беседы, Хосок с беспокойством оглядывает Тэхена:       – Ты недавно обновил цвет? – задает первый из вопросов, что посетил его голову, – Сейчас не так видны корни.       – Да, обновил. Скоро нужно будет докупить фиолетовый шампунь, тот уже почти закончился. Спасибо, что напомнил, – Тэхен же в свою очередь упрямо пытался выбраться из своей головы, цеплялся за нити повседневных тем, как утопающий хватается за брошенный ему спасательный круг.       Хосок уже не первый день был встревожен подавленным состоянием друга. Пусть он и знал первопричину такого поведения, но повлиять на это он никак не мог, а потому и ощущал себя абсолютно беспомощным. Пытаясь скрасить и притупить внутренние терзания Тэхена, он беззастенчиво пытался разбавить поток его мыслей:       – Я уже рассказывал, что не оставляю попыток научиться играть перебором? – он ловит на себе взгляд и замечает отрицательное покачивание головой, – Тогда, вот, рассказываю.       И он действительно рассказывает. Обо всей незначительной ерунде, что происходила с ним сегодня утром, вчера и еще неделю прежде. Он красочно говорит о том, как у него разварился рис и выкипел из турки кофе, о том, что его собака сгрызла кейс от наушников, и как сильно он был озадачен звонком из банка в прошлый четверг. Он рассказывает много, временами прыгая с темы на тему, смеясь и активно жестикулируя. В голове вспыхивают детальные картинки Хосока с гитарой, со стаканом лимонной воды или его умывающегося рано утром, чтобы выгулять недавно приобретенного щенка.       Вот он у синтезатора озадаченно ищет подходящую ноту, а после уже за рабочим столом наскоро пишет строки, удерживая музу. Он пробует наиграть, напеть, расстраивается, пробует снова, много курит, кашляет и занимается вещами, которые даже отдаленно не связаны с музыкой – ищет ускользнувшее вдохновение.       Так они доходят до кофейни.       Тэхен по привычке идет к столику у окна. Они всегда занимали именно эти места, когда назначали встречи втроем.       Втроем?       Его снова поглощает пучина прошлого, он будто бы погружается в бездну, на макушку давит толща морской воды и мысленно Тэхен снова в том дне, когда он стоит перед зеркалом во весь рост.       Его квартира все та же, на тумбочке лежат приготовленные заранее мобильник и ключи. Вот он повернется то одной стороной, то другой, то надвинет панаму на лоб сильнее, то и вовсе отогнет ее поля кверху. На каждое тэхеново «как тебе?» Чонгук, сидящий на корточках у двери, отвечает:       – Очень красиво, Тэхен, очень красиво, – брюнет терпеливо глядит на крутящегося у зеркала человека, подперев щеку кулаком. Он бросает взгляд на наручные часы и понимает, что в этот раз они тоже жутко опаздывают. Чонгук очень не любил это, но от того, будет ли Тэхен удовлетворен своим внешним видом, зависело настроение всех троих, а потому приходилось ждать.       – Ты постоянно так говоришь, – Тэхен цепляет на голову предыдущую панаму и придирчиво осматривает свое отражение.       Вскоре ключ дважды прокручивается в замочной скважине, и они выходят из квартиры.       Оба знали, что опаздывают. И оба об этом молчали, синхронно ускоряя шаг и совсем скоро переходя на бег. Никто не хотел в очередной раз подводить Хосока, заставляя его ждать слишком долго, однако каждый раз случалось что-то, что меняло их планы.       Чонгук с легкостью сносил физические нагрузки, однако для Тэхена любое усилие над своим телом становилась если уж не испытанием, но трудностью уж точно. Чонгук знал это и всегда брал его за руку, следя за тем, не отстает ли он. Они бежали под летним зноем, и встречный ветер обдувал их лица.       Хосок, что и выступил инициатором их встречи, так и не сказал, где вообще откопал эту кофейню и каким образом наткнулся на нее. Заведение пусть и находилось в центре города, но чтобы найти его пришлось бы изрядно потрудиться. Вход до жути незаметный, вывеска – тоже. С торца здания, вокруг – дворы жилых домов и развороченные временем дороги, отсутствие привычной брусчатки и ухоженных зеленых насаждений. Да и людей почти нет, у входной двери кофейни – придающие антураж два шезлонга и небольшой круглый столик на одной единственной ножке. Вывеска украшена гирляндой с крупными лампочками, которые в вечерние часы источали теплое желтое свечение. Внутри – небольшое помещение с несколькими столиками. По словам Хосока, здесь подавали самый вкусный том ям. И кофе. Чудесный раф с кедровыми орехами.       – Когда вы перестанете опаздывать? – Хосок старательно рисует на лице укор и выжидающе глядит то на часы на своем запястье, то на пару своих друзей, что до сих пор стояли в дверях. Он видит Тэхена, который выглядит так, словно только что сошел с обложки журнала, и ему все становится ясно. Хосок вздыхает, жестом приглашая обоих присесть рядом.       Чонгук занимает стул с обитой изумрудной тканью спинкой, Тэхен садится рядом с Хосоком на диван.       Тогда они часто виделись именно здесь. Много болтали и пили. Тэхен предпочитал кедровый раф, Хосок выбирал сидр, а Чонгук не был фанатом кофе, алкоголя избегал сознательно, потому и пил листовой чай.       В то время Хосок бредил покупкой электрогитары, Чонгук много рассказывал об отце, а Тэхен слушал. Ему нравилось подмечать детали и запоминать их. Когда его кофе заканчивался, он со дна чашки ложкой собирал орехи и ел их, продолжая вникать в суть диалога между ними. Пусть по большей части болтали именно Хосок и Чонгук, оставляя Тэхену роль наблюдателя, он никогда не ощущал себя лишним. Тэхен знал, что является неотъемлемой частью их небольшой компании.       В моменты, когда приходила его очередь рассказывать о чем-либо, он с увлечением брал эстафетную палочку и взахлеб говорил даже о несущественных вещах, о которых люди обычно и не запоминают. Но Тэхен запоминал и делился ими.       Пусть его жизнь никогда не была такой же насыщенной, как у его друзей, однако это не мешало ни одному из них говорить, что истории Тэхена не заслуживают внимания.       – Тэхен? – кажется, его зовут уже не в первый раз, – Ты будешь как обычно? Или хочешь что-нибудь еще в этот раз?       Тэхен фокусирует некогда рассеянный взгляд на лице Хосока перед собой и заторможено кивает, не слишком понимая, что от него хотят.       – Я говорю: ты что есть будешь? И будешь ли вообще? – Хосок клонит голову к плечу и ждет, давая тому время прийти в себя. Тэхен все чаще стал выпадать из реальности, поэтому ему не оставалось ничего, кроме как просто смириться с этим, проявить терпение и пытаться оказать посильную помощь.       Тэхен после недолгой заминки снова кивает и берет в руки принесенное официанткой меню. Взгляд сразу падает на блюда, что выбирал прежде Чонгук. Вот и молочный улун, и лимонный тарт, и поке.       – Я буду как обычно, – он откладывает меню, решив не терзать свои полторы нервные клетки, и достает из кармана мобильный.       – Переводить ничего не нужно, – увидев, как Тэхен снимает блокировку с экрана, Хосок продолжает, – сегодня я тебя угощаю.       Вскоре официантка приносит к столику заказ, ставя перед Тэхеном чашку с рафом и пасту.       – Теперь рассказывай ты, – Хосок по привычке сует в чашку Тэхена трубочку и открывает банку сидра, – Как твоя мама? Как отец? Твои дела как? Выглядишь совсем плохо. Я бы хотел поговорить с тобой об этом, если ты не против.       Тэхен берет из тканевого конверта многоразовые палочки и сует их в тарелку, пачкая в соусе.       – Мама в порядке, – прежде чем сказать, он делает первый глоток кофе, – утром с ней виделись. Знаешь, чем я завтракал?       Тэхен заискивающе улыбается, осознающий, что мамину еду любит не только он сам.       – И чем же? – Хосок переливает сидр из алюминиевой банки в принесенный бокал, склонив тот таким образом, чтобы образовывалось меньше пены, – твоя любимая овсянка? – он посмеивается, получая шуточный тычок в плечо.       Тэхен в ответ качает головой. Он совсем не любил каши.       – Мама испекла печенье, – старается интонационно выделить каждое из слов, – шоколадное. Кстати, я и тебе прихватил. Там в рюкзаке где-то будут лежать. Знаю, что ты тоже любишь.       Хосоку не нужно повторять дважды. Порывшись в школьной сумке, он вытаскивает печенье, завернутое в несколько слоев пергаментной бумаги.       – Передай спасибо своей маме, – Хосок улыбается и глядит в сторону Тэхена, отпивая из бокала, – и тебе спасибо.       – Да не стоит, – тот отмахивается, покачивая палочками перед собой, – вот с отцом я никак не могу пересечься. То у него работа, то я занят, – Тэхен был открытой книгой, от чего эмоции его можно с легкостью прочесть по быстро сменяющейся мимике. Он был в некоторой степени расстроен, что давно не может увидеться с родителем, но одновременно с этим осознавал, что количество встреч было неподвластно ни его отцу, ни ему самому.       – Но я стараюсь не расстраиваться из-за этого слишком сильно, – продолжает он и подцепляет палочками креветку, рассматривая ту в свете фиолетовой лампы, – я уверен, что у него и без меня забот хватает. Проводить столько времени на работе не каждый сможет. Папа сильно устает, поэтому мне очень его жаль.       У Тэхена чертовски хорошо был развит эмоциональный интеллект, а от того он редко винил кого-то всерьез. Он всегда старался найти причину, чтобы лучше понять человека, однако не всегда это было уместно.       – Я вот послушал все то, что ты мне сегодня рассказывал. Переварил, – Тэхен снова делает глоток из своей чашки и с прищуром вглядывается в лицо напротив, – Но я не услышал самого главного. Что с врачом? Ты ходил к нему?       – Да, да, ходил, – было видно, что Хосок не слишком уж заинтересован развитием этой темы, однако высказаться хоть кому-то было бы для него облегчением.       – И как? – лицо Тэхена озаряется и тревогой, и надеждой одновременно, – Что он сказал?       – Ничего? – губы Хосока кривятся в грустной улыбке, пока глаза его изучают пузырьки в бокале перед собой, – он ничего не сказал, Тэхен. Иногда мне кажется, что мне ничего нового уже и не скажут.       Хосок со вздохом закрывает лицо ладонями и растирает глаза, откидываясь на спинку стула. Эта тема была самой болезненной, самой неприятной. Однако молчать о том, о чем болит душа, временами было невыносимо. И как же он был благодарен Тэхену за возможность излить свою тревогу и хотя бы на пару минут оказаться вновь маленьким и слабым.       – Просто нужно было думать головой и не пить тогда таблетки, – он вновь берет в руку бокал и делает несколько глотков друг за другом, – Сам виноват, сам разгребаю. Ничего нового, Тэхен.       – Хен, не говори так. Уверен, что еще не все потеряно. Если эти врачи ничего сказать не могут, значит, скажут другие. Если не скажут другие, значит, все они – плохие врачи. Вот подожди еще немного, я скоро поступлю в университет, отучусь и найду лекарство для тебя, – Тэхен накрывает своей ладонью чужую и сжимает ее крепче, стараясь поддержать. Хосок не так часто делится чем-то, а потому Тэхен хотел бы отплатить ему за всю заботу, поддерживая в ответ.       Взгляд Хосока смягчается, и он вновь много шутит, вновь становится тем человеком, которым его привыкли видеть люди вокруг.       Он ведь жизнерадостный, яркий, сияющий блеском успеха.       Иногда ему кажется, что не выпей он пару лет назад ту таблетку SplitPill, то он бы и был таким.       Тэхен наконец-то расслабляется и болтает с Хосоком еще пару часов кряду. На смену опустевшей посуде за их столиком появляются новые наполненные чашки. Они говорят о прочитанных на досуге книгах и о просмотренных фильмах. Хосок делится планами о грядущих квартирниках и зовет его быть зрителем. Тэхен в свою очередь делит тревогу об предстоящих выпускных экзаменах и поступлении.       Они расходятся домой, когда время на часах уже показывает за десять вечера. Тэхен понимает, что и сегодня не купит йогурты. Они идут вместе до развилки, после который каждый должен пойти в свою сторону: Тэхену направо, Хосоку налево.       Объятия на прощание, пожеланя доброй ночи, и вот уже Тэхен тянет руки к наушникам, включая музыку.       До дома отсюда не так уж и далеко: быстрым шагом Тэхен доходит за десять минут, никуда не спеша он идет пятнадцать. В этот раз он будет идти около получаса, садясь на каждую из встречающихся на пути скамеек.       В сумраке зимнего вечера поглощающее его одиночество отдает приказ вариться в достигающей кипения ностальгии. Его кожа горит и плавится, слезает, обнажая мясо и кости. Глаза слезятся. Он ясно помнит, что на этой лавке Чонгук учил его курить. А вот на следующей, которую видно лишь благодаря свету фонаря, – они решали, как проведут тэхенов день рождения.       Как же сильно Тэхен хотел бы освободиться от сковывающих его мук рефлексии. Голова его давно не пустовала. Лишь изредка ему удавалось заменить рвущие плоть мысли на те, что не доставляли неудобств. Заменить плохое хорошим, грустное – веселым, выместить из черепной коробки уксус и влить воду. Но все это так и не дарило ощущения пустоты, штиля, который был так притягателен. Он яростно желал покоя в своей голове.       Тэхен зажимает кнопку громкости. Он ждет, когда музыка станет настолько невыносимо оглушающей, что сможет задушить поток тревог. Однако мелодия в ушах не мессия и децибелы не хирургические скрепки, ноты не отыскать в аптеках, да и эффект плацебо был пущен по ветру в первую неделю истеричных самокопаний.       Тэхен садится на скамейку и ставит заигравшую песню на повтор. Теперь и впредь лишь воспоминания его негласный меморандум.

Daylight – David Kushner

      Перед глазами квартира Хосока. Небольшая двушка, которую он взял в ипотеку почти сразу после выпуска. Живя один, он не мог положиться ни на кого, кроме себя самого. Насколько Тэхен знал, связь с родителями он порвал рано, да и сепарировался от них тоже преждевременно.       События этого дня произошли не так уж и давно. Кажется, это было около месяца назад. Но сколько же всего успело произойти за это время.       Как все могло так измениться?       Тэхен под тяжестью вековой усталости закрыл ладонями осунувшееся лицо и вспомнил, что это тот день, когда он впервые попробовал соджу.       В некогда найденной Хосоком кофейне тогда прошла выставка какого-то малоизвестного фотографа. И вот после ее окончания было принято решение продолжить вечер в неформальной обстановке, заняв квартиру.       Тэхен брал рюмки из рук незнакомца, выпивал и растворялся меж незнакомых тел. От первого выпитого шота он морщился и кашлял, однако на его юном лице сияла безмятежная улыбка.       Вторая стопка неприятно обожгла горло.       – Когда глотаешь, задерживай дыхание и пей все сразу, в один глоток, – советовал тот, из чьих рук он и принимал алкоголь.       Тэхен заторможено кивает и ощущает разливающуюся по телу слабость. Каждая из клеток его тела становилась приятно тяжелее. Выпивая третью, он замечает Чонгука, стоящего чуть поодаль. Не проходит и минуты, как Тэхена берут под руку и отводят в сторону от гудящей толпы.       – На что ты смотришь? – Тэхен сначала замечает чужой блуждающий повсюду взгляд, а потом думает, что ему хочется нескончаемо болтать о всяких глупостях и совершенно не хочется молчать. Он чувствует себя свободным.       – Думаю, есть ли кто-то в комнате Хосока или нет, – Чонгук не до конца понимает степень опьянения Тэхена, потому решает уточнить, – Ты как себя чувствуешь?       А он и не слышит Чонгука. Тэхен уже выпил достаточно, чтобы погрузиться в пьяную истому, но не так много, чтобы испытывать геометрический ужас. Ему хочется разбежаться и взлететь, быть подхваченным встречным ветром и воспарить над охваченным ночью городом. Ему кажется, что сейчас он мог бы поселиться на крыше и провести всю жизнь, скитаясь под звездным небом. Он окрылен, теперь у него есть силы смеяться громче всех, быть самым умным, самым замечательным, самым лучшим. Он, наконец, может быть тем, кому все по плечу. Нет, по колено, по ступни. Он может оправдать все возлагающиеся на него надежды. У него есть силы любить весь мир. Любить и не бояться быть отвергнутым. И он любит.       – И я люблю, – Тэхен обнимает Чонгука за шею и растягивает губы в широкой улыбке, обнажая ряд белых зубов, – я люблю, Чонгук.       – Понял тебя, – пусть он и не получил прямой ответ на свой вопрос, однако он получил его другим способом. Чонгук приобнимает Тэхена за талию и понимает, что тот еще в состоянии удерживать себя на ногах самостоятельно.       – Может, ты все-таки выпьешь тоже? – Тэхен тянется рукой к чужим волосам и убирает одну из прядей ухо, – От одного раза разве может что-то произойти? Ты уже так долго пьешь эти таблетки, – он небрежно пропускает сквозь пальцы с антрацитовым отливом локоны.       – Нет, я не буду, – Чонгук качает головой и, придерживая Тэхена, медленно идет к комнате, – Мы оба не знаем, к чему это может привести.       – Ну, пожалуйста! Ну, Чонгук, – едва ли дело пошло в гору, и Тэхен уверенно делал шаги в нужном направлении, как он резок оседает на пол и обхватывает руками дверной проем, – иначе я никуда не пойду.       Чонгук вздыхает. Вздыхает и смотрит на концентрат упрямства перед собой. Но сдается он довольно быстро и берет оставленную позади бутылку соджу, делая несколько крупных глотков. Горло неприятно обожгло давно забытым вкусом спирта.       Тэхен говорил, что от одного раза ничего не будет? Он ошибся. От одного раза было. И Тэхен помнил, черт возьми, слишком хорошо помнил, что именно было от этого раза. Он соскребает себя со скамейки и движется дальше, глядя на освещенный фонарями заснеженный тротуар. Он одновременно мечтал и навсегда забыть, и вечно помнить, и вновь оказаться в том вечере.       Тэхен бредет к очередной скамейке. Подобно утопленнику, он опускается на лавку наглухо опустошенный. Кинолента памяти – камень, намертво приросший к груди и теперь утягивающий его на дно. Плечи Тэхена дрожат, и лицо пачкается слезами. Может ли кто-то другой взнести этот крест на Голгофу? Он согласен быть распятым, но влачить горечь отчаяния ему не под силу.       Чонгук после исполнения желания Тэхена все же доводит его до комнаты и прикрывает ее. Хосок очень ценил личное пространство, а потому, наверное, и поставил запрет на посещение его комнаты в этот вечер. Чонгук хотел надеяться, что их с Тэхеном это правило не коснется.       – Зачем ты выпил? – прикрыв за собой дверь, Чонгук оборачиватеся и находит Тэхена сидящим впритык к напольному зеркалу. Тэхен с упоением смотрит на свое отражение и молчит, игнорируя Чонгука.       – Какой же я красивый, Чонгук, – его слова звучат так тихо, что если бы они не были ограждены стенами комнаты, то музыка, разносящаяся по кубометрам квартиры, обязательно бы заглушила голос Тэхена, – Посмотри, Чонгук, посмотри.       Тэхен и до этого не считал себя обделенным красотой, однако промилле в его крови обострили страсть к собственному лицу и телу. Пусть Чонгук и выпил до этого тоже, однако это было для него не впервые. Он сделал лишь пару глотков, от того его голова была холодна.       Он подходит к Тэхену и присаживается рядом, складывая ноги перед собой. Чонгук тоже глядит на отраженного в зеркале блондина.       – Да, ты прав. Очень красивый, – Тэхен ни тогда, ни сейчас, спустя столько времени, никак не мог понять, соглашался с ним Чонгук, чтобы просто согласиться или считал так в действительности, – Сияешь ярче всех.       Тэхен прерывает созерцание самого себя и переводит взгляд на Чонгука, подползая к тому ближе. Он усаживается с ним почти вплотную. Ладони стали влажными.       – Ты не врешь?       – Разве я могу тебе лгать? – на лице Тэхена замирает сложное выражение, – К тому же, я часто говорю тебе об этом, разве нет?       Тэхен мысленно соглашается с ним и замолкает на пару минут, облокотившись спиной к двери. Чонгук подумал, что он уснул и раздумывал уже перенести его на постель, как младший внезапно заговорил:       – Тогда ты щенок, – его глаза преодолевают темноту комнаты и устремляются в чужие.       – Щенок? – Чонгук не видит связи, не понимает, что творится в его голове, а от того уточняет снова, – почему это?       Он видит перед собой Тэхена. У него все те же брови и осветленные волосы, россыпь родинок и горечь кожи, однако он впервые встречает перед собой Тэхена такого. Открытого, совершенно нового, другого. Незнакомого.       – Знаешь, какая самая яркая звезда на небе? – Тэхен замолкает на мгновение, ожидая ответа, но видит лишь отрицательные покачивания головой, а от того продолжает, – Сириус. Это самая яркая звезда. И она входит в состав Большого пса. Понимаешь?       – Пока что понимаю.       – Это хорошо, очень хорошо, – Тэхен остается удовлетворен своим навыком доносить информацию, а от того расплывается в довольной улыбке, – Если я сияю ярче всех, то я Сириус. Получается, созвездие Большого пса мое. Тебе остается Маленький пес, – он делает паузу, рассчитывая, что Чонгук и сам сможет додуматься, однако тот молчит, от чего Тэхену приходится продолжить, – Поэтому ты щенок.       – Значит, я щенок, а ты Сириус, верно? – уточняет Чонгук.       – Да, ты щенок, а я Сириус, – Тэхен утвердительно кивает.       Глядя на человека перед собой, он задумывается лишь о том, что все это чушь. Все лживая ерунда, что пишут о влюбленности в книгах. Сейчас его взгляд устремлен на того, в чувствах к кому он тонет годы и все никак не пойдет ко дну, подхватываемый волнами надежды. Тэхен не ощущает и бабочек в животе, и взрывов сверхновых тоже не наблюдает.       Прекращает поток его мыслей касание чонгуковых губ к его. До крайности удивленный, ошарашенный, сейчас Тэхен не понимал ни его мотивов, ни… да он даже лицо его мог разглядеть перед собой с трудом. Тело в одно мгновение оплавили свинцом, от чего каждая из клеток стала едва ли способной к подъему. Тэхен потянулся за чужими губами, разделяя поцелуй.       В голове теперь абсолютная пустота, а так хочется заполнить этот вакуум тем, что сейчас творится в мыслях Чонгука.       Почему он это сделал?       Последнее, что Тэхен ощущает, это радость от осознания своей беспомощности перед разумом другого человека. Вдруг это знание ранило бы его так сильно, что никакие пилюли не смогли бы утолить его печаль?       Чонгук тянется и касается пальцами линии челюсти Тэхена, ведет рукой ниже и кзади, обхватывая шею. Казалось, что поцелуй был бесконечным, и Тэхен терял счет времени, каждая секунда растягивалась подобно часу.       Умел ли себе отказывать Тэхен? Нет, никогда не умел.       Он, подгоняемый алкоголем в крови, устремляется к Чонгуку ближе, жадно обхватывает ладонями лицо. Тэхена приобнимают за торс и тянут за собой вверх, заставляя встать. Его подхватывают под бедра и в следующее мгновение обрушают на кровать.       Тело Тэхена осыпали градом поцелуев, клеймили губами.       Свои пальцы скрещивать с чужими, плести касаниями ногтей кружева на коже; безмолвно кричать о любви на языке Луи Брайля, находя знаки шрифта в изгибах тел. Тэхен не понимал, как остался без одежды. Он лишь помнил, с каким остервенением стягивал ее с Чонгука. Ведь в ту ночь ему не нравился вид Чонгука: и рубашка была слишком (снять), и брюки уродского кроя (снять), и даже цвет белья был не таким (снять). Но вот тело под этой самой одеждой – тело было прекрасно. На него хотелось молиться.       Чонгук в его руках был то греческим божеством, то подневольным страждущим. В одно мгновение он нес Тэхену огонь и был Прометеем. В другое – был Данте и яростно рвал себе грудь, вынимая бьющееся сердце. А потом он позволял истезать свое тело – отгрызать клочья кожи и выжигать на них клятвы верности.       В другую секунду он обращался щенком, в чьих черных глазах искрилась вселенских масштабов преданность.       Тело Чонгука в преходящем свете уличного фонаря отливало медью, и его кожа блестела от пота. Тэхен самозабвенно гравировал образы Чонгука на изнанке век. Казалось, что суть его целую вечность была погребена под грудой таблеток, которые он принимал за обедом и ужином пять лет кряду.       Скольжения тел друг о друга и тихие вздохи заполнили пустоту меж четырех стен.       И первые тихие стоны, и покачивания на мятых простынях поглотил алкоголь. Они слились в одно целое, Чонгук старался унять дрожь в чужом теле касаниями своих губ к коже шеи, ключиц и лица. Вот он целует над бровью, в лоб, переходит к виску, обводит губами скулу и оставляет касание у уголка губ, неторопливо толкаясь в Тэхена. Немного после они меняют позу и вот под градом поцелуев оказываются уже лопатки и выпирающие косточки позвонков. Чонгук льнул к юноше под собой, стараясь всем своим естеством проникнуть в него.       – Ты плачешь? – слезы были прохладными, они в хаотичном порядке окропили спину Тэхена.       Знал ли сам Чонгук причину своих слез? Тэхен в тот вечер не знал тоже. Не узнал и после, и на следующий день, через месяц тоже. Как показалось Тэхену, этот вопрос попал туда, куда не хотел заглядывать даже сам Чонгук.       Тэхен уложил голову набок и протянул руку назад. Его пальцы тут же переплелись с чонгуковыми. Сердце Тэхена заполнилось надеждой. Он знал, что теперь и впредь все станет гораздо лучше. Его чувства взаимны, а от того он без меры счастлив. Ему до муки хорошо. Чонгук принял его исповедь.       – Сильнее, – он просил – Чонгук подстраивался, делая движения ритмичнее.       Он сделал все за Тэхена. Помог ему закончить и закончил сам, излившись на поясницу. Обтерев его салфетками и укрыв съехавшим на пол пледом, Чонгук вскоре лег рядом с ним.       В ту ночь им было о чем помолчать. Но тишина была недолгой.       – Расскажи что-нибудь, – Тэхен никогда не умел долго держать язык за зубами.       – Что-нибудь? – Чонгуку никогда не нравился этот вопрос, но он всегда отвечал на него, – почему я не знал, что ты любишь звезды?       Без задней мысли он решает поддержать нейтральную тему, которую задал Чонгук. Тэхен не видел смысла рассуждать о произошедшем. Разве причина была не очевидна? Взаимные чувства, алкоголь и подходящая атмосфера наконец-то подвели итоговую черту. Тэхен был счастлив, и это чувство наполнило его до краев.       – А ты разве спрашивал? – Тэхен рассмеялся и стянул с себя плед, прижавшись своим обнаженным телом к чужому, – мне нравится смотреть на них. На самом деле, я бы хотел делать это намного чаще, но у меня нет такой возможности. В городе небо сильно загрязнено светом, а ехать куда-то ночью не слишком хочется. Поэтому, наверное, я и не говорил о том, что люблю их. Обсуждать-то по сути нечего.       – Вот как, – Чонгук приобнял его за плечи и прижал к себе чуть сильнее, касаясь подбородком осветленной макушки.       Они вновь замолчали. Тэхен наслаждался долгожданной близостью, Чонгук думал о чем-то своем. Комнату наполняла темнота, за окном шел первый снег, различимый лишь в свете фонаря. На улице совсем недавно стало холодать, зима вот-вот окутает город, страницы календаря показывали ноябрь. Спустя время Чонгук заговорил снова:       – Тэхен, а что, если спустя тысячу и одно перерождение везение бы отвернулось от тебя, заточив душу на грядущую жизнь не в человеческом теле?       Руки Чонгука гладили обнаженные бока Тэхена, и оба они смотрели на падающие за окном хлопья снега.       – А что, если звездная пыль, закрученная космическим ветром в вихры волос, не была бы наделена жизнью и вовсе? – Чонгук продолжал разбавлять мрак комнаты мыслями о звездах и космосе, которые были любимы Тэхеном, но недосягаемы. Созвездия нельзя было разглядеть на грязном небе, в комнате их тоже не отыскать, но Чонгуку удалось найти их в изгибах тела, что он держал в своих руках.       – Мы бы встретились вновь все равно, Тэхен, – дыхание слушающего сбилось, но он продолжал внимать вкрадчивому голосу, боясь потревожить поток мыслей. Это ведь и называется муза?       – Будь ты краснокнижным ландышем или морозным узором на январском льду, я бы одинаково извечно трепетал перед тобой, – возможно, Тэхен сейчас слышал намного больше, чем просто признание, однако понять этого так и не смог. Он бредил ненавистной Чонгуку конкретикой, а потому самозабвенно ждал лишь трех слов, упуская суть, позволяя ей течь сквозь пальцы.       – Ты на четверть состоишь из жара золотых точек на детских рисунках, – Чонгук делает паузу, стараясь интонационно выделить некоторые из фраз, – тех самых огненных шаров в необъятном вакууме космоса.       Тэхен лишь понял, что его сравнили со звездами. Причем тут дети?       – Часть тебя родственна с хвостами рубиновых комет, что вьются и распадаются на сотни тысяч искр, обжигают кончики пальцев. И ровно половину себя ты делишь с самой вселенной, въевшуюся в кожу созвездиями, а в глаза – терракотовым блеском Сатурна, – Тэхен ощущал себя и самым глупым, и самым счастливым человеком на всем белом свете. Да, наверное, так и есть. Он без меры глуп и до безумия счастлив.       – Если бы ты переродился утренней зарей, напрасно погибающей и возрождающейся день за днем, или морским бризом, ласкающим кроны аметистовых волн, то я был бы жаворонком и любил бы море, – Чонгук тянет к макушке Тэхена вторую свободную руку и погружается пальцами в волосы.       – И знаешь, Тэхен, если между нашими жизнями… той, что была, и той, что есть сейчас, было время оглушающей тишины, – он делает паузу вновь, – мне кажется, что, – по дрожащему голосу было понятно, что эти слова давались Чонгуку особенно тяжело, однако он продолжал, – мне кажется, что мы были пылью одной звезды, Тэхен.       В ту ночь он молчал недолго. Гораздо дольше он молчал сейчас, сидя в одиночестве на этой чертовой скамейке. Холод кусал его щеки и уговаривал сильнее кутаться в шарф, но Тэхен был упрям и обессилен. Теперь у него не осталось даже слез.       Тогда Тэхен не сразу понял то, о чем ему сказал Чонгук. И хотя он уже начал трезветь, но все равно не смог увидеть сути за грудой красивых оборотов даже после пары минут молчаливого осмысления. Ему пришлось просить помощи у Чонгука. Что же он тогда сказал ему? Кажется, он начал так:       – Хорошо, я сейчас проговорю основные моменты, а ты постарайся собрать мысли в кучу, – и Тэхен согласился.       – Не уверен насчет тебя, но мне очень близок буддизм. Изначально я отсылаюсь на него, а потому и говорю про перерождение, – Чонгук отмечает, что в комнате стало прохладнее, а потому вновь накрывает Тэхена пледом, – В буддизме земная жизнь сопровождается страданиями за неверно прожитое прежнее воплощение. И у тебя, и у меня, Тэхен, есть то, через что мы должны пройти. И этот спектр трудностей мы будем проживать ровно до того момента пока в одном из перерождений не сделаем правильный выбор, оставив мирские удовольствия и блага. Соответственно, мы будем перерождаться и менять облики столько раз, сколько будет необходимо для того, чтобы наконец выйти из колеса сансары. Ты же знаешь, что это такое?       Получив в ответ кивок, Чонгук продолжил.       – Я веду к тому, что у нас с тобой нет и шанса выйти из цикла перерождений. Связь между людьми пусть и греховная, порочащая тело и душу низменными желаниями, однако настолько сильная, что в каждой последующей жизни наши естества все равно тянутся друг к другу, отвергая пути праведников. Мы выбираем вновь и вновь кататься по колесу сансары. Пока что понятно?       Тэхен в ответ утвердительно мычит, соглашаясь. Он ловит в своих волосах ладонь Чонгука и тянет ее к себе, сплетая пальцы.       – Говоря про звездную пыль и космический ветер, я имею в виду, что пусть где-то сверх нашего понимания твое, Тэхен, существо и начало формироваться как нечто человеческое – я говорил о волосах, однако вероятность рождения тебя живым все также сомнительна и размыта. Спросишь меня, почему я тогда сказал, что мы все равно встретимся вновь? – Чонгук вздыхает, подбирая правильные слова для объяснения всего того винегрета, что он успел наговорить и уже пожалел, – Я мог бы случайно увидеть твое имя на надгробной плите, если бы ты был мертворожденным ребенком. Или я мог бы быть врачом, принимающим тебя в этот мир или так и не услышавшим твоего первого крика братом. Надеюсь, ты держишь в голове мои слова о том, что связь между людьми не всегда лишена греха.       Тэхену даже разъяснения Чонгука казались до безумия возвышенными. Если бы он умел бороться со смущением, тогда бы обязательно заполнял паузы Чонгука своими репликами. Однако сейчас он мог только смиренно молчать.       – Или, знаешь, я был бы кем угодно другим, если бы твое оформление в живого человека прошло удачно. Понимаешь, если не в этой реальности, так в следующей уж точно я бы смог коснуться тебя живого.       В голове Тэхена пазл пусть и медленно, но все же складывался в общую картину.       – Когда сравнивал тебя с ландышем, то имей в виду, что это редкий красивый цветок, занесенный в красную книгу. Он вызывает восхищение априори, любой был бы рад его увидеть или почувствовать его аромат. А вот узоры на льду, наоборот, обыденны. Их можно отыскать даже на покрытом инеем окне. Но я ставлю между ними знак равенства, Тэхен, и говорю, что каким бы ты ни был, но ты – это ты. И я бы восхищался тобой в каждом из твоих амплуа, – Чонгук посмеивается и искренне надеется, что не выходит за рамки обсуждаемого, чем мог бы только сильнее запутать Тэхена.       – Про точки на рисунках…, – он переходит к следующей фразе, – в тебе есть то, что непрерывно источает свет, но ты так упорно это прячешь, Тэхен, даже от самого себя. Я упомянул вакуум космоса как метафору для твоего внутреннего мира. Он также необъятен, неосязаем и непонятен для тебя самого. От того ты и обладаешь красотой дьявола, Тэхен. Красотой, что способна свернуть горы и повернуть реки вспять, но не замечаешь этого. Или не хочешь видеть. Этого, честно говоря, я пока что и сам в тебе не понял, – Чонгук понимает, что его монолог слишком уж затянулся, а потому решает спросить, – Ты не устал меня слушать?       – Мне все очень нравится, Чонгук. Продолжай, пожалуйста, – и он продолжал.       – В любом случае, посторонние люди видят в тебе хорошего гораздо больше, чем видишь ты в себе сам. И для этого у тебя есть я. Я помогу тебе отыскать все звезды внутри. И все эти звезды будут разные. Они могут быть разляпистыми и даже неаккуратными, однако все твои и все сияют ярче тысячи солнц.       – А еще у людей есть аура. У каждого она своя, наверное. Этого я не знаю, не углублялся, однако твоя точно красная, – Чонгук подносит к губам их переплетенные ладони и оставляет на тыльной стороне тэхеновой руки поцелуй, – она таит в себе силу воли, масштаб внутренней энергии, источает пламя, что сочится из тебя искрами, а от того и касаться тебя больно. Не знаешь, когда обожжешься.       – А созвездия в тебе – это россыпи родинок, терракотовый блеск – это глаза, поскольку Сатурн является коричневой планетой, – от болтовни у Чонгука пересохло в горле, однако ему было радостно от того, что его объяснение подходит к концу, – про зарю и бриз и говорить особо нечего. Будь ты не человеком, а мгновением, когда первые лучи солнца окрашивают небо, я бы стал жаворонком. Такие люди рано встают, ты помнишь? – Тэхен соглашается, он и правда помнит, – А чтобы быть с тобой, переродившимся в амплуа морского ветра, я бы полюбил море. Я специально использовал именно это, поскольку в этой жизни мне не нравятся ни ранние подъемы, ни море.       – Что насчет последней фразы? Ты понял ее или мне стоит объяснить тоже? – Чонгук очень надеялся избавить себя от потенциальной возможности произносить те слова вновь, а потому рассчитывал на инициативу Тэхена.       – Будто бы искры одного пламени, верно?       Чонгук вкладывал в это более глубокий смысл, однако то, что было сказано Тэхеном, его устраивало тоже. Лезть в это глубже ему не хотелось, а потому он лишь произнес:       – Да, верно.       Тэхен мнил себя Сизифом, обреченным извечно толкать в гору камень. Только он оказывался близок к вершине, все его вымученные истины разбивались вдребезги.       Валун катится вниз, и Тэхену приходится начинать все сначала.