Жаркий День в Стар Парке

**Глава 4: Первобытный Гнев и Крушение Миров** Жара, нависшая над Бравевиллем, не коснулась горных склонов, окаймляющих город. Здесь, на высоте, витал пронизывающий нордический ветер, несущий с собой запах хвои, влажного камня и вечных снегов. Именно здесь чувствовал себя дома **Бо**. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой пшеницы, заплетенными в строгие скандинавские косы, и глазами холодного, как горное озеро, голубого оттенка. Он двигался по тропе бесшумно, несмотря на массивные охотничьи ботинки и прочную, подбитую мехом куртку. Его мощный, тисовый лук был наготове, тетива слегка натянута, стрела с тяжелым охотничьим наконечником лежала на полке. Бо дышал ровно, глубоко, впитывая чистый, холодный воздух. Он был охотником. Искателем. Его мир был прост и понятен: сила, выносливость, уважение к дикой природе и ее законам. И красота – дикая, необузданная, как горные потоки, или утонченная, как изгиб шеи оленя. Женская красота была для него отдельным, восхитительным видом искусства, к которому он относился с почтительным вожделением истинного гетеросексуала. Слухи привели его сюда. Странные следы у окраин города. Нападения на скот. Что-то большое, сильное, невероятно агрессивное. Говорили о мутанте. Новом виде. Для Бо это был вызов. Возможность проверить себя, свои навыки, возможно, добыть уникальный трофей. Тропы, оставленные неведомым зверем, были странными – не звериными отпечатками, а скорее тяжелыми, волочащимися следами, местами прерывающимися, будто существо передвигалось рывками. Они привели его к покосившемуся, полуразрушенному зданию старого лесного склада, затерянного среди вековых сосен. Деревянные стены прогнили, крыша провалилась местами, окна зияли черными дырами. Воздух вокруг был пропитан запахом плесени, гнилой древесины и… чего-то мертвого, приторно-сладкого. Бо замедлил шаг, инстинкты насторожились. Тишина. Слишком глубокая. Даже ветер стих у этого проклятого места. Он бесшумно подкрался к зияющему дверному проему, лишенному двери. Внутри царил полумрак, разбавленный лунным светом, пробивавшимся сквозь дыры в крыше. Склад был завален сгнившими ящиками, обломками стеллажей, покрытыми толстым слоем пыли и паутины. И там, в центре этого хаоса, сидела фигура. Не зверь. Человек? Но что-то было не так. Огромная, искривленная, будто сломанная марионетка. Бледная кожа в грязи и подтеках. Лохмотья одежды. **Фрэнк.** Зомби. Мелькающее на окраинах городское привидение. Бо знал о нем понаслышке – жалкое, безобидное существо, бродящее по свалкам. Но сейчас… Сейчас он сидел на корточках, сгорбившись, его массивные плечи тряслись от беззвучных рыданий. В его огромных, неуклюжих руках, с нежностью, невероятной для такой формы, он держал предмет. Старую куклу. Платьице истерзано, один глаз выбит, волосы спутаны и вырваны. Он гладил куклу по оторванной голове, издавая тихие, хриплые звуки, похожие на скуление раненого зверя. Напоминала ли она ему Эмз? Или это был последний осколок его человеческого прошлого, утраченного и забытого? Бо замер. Угроза. Инстинкт охотника сработал мгновенно. Вид этого монстра, его размеры, его непонятная скорбь, излучавшая опасную нестабильность – все это кричало об опасности. Его гетеросексуальность содрогнулась от отвращения при виде существа, но охотник взял верх. Беззвучно, с выверенными движениями, он натянул тетиву лука до уха. Твердая древесина упруго прогнулась. Он прицелился в массивную спину зомби. *Сердце. Или основание черепа.* Один точный выстрел – и угроза устранена. Под ногой хрустнула ветка. Не громко. Но в гробовой тишине склада звук прозвучал как взрыв. Фрэнк вздрогнул всем телом. Его тусклые, мутные глаза, полные тоски по кукле, метнулись к дверному проему. Он увидел силуэт с луком, направленным прямо на него. И в его помутневшем сознании, все еще пылающем от унижения, нанесенного Мортисом всего несколько часов назад, все еще пронзенном страхом за единственную ценность – куклу, вспыхнула искра. Не просто испуг. Дикая, первобытная **ярость**. *Атака! На него! На его место! На его куклу!* Споры Алли, попавшие в его систему ранее, словно подлили масла в огонь, исказив восприятие, усиливая агрессию до неконтролируемой силы. Фрэнк издал рев. Нечеловеческий. Полный боли, утраты и слепой, разрушительной ярости. Звук потряс стены склада, с потолка посыпалась пыль и щебень. Он вскочил с неожиданной для своих размеров скоростью, сметая все на пути. Бо успел выпустить стрелу – она с глухим стуком вонзилась Фрэнку в плечо, не остановив его, не замедлив ни на миг. Словно это был укус комара. Следующее, что почувствовал Бо – удар. Не кулаком. Целой стеной плоти и костей. Огромная рука Фрэнка швырнула его, как щепку, через все пространство склада. Он врезался в груду пустых ящиков, разнеся их в щепки. Его верный лук с треском сломался у него в руках. Прежде чем Бо смог вдохнуть, огромная тень накрыла его. Фрэнк обрушился на него всем своим весом, придавив к грязному, пыльному полу. Воздух вырвался из легких Бо с хрипом. Он почувствовал, как ребра скрипят под невероятной тяжестью. «Отстань, чудовище!» – зарычал Бо, отчаянно вырываясь. Он был силен, невероятно силен для человека. Его мышцы вздулись буграми, жилы на шее натянулись как канаты. Он бил кулаками по бокам Фрэнка, по лицу, но это было как бить по скале. Кожа зомби казалась дубленой кожей, а мышцы под ней – каменными глыбами. Его гетеросексуальность кричала внутри от омерзения, от непостижимости происходящего. *Мужчина! Мужчина на нем!* Отвращение смешивалось с паническим ужасом. «Не смей! Отвали!» Но Фрэнк был глух к словам. Им двигала только слепая ярость и смутный, животный инстинкт, кричавший: *Доминировать! Уничтожить угрозу! Наказать!* Его огромные руки, сильные как гидравлические прессы, схватили прочную зимнюю куртку Бо и рванули. Прочная ткань, рассчитанная на когти медведя, разошлась по швам с треском, как бумага. Еще рывок – и термобелье под ней порвалось. Холодный воздух склада ударил по обнаженной груди Бо. Фрэнк не церемонился, его движения были грубыми, примитивными, лишенными какой-либо логики, кроме ярости и потребности в разрядке. Швы на крепких охотничьих штанах разлетелись под его напором. Ужас и отвращение достигли пика. Бо стиснул зубы до хруста, пытаясь не кричать, не показать слабость. Он сжался, пытаясь защитить свою уязвимость, но Фрэнк был неумолим. Грубое, болезненное проникновение заставило Бо вскрикнуть – коротко, резко, как у раненого зверя. Боль была невыносимой, разрывающей. Это был не секс. Это был акт чистой животной агрессии, доминирования и вымещения всей накопленной боли, гнева и безысходности Фрэнка. Каждый толчок был ударом тарана, каждый жест – унижением. Бо зажмурился, сосредоточившись на боли, пытаясь отключиться от происходящего, уйти вглубь себя, в холод гор, в воспоминания о чистоте снегов. *Не чувствовать. Только выжить.* Но тело… его сильное, тренированное, гетеросексуальное тело… Адреналин, заливавший кровь, панический страх, невероятное напряжение всех мышц, грубая, неумолимая стимуляция внутри… Физиология предала его самым гнусным, непостижимым образом. Предательская эрекция. Стыдный, вымученный спазм оргазма, вырвавший стон – смесь боли, унижения и неконтролируемого физиологического спазма. Его тело выгнулось в судороге, предав его самого, его суть, его идентичность. Фрэнк, почувствовав это, издал победный, звериный рев, заглушающий все остальные звуки. Его ярость нашла выход, иссякла так же внезапно, как и вспыхнула, сменившись всепоглощающей, привычной пустотой. Он кончил глубоко внутри, с последним рычащим толчком, а затем просто… откатился. Встал тяжело, как подъемный кран. Его мутные глаза блуждали по складу, не видя Бо, не видя разрушений. Он наклонился, подобрал валявшуюся рядом куклу, бережно прижал ее к своей массивной груди. Потом развернулся и заковылял прочь, тяжело ступая по щепкам и пыли, исчезая в темноте лесной чащи. Его ярость угасла, оставив лишь пустоту и куклу. Бо лежал на спине среди обломков ящиков, в луже грязи, пыли, собственной спермы и крови от разбитых при падении скул и губ. Он не двигался. Дышал прерывисто, поверхностно. Холодный воздух обжигал его обнаженную кожу, но внутри горел ад стыда и непонимания. Он чувствовал боль – разлитую, всепоглощающую, физическую и душевную. Но сильнее всего горел вопрос: *Как?* Как его тело, его сильное, мужское, *гетеросексуальное* тело могло отреагировать на *это*? На насилие, на боль, на отвратительное существо? Это было крушением всего, на чем стоял его мир. Уверенность в себе, понимание собственной природы, уважение к своему телу – все рассыпалось в прах, как сломанный лук рядом. Он был осквернен. Сломан. Дрожь пробирала его, не только от холода, но и от шока, стыда и вселенского недоумения. Он лежал, уставившись в дырявую крышу, за которой виднелись холодные, безразличные звезды. Его горы звали. Туда, где можно было попытаться забыть. Заморозить этот кошмар в вечных льдах. Он собрал остатки сил, поднялся, игнорируя боль, подобрал обрывки своей одежды, не глядя на пятна, и, шатаясь, пошел прочь от проклятого места. В горы. В белизну. В небытие. Его тень, отбрасываемая луной, была согбенной, как у старика. **Переход: Пепел и Знак** Тухлый запах стоячей воды, мазута и ржавчины витал над заброшенными доками Бравевилля. Масляные разводы радужили на поверхности черной воды, отражая тусклый свет редких фонарей. **Мортис** шел по полуразрушенной набережной, его безупречный, темно-бордовый смокинг резко контрастировал с окружающей грязью. Его тонкие, бледные пальцы с длинными ногтями сжимали набалдашник трости – серебряную голову летучей мыши с рубиновыми глазами. Он брезгливо переступал через груды мусора, покрытые непонятной слизью, его лицо, вечно юное и прекрасное, искажалось гримасой презрения. Он направлялся к своему тайному складу в одном из дальних ангаров – несколько ящиков «особого» выдержанного вина требовали срочной перевозки в более надежное место после недавних неприятностей. Мысли о Фрэнке, о том жалком зрелище в оранжерее, вызывали лишь холодное отвращение. *Пародия на жизнь.* **Фрэнк** сидел на корточках у самой воды, у края прогнившего пирса. Его массивная спина была сгорблена. В руках он все еще сжимал куклу, но его тусклые глаза были устремлены не на нее. Он смотрел на ржавый дорожный знак «Тупик», воткнутый в вязкий ил у кромки воды. Знак был погнут, изрешечен пулями или осколками, краска облезла. Но он был *его*. Последняя связь с миром людей, с прошлым, которого он не помнил, но ощущал смутной, ноющей болью в несуществующем сердце. Знак что-то значил. Что-то важное. Может, место? Может, предупреждение? Он тупо гладил пальцем острый край погнутого металла. Мортис проходил мимо, не удостоив зомби даже взгляда. Его трость, точный и элегантный аксессуар, нечаянно чиркнула по основанию знака. Старая, прогнившая насквозь опора не выдержала даже этого легкого касания. Знак с жалобным, протяжным скрипом рухнул в черную, маслянистую воду, исчезнув с едва слышным всплеском, унося с собой последнюю частицу чего-то важного для Фрэнка. «Не мешай, жалкая пародия на жизнь,» – бросил Мортис через плечо, не останавливаясь и не глядя, как отмахиваются от надоедливой мухи. Его голос был холодным, как лед, и острым, как лезвие. Тишину доков разорвал рев. Не стон, не рык. **Рев.** Чистой, неконтролируемой ярости и невыразимой, леденящей горечи. Звук был таким мощным, что задрожали ржавые листы обшивки на ближайших ангарах. Мортис обернулся, его безупречные брови высоко поднялись в удивлении и… на миг, в его бессмертных глазах мелькнул настоящий **страх.** Фрэнк уже мчался на него. Не бежал. *Мчался.* Как разъяренный бык, сметающий все на пути, его огромное тело было клубком слепой ярости. «Как ты смеешь?!» – зашипел Мортис, поднимая трость, готовясь использовать вампирскую скорость и силу, чтобы уклониться или сокрушить. Но его аристократичная сила, его многовековое мастерство были *ничто* перед слепой, первобытной мощью разъяренного зомби, чья ярость подпитывалась только что потерянной последней связью с прошлым, спорами Алли, бурлящими в его системе, и адреналином боли. Фрэнк сбил его с ног одним ударом, даже не замедлившись. Трость Мортиса сломалась с хрустом. Следующий миг – Мортис был прижат спиной к холодной, покрытой слоем грязи и мазута кирпичной стене ангара. Гидравлические руки Фрэнка схватили его тонкие, но сильные вампирские запястья, пригвоздив их к стене над головой с такой силой, что кирпич треснул. Дорогой, безупречный бордовый смокинг порвался под когтями Фрэнка, как паутина. Мортис впервые за столетия почувствовал настоящий ужас и беспомощность. «Отпусти меня, тварь! Я растерзаю тебя! Я…» – его слова, его угрозы, его попытки использовать гипноз или вампирскую мощь захлебнулись. Фрэнк был глух ко всему. Им двигали ярость, боль утраты знака, горечь унижения от слов Мортиса, споры, усиливавшие все чувства до невыносимости, и адреналин. Он не видел в Мортисе древнего вампира – он видел причину своей боли, объект для вымещения всей накопленной злобы и отчаяния. Его движения были грубыми, лишенными смысла, кроме потребности разрушать и доминировать. Проникновение было жестоким, почти калечащим. Мортис вскрикнул от неожиданной, острой, унизительной боли. Он попытался вырваться, использовать свою нечеловеческую силу, но ярость Фрэнка была щитом, абсолютным и непробиваемым. Каждый толчок был ударом кувалды, каждое движение – плевком в лицо его достоинству. Мортис, Повелитель Теней, столпами которого были контроль, изящество и превосходство, был прижат к грязи, как последний раб. Его безупречная причесса растрепалась, лицо перекошено гримасой боли и невероятного унижения. И самое страшное – сквозь адскую боль и всепоглощающий стыд, волны принудительного, извращенного возбуждения начали пробегать по его древнему телу. Он шипел, вырывался, но его стоны становились глубже, предательски смешиваясь с хрипами ярости. Его бессмертное, утонченное тело отзывалось на грубую стимуляцию вопреки воле. Фрэнк кончил с громким, хриплым стоном, его ярость иссякла так же внезапно, как и вспыхнула, оставив лишь пустоту и усталость. Он отпустил запястья Мортиса. Дорогой вампир сполз по стене на грязный, маслянистый пол, его смокинг висел лохмотьями, открывая бледную кожу в синяках и ссадинах. Его лицо было искажено смесью нечеловеческой ярости, всепоглощающего стыда и… шока от собственной физиологической реакции. Фрэнк тяжело дышал, посмотрел на него тусклым, пустым взглядом, повернулся и заковылял прочь, в темноту доков, тяжело шаркая ногами. Его ярость утихла, сменившись привычной пустотой. Он уходил, неся в себе только усталость и смутное ощущение потери. Мортис остался лежать на холодном, грязном полу. Дрожь пробегала по его телу – не от холода, а от унижения, ярости и незнакомого, жгучего стыда. Он смотрел в черную воду, где исчез знак «Тупик», и где теперь отражались лишь рваные клочья его безупречного смокинга и его собственное, оскверненное отражение. Его пальцы впились в липкий пол, оставляя борозды в грязи. Ярость кипела в нем, холодная и убийственная. Но направлена она была не только на Фрэнка. Она была направлена на себя. На мир. На всю эту жалкую, грязную реальность, которая посмела так унизить его. В его бессмертных глазах, обычно полных надменности, теперь горел огонь немыслимой мести. Тишину доков нарушал только его прерывистый, шипящий звук, похожий на кипение яда. Рассвет был еще далек, а в душе Мортиса уже воцарилась вечная ночь ярости.