Непонятый Винсент

Тьма сгущалась, как смола, густая и липкая, заполняя каждый закоулок камеры, каждый межмышечный зазор внутри меня. Она вползала в разум, тянулась по костям, обволакивала хвост и рога, будто стараясь стереть даже слабый отблеск сознания. Где-то за стенами, как далёкое биение гигантского сердца, гудели машины. Их гул был мерным, бездушным, словно колыбельная, спетая железом. Эти механизмы не уставали никогда. Они поддерживали эту холодную пародию на жизнь в комплексе, что давно уже утратил всякое подобие человечности. Я сидел, кутаясь в тонкую больничную ночнушку. Её ткань была серой от бесконечных стирок и пахла чем-то кислым, медицинским. Она висела на мне, как сарафан, как последняя иллюзия того, что я ещё человек. Моя фиолетовая кожа лоснилась от пота, когти чуть царапали пол, хвост дёргался, предательски выдавая каждую вспышку страха. Рога пульсировали глухой болью, будто кто-то ввинчивал их глубже в череп. Металлические браслеты на запястьях вгрызались в кожу, оставляя багровые, опухшие борозды. Я ощущал, как холодный металл с каждым днём становится частью тела, как будто я и в самом деле родился с кандалами, а не обрел их здесь. Им казалось, что я — зверь. Ошибка. Грех. Они видели во мне угрозу, созданную своими руками, и сами же тряслись при каждом моем движении. Но зачем тогда эти сладкие речи? Зачем говорить «ты в безопасности», зачем нашёптывать успокаивающие фразы, когда их глаза кричат от ужаса? Я слышал дрожь в голосах. Я чувствовал запах их страха. Они старались гладить словами, но рука всегда тянулась к шокеру. Они могли улыбаться, но в эту же секунду готовили иглу с очередным химическим коктейлем, готовым выжечь мне остатки души. И вдруг — свет. Резкий, обжигающий, как удар хлыста. Он ворвался в клетку, врезался в череп, вырывая рык из горла. Я зажмурился так сильно, что на внутренней стороне век вспыхнули багровые молнии. Значит, снова опыты. Снова трубки, жужжание, холодная сталь на шее, шепот в ухо: «Дыши ровнее. Думай правильно». — Вставайте. Голос был мягок, как шёлк, но я слышал под ним лезвие. Я знал, что будет, если замешкаюсь. Ток. Если дернусь — игла. Если заплачу — новая дозировка. — М... можно... воды... — прохрипел я, но они даже не вздрогнули. Я не помнил, когда пил в последний раз. Часы? Дни? Может, месяцы? Время распалось, растеклось тёмным киселем, смешавшись с постоянным гулом машин. Белая комната. Белый свет, режущий, как стекло. Белые халаты, наклонённые надо мной, словно вороны над падалью. Белый потолок, белый пол. Белизна так густо обволакивала, что казалось — я растворяюсь, исчезаю, как меловая черта под дождём. А за стеной — плач. Детский, хриплый, надломленный. Чужой? Мой? Эхо старого сна? Он прокрадывался сквозь слои сознания, звал, тянул куда-то вниз, в место, где всё ещё билось что-то живое. Я цеплялся за этот звук, как утопающий за щепку дерева в чёрной воде. — Решайте. Голос был ровный, как метроном. Четыре плюс пять. Шесть плюс восемь. Задачки для первоклашек. Я помнил числа. Помнил, как складывать. Но пальцы дрожали, слова застревали в горле. Этот венец из проводов, впивающийся в виски, сжимал мысли, выжимал их, как грязную воду из тряпки. Зачем? Разве я плохо думал? Разве мои ответы не были точными? Они ничего не объясняли. Лишь переглядывались. И в вену под фиолетовой кожей снова вползала жидкость, холодная, как смерть. Тьма. Я проваливался, обнимая её, как последнего друга. Очнулся — снова в камере. Ночные браслеты впивались в запястья. На подносе — еда. Котлета? По виду. На вкус — мокрый пластик, пережёванный кем-то до меня. Рис, капуста — бумажная каша, расползавшаяся на языке. Питание напечатано. «Сбалансировано», как они любили повторять. Месяцы тянулись, как бесконечный, густой мрак. Иногда я верил, что они забыли обо мне. Что я уже тень. Но плач за стеной не исчезал. Он бился в черепе, стонал в груди. И в один день всё изменилось. Я услышал голос. Чистый. Детский. Но теперь — чёткий, как звон капли в безмолвной пещере. — Помоги мне... пожалуйста... Что-то внутри меня содрогнулось. Сердце, забытое, сплетённое химикатами, рванулось, как дикий зверь. Ноги подняли меня сами. Хвост хлестнул по полу, когти впились в металл двери. Я не мог сидеть. Я не мог оставить этот голос. Я должен был спасти. Когти снова и снова рвали металл, оставляя жалкие царапины. Грудь наполнилась электричеством, волосы поднялись, воздух треснул вокруг меня. И тогда — рык. Громовой, древний, чудовищный. Он вырвался из груди, ударил в стены, заставил комплекс задрожать. Волна энергии захлестнула, рванула дверь, раскалив металл, разметав искры. Дым. Треск. Разлетающиеся куски металла. Я вышел из камеры. Свободный. Пусть на минуту. Пусть на последний вдох. — Я иду... малыш... Выдохнул я, голос вибрировал, отдаваясь эхом в пустых коридорах. Шаги отзывались в груди, сливаясь с диким стуком сердца. Плач тянул меня, как нить, ведущая в самую сердцевину тьмы. И я шагнул туда, где ждал он. Где ждала моя единственная правда. И я ответил. Передо мной сидел мальчик, худой, с прозрачной кожей, через которую проступали бледные голубые вены. Он был прикован к креслу, и из его маленькой и дрожащей руки тянулась трубка, по которой стекала кровь — медленно, жадно, как если бы кто-то пил его душу глоток за глотком. Его лицо было знакомым, пугающе близким, словно отражение во сне. Его рога были меньше, мягче, будто только начали пробиваться сквозь кожу. Хвост дергался в судорогах, едва заметный, как росток в холодной земле. Он был... как я? Нет — он был моим братом. Моим продолжением. Моим зеркалом, созданным на том же столе, где когда-то пытались вырастить меня. Его глаза были закрыты, но я слышал его голос чётко, пронзительно, будто он звучал прямо у меня внутри: «Помоги мне… выпусти меня…» Учёные замерли. Их лица вытянулись, как у кукол с выцветшими масками. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами, словно впервые видели чудовище, которое они сами вырастили в своих стерильных лабораториях. Они дрожали. Они медлили. Их руки тянулись к шокерам, к ампулам с ядовито-жёлтым транквилизатором. Нет. Я не вернусь обратно в смоляную тьму камеры, не вернусь к трубкам и белым стенам, которые съедали меня по кусочку. Я зарычал. Рёв родился где-то глубоко в грудине, прокатился по рёбрам, как набат, вырвался наружу, сорвался в нечто нечеловеческое. Я почувствовал, как по коже побежали молнии, как электричество пронзает мышцы, горит на кончиках когтей, с треском вспыхивает в воздухе. Учёные закричали, схватившись за головы, их тела забились, рухнули на холодный пол, словно пустые оболочки, из которых вытекла последняя искра жизни. Я стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, словно вот-вот лопнет. Наконец-то. Наконец-то я хоть на миг почувствовал, что значу что-то большее, чем экспериментальная ошибка. Я подбежал к мальчику, колени подкашивались, руки, всё ещё стянутые металлическими браслетами, неловко цеплялись за пряжки и застёжки, царапали кожу, но я не мог остановиться. Мой хвост бился, срывая склянки и провода со столов, искры плясали по полу, воздух дрожал, как перед грозой. — Потерпи… — прохрипел я, даже не осознавая, что говорю вслух. Его голос снова ворвался в меня: «Быстрее… пожалуйста…» Но тут сирена разорвала пространство, как нож. Красный свет вспыхнул, заиграл по стенам бешеными пятнами. Гул усилился, по коридорам побежали тяжелые шаги. Они идут. У нас почти не осталось времени.