Искажённое

Ин Хо цепляется взглядом за растерянно стоящего в тускло-красном свете Ги Хуна и чувствует, как неумолимо расползаются в улыбке губы. Сгорбленная, худощавая фигура не двигается — видно только, как подрагивают его руки от сухого, рабского отчаяния. Это глупость. Возвращаться на Игры и ждать, что погрязшие в долгах люди, продрогшие от безразличия мира и огрубевшие от его выродков, примут твою речь во внимание. Пусть всё, о чем ты говоришь, благородно и праведно, но высокая нравственность всегда сменяется приземлённым голодом и жадностью. Низменные инстинкты ломают каждого — не система, которая лишь соответствует им, — и тогда приходит хаос, алчность, тщеславие… Ин Хо делает шаг вперед. Гладкий пол даёт подтверждение опоры, по нему получается бесшумно подкрасться к Игроку 456. Ладонь мягким, обнадёживающим жестом накрывает острое плечо и несильно сжимает. — У нас обязательно получится победить в следующий раз, — произносит Ин Хо и отмечает, что чужое тело даже не дрогнуло. Синтетическая, голубовато-зелёная кофта щекочет пальцы, своей тканью она едва ли скрывает угловатое, слишком тонкое для мужчины тело. Всего на мгновение, пока Ги Хун доверительно поднимает голову, а его губы расплываются в фальшивой, неверящей полуулыбке, Ин Хо думает, что это постыдно. Прожить пятьдесят лет, явить свету ребёнка и не попытаться сверкнуть перед миром, перед другими слабыми людьми крепкой фигурой, которую твоя конституция тела способна иметь. Все мягкие, поддерживающие рукопожатия, хрупкая талия, острые скулы, которые так отчаянно желают заполучить женщины, не красят мужчину, даже наоборот. Но момент развеивается. Ин Хо смотрит на себя, свои руки и поджарые ноги, чью очевидную силу невозможно спрятать спортивных штанах, и успокаивается. Это его не касается. Он крепок и мужествен, и в нём всё нерушимо правильно. На бледные, истерзанные зубами губы Ги Хуна падает туманно-красный свет, иронично окрашивает их в то, против чего идет их хозяин. Ги Хун заговаривает, не замечая изменений, тихо, старается скрыть печаль и горячую обиду, но его голос предательски неровен и слишком пресен, чтобы Ин Хо поверил в наигранный оптимизм. — Вы правы, Ён Иль. — Глаза начинают моргать чаще, и кажется, что Ги Хун готовится заплакать. Но он лишь глубоко вбирает воздух, сжимает кулаки, словно пытаясь отрезвить себя от нахлынувшего приступа разочарования, и продолжает говорить. — Идёмте, нужно отдохнуть перед завтрашним днём. Ги Хун всегда звучит так: трепетно, мягко, когда имеет дело с единомышленниками. Он изо всех сил пытается удержать на себе внимание, не спугнуть, потому что, Ин Хо уверен, в глубине души понимает, что его доброта, честность и достоинство в итоге оказываются ничем рядом с деньгами и возможностями, которые приобретаются благодаря им. Люди держатся за идею недолго, пока животы не начинают пухнуть от голода, а на горизонте не появляется лёгкая возможность заработать побольше. И с такими, как Ён Иль, Ги Хун окончательно теряет своё мужское начало, ведёт себя так, словно он не может за секунду свернуть другому человеку шею. А он способен, это Ин Хо знал точно. Они медленно бредут к своим местам. Незастеленные кровати встречают их холодным равнодушием и стерильностью, которая неизменно сохраняется вне зависимости от способа выбывания игрока. В общежитии идеально стирается кровь, сходит затхлый запах гниения; пот и иные биологические жидкости тоже не задерживаются в воздухе долго — всё настолько сырое, безразличное, дающее понять, что человек — тут лишь гость, ничем не отличающийся от других, кто был здесь до него. Матрас неслышно прогибается под Ги Хуном. Он сидит не двигаясь и будто бы даже не дышит. Его пустой, потерянный взгляд скорбит по корыстным людям, которых у него не получилось спасти и которые в скором времени присоединятся к тем, кто уже превратился в пепел. — Люди вскоре испугаются достаточно, чтобы покинуть это место, Ги Хун. — Ин Хо не спрашивает, просто присаживается рядом. Ему ничего не отвечают, а он не заговаривает вновь. Вместо этого смотрит на изящные руки, сплетённые в непонятный клубок из пальцев, и позволяет издевательской мысли проскользить. Они даже женственны. Ги Хун отстранённо кивает. Они вдвоём знают, что это не так. Позади уже две игры, два голосования, после которых можно было забрать деньги и покинуть место, сохранить себе жизнь. Но люди упорно остаются, ждут, пока количество игроков сократится настолько, чтобы число выигрыша покрыло их долги. Потом, конечно, они будут дрожать от страха, видя следующее испытание, умолять остановиться и стонать в агонии под теми, кто решился взять судьбу в свои руки. Ни от кого не стоит ждать сюрпризов — люди всегда одинаковые, с деньгами или без, после каждой игры. Ги Хун такой же, как и сотни других, попавших сюда. Он тоже алчен, просто его волнуют не миллиарды. Он выиграл, сохранил жизнь благородным способом и теперь отчего-то убеждён, что его жертвенность должны оценить все. Богачи — избалованные, безвольные уроды, которые наслаждаются страданиями других, заставляют следовать их правилам и убивают тех, кто не согласен с ними. Так говорит Ги Хун. Но он сам думает лишь о себе, о собственном подвиге и не желает видеть истинного положения дел. Для него все, выбравшие кружок, — безликие враги, идущие на поводу у денег. Он не углубляется в причины каждого, не пытается понять чужие мотивы, клеймя таких «нравственными калеками». Это ли не легкомыслие? Эгоизм? Ин Хо видит, как Ги Хун пытается забыть первый выбор Ён Иля в голосовании, как неумолимо нашёптывают его губы чужую историю каждый раз, когда одолевают горячие сомнения в искренности человека, некогда выбравшего остаться и оставить здесь сотни людей. Он чувствует, что мысли о погибшей жене, ждущей новую жизнь, порой нахлынывают на Ги Хуна, и тот в нетвёрдом, неуверенном сокрушении признаёт, что, может быть, Ён Илю действительно эти деньги нужны настолько, что он справедливо готов пожертвовать собой. Ради семьи, любви, расцветающей в утробе доброты — то, ради чего борется он сам. И это такое глупое лицемерие — оправдывать своих друзей и ненавидеть незнакомцев за один и тот же выбор, что Ин Хо может лишь повторять дежурные слова поддержки, чтобы не выдать себя. Свет выключают с глухим ударным звуком. Ин Хо поворачивает голову, лёжа на своей кровати, с тонким одеялом, натянутым до груди, ткани которого недостаточно, чтобы согреть, дать человеку чувство безопасности. Ги Хун с безразличием в движениях стягивает с ног замызганные слипоны и укладывается. Вокруг его округлой, цепляющей внимание задницы спортивные штаны многозначительно натягиваются, являя утончённую, исхудавшую фигуру такой, какая она есть. Без тайн, обманок и иллюзий. Игрок 456 действительно слаб. Не только своей идеалистической моралью, но и телом — с широкими бёдрами, тонкой талией, едва ли говорящими о мужском начале. Ин Хо кивает напоследок решившему вдруг повернуться в его сторону Ги Хуну и поднимает палец вверх. Детский, ничего не стоящий жест, от которого тот отчего-то расслабляется и позволяет себе прикрыть горящие от невыплаканных слёз глаза. — Бегите! Я найду другую команду. — Ги Хун хлопает по плечу своего лучшего друга и гонит его с беременной девушкой и молодым морпехом к свободной комнате. Обратный отсчёт разносится по разукрашенным стенам игрового зала, обухом бьёт по сознанию, проталкивается внутрь, в тело, к сердцу, где люди особенно уязвимы, и заставляет их в припадке припадать к каждому, кто в отчаянии проносится рядом, бросаться к дверям, судорожно дёргая ручку в надежде попасть внутрь. Ин Хо нужно дрожать, делать вид, что он, как и все остальные, стоит на пороге смерти, но он едва ли позволяет взгляду пробегаться по месиву быстрее, чем обычно, выискивая третьего человека. Ги Хун и его мнимое самопожертвование привлекают куда больше, чем сама игра и то незабываемое чувство, которое она дарит персоналу при её прохождении. Что Ги Хун ожидает от части своей команды, спасая её? Безукоризненное послушание? Однозначный выбор в сторону крестиков? Какую пользу он получит, если побегает лишние десять секунд по залу в поисках человека? Его невесомые прикосновения к чужим продрогшим от крови плечам очевидно корыстны. Мягкий, отеческий тон, когда он обращается к ребятам помладше, тёплые, обещающие защиту рукопожатия и поглаживания кроют дешёвую манипуляцию, просьбу — не приказ, потому что приказывать Ги Хун не умеет, — следовать за ним, за его прихотями. Он всегда делает вид, что слушает, и это, несомненно, подкупает людей, которым веры там, вне Острова, уже нет. Но на самом деле думает совсем о других вещах: о собственной гордыне, безукоризненной праведности, забывая, как дурил, играя в шарики, больного старика. Пусть Ги Хуном обещана помощь. Она не продержит иллюзию долго: деньги не бесконечны, а люди, нуждающиеся в них, никогда не уменьшаются в количестве. Это — безостановочный цикл, и Ги Хун, рано или поздно отчается предлагать купюру, потому что людям всегда нужно больше, и они без зазрений совести будут паразитировать на нём. Вот к чему приводит бессмысленная доброта, рамки которой упираются в деньги. — Ён Иль, туда! — Ги Хун указывает на пустую комнату и тянет пыхтящую старуху на себя. Мимолётного взгляда достаточно, чтобы увидеть, как трясутся его колени, пока он тащит женщину на себе, как прогибается спина от усталости и скорости, с которой он вынужден двигаться. Какой же он слабый. Хлипкий и лицемерный. Но почувствовавший себя апостолом. С громким хлопком они закрывают дверь и на мгновение замирают. Не дышат, не моргают, пока слышат, как неумолимо разбиваются о стены с глухим треском выстрелы. Люди зверски орут, моля о пощаде, стучатся в комнаты в надежде спастись, и на лицах Ги Хуна с женщиной кроме страха и отвращения появляется что-то другое. Глубокое, тоскливое, от чего появляются морщины и сереет взгляд. Скорбь. То странное, лживое чувство, которое люди так любят показывать всем. Оно ни разу не искренное, Ин Хо хорошо понимает это. Сейчас многие искажаются в страхе, слыша, как убивают за пределами комнат им подобных, но это временный испуг, впоследствии сменяющийся удовлетворением. Меньше людей — больше денег. Женщина может сколько угодно инициировать печаль, однако она отчего-то оказалась здесь. Её жизнь превратилась в сущий кошмар, раз она не смутилась от пощёчины вербовщика, и теперь выбывшие игроки едва ли могут по-настоящему заставить расплакаться, когда это приблизило её к победе. Злостный удар кулака о стену, тихий разочарованный вдох со стороны Ги Хуна, и Ин Хо пронзительно смотрит. Не на него, как на человека, а вглубь. Туда, где сопереживание и сострадание — привычка. Узнай он, что половина погибших оказались кружками, взгляд бы похолодел, а губы с трудом бы сдержали заветное, настоящее: «Так вам и надо». — Я уверен, скоро это закончится. — Ин Хо подходит к отвернувшемуся Ги Хуну и осторожно сжимает его плечо. Слова вылетают неровно, под грудную дрожь, как если бы ему действительно было жутко наблюдать за происходящим. Он ожидает, что Ги Хун привычно отмахнётся от оптимизма Ён Иля, подарит скупую улыбку и замолчит вновь, но он внезапно в ярости сбрасывает чужую ладонь с плеча, и слова начинают вылетать из него одержимым шёпотом. — Это никогда не закончится, неужели вы не понимаете, Ён Иль? Пока мы что-то не предпримем, они будут из года в год находить загнанных в угол людей и заставлять их страдать, устраивать шоу. — И что вы предлагаете? — Голос Ин Хо ровный, подозрительно равнодушный, но Ги Хун не замечает этого и продолжает уверенно говорить. — Победить их. Вот оно. Ин Хо хочет наклониться вперёд, позволить губам ощутить вкус гнилой кожи, начавшей тухнуть изнутри, откуда идёт та скрытая жестокость, которую Ги Хун старается изо всех сил игнорировать в себе. Сжать руками тонкую талию, дождаться, пока она хрустнет и сотрётся от его движений в порошок, возможно, поглумиться над ним позднее, наблюдая, как сокрушительно об него ударяется осознание собственного несовершенства. — Вы имеете в виду восстание? — с напускной осторожностью уточняет Ин Хо, и его рука невесомо касается чужого пояса. Ги Хун не двигается и не замечает изменений; его губы злостно сжаты, а вокруг глаз морщин больше обычного. Он медленно кивает. — Но желающих пойти на вооружённых солдат наберётся едва ли десяток: это будут люди, проголосовавшие против продолжения игр, и среди них добрая половина женщин. — Это не гарантирует нам провал, — щерится Ги Хун и рывком отводит от себя руку. — К тому же, кто, если не мы? Он не понимает, что ведёт людей на верную смерть. Бессмысленную, не дающую даже призрачной надежды на избавление от проблем. И считает это достойным поступком, ожидает, что Ён Иль его поддержит. — Давайте поговорим об этом после игры, — уклончиво отвечает Ин Хо и в то же мгновение слышит, как открывается дверь. В общежитии, несмотря на вернувшийся народ, пусто. Стойкое ощущение смерти селится в соседстве с голодом и пережитым страхом, витает над виноватыми, кто мог помочь, но оттолкнул. Оно пробирается под кожу, кислится во рту, пока не оглашаются результаты третьей игры и в призовой фонд не добавляются деньги. Тогда все противные чувства уходят, оставляя единственное — жажду большего. Ин Хо узнаёт эти жадные, неистовые взгляды. Они всегда появляются мгновенно — ещё секунду назад человек мог кататься по полу и молить не убивать его, а теперь он со слюной у рта смотрит на огромную копилку, в которую падают спасительные деньги. Когда кто-то начинает рядом незамысловато ворковать, Ин Хо оборачивается. — Возьми половину моей порции, Чжун Хи, — Ги Хун протягивает ей полупустой контейнер с обедом и продолжает настаивать, услышав стеснительный отказ. Утончённая мужская ладонь требовательно сжимает женскую и всё равно, несмотря на протест, вручает ей еду. Чжун Хи кивает несколько раз, благоговейно клонит тяжёлое тело перед ним, а тот, в свою очередь, неощутимо дотрагивается до её макушки, ерошит мягкие волосы, словно девушка перед ним не чужой человек, а ребёнок, с которым можно проявить излишнюю тактильность. Они о чём-то тихо переговариваются, позволяя остальным вступить в их непримечательный диалог. Молчание Ин Хо никто не замечает, все увлечены блеклыми зародышами человечности в этом месте — узнают друг друга лучше, делятся причинами, по которым они сюда попали, и совсем не думают, насколько жалко выглядят в своих попытках сблизиться, помочь, рискуя самим остаться ни с чем. Ги Хун отдал половину скромной порции обеда — считай, сам он ничего не съел. На завтрашней игре он едва ли будет способен держать в исхудалой руке нож или бежать на ослабевших ногах. Нелепо помогать другим, если делаешь это в ущерб себе. — Ён Иль. — Мягкий и одновременно сосредоточенный голос Ги Хуна прорезается сквозь дымку размышлений. — Я хотел бы поговорить с вами. Ин Хо кивает, подвигаясь ближе и неосознанно оглядываясь — поблизости внезапно никого не оказывается. Он ждёт, что Ги Хун наконец заговорит о чём-то более интересном, чем жизнь мальчишки-морпеха, который таковым даже не является. И Ги Хун, словно по приказу, делает это. Наклоняется вперёд, так, что даёт почувствовать Ин Хо горячность своего дыхания на щеке, и начинает судорожно выкладывать все переживания. — Они снова сделали это. Сволочи… — Сделали что, господин Сон? Ин Хо истинно наслаждается видеть эту грешную злость в его глазах, за которой, несомненно, последует что-то ещё более ужасное, чем… — Они положили нам вилки. Настоящие, понимаете? — Сталь в его руке недружелюбно блестит. — Я не хотел говорить при Чжун Хи и Дэ Хо, но… За этим «но» должно скрываться что-то особенное. Ин Хо понимает это по сурово сжатым губам, сведённым бровям и взгляду, бродящему от одного охранника к другому. Он просит нагнуться ниже, чтобы не говорить о таких вещах в полный голос, и Ги Хун беспрекословно повинуется, уязвимо наклоняясь к Ён Илю и готовясь внимательно слушать. — Мне кажется, нам стоит обсудить всё, что вы хотели, вечером в уборной. За несколько минут до отбоя людей там почти не бывает — это самое безопасное место для разговоров такого рода. Ги Хун сомневается. Он хочет блеснуть идеей прямо сейчас, пока множество людей могут его услышать, и оправдывается тем, что ночью как раз всё и начнётся. Но Ин Хо непреклонно стоит на своём, и тот сокрушительно опускает плечи, кивая. За десять минут до отключения света из двери, ведущей в туалет, выходит последняя группа людей. В зале уже копится неосязаемое напряжение, прослеживающееся в подозрительных взглядах, резких, механических движениях и подсознательном нежелании ложиться на спину, с которой, в случае чего, будет неимоверно трудно подняться одним рывком. Ин Хо находит глазами Ги Хуна, шепчущего Чжун Хи свои опасения, и когда видит, что его заметили, кивком указывает в сторону уборной. В ту же секунду Ги Хун встаёт на ноги, в последний раз приглаживая мягкие девичьи волосы так, словно она была ему по-особенному дорога. Пока они идут до двери, Ин Хо позволяет далёкой, необузданной мысли осесть в груди и ощущает прилив неукротимого удовольствия. Ги Хун ухаживает за молодой, едва совершеннолетней, беременной девчонкой. Он попался. Его гнилая, погрязшая душа, только пытающаяся быть благородной, вскрылась в столь мелочной ситуации. Охранник подозрительно угодливо отступает от двери, когда они показываются на горизонте, и ничего не говорит, хотя обязан уведомить игроков, что свет отключат через считанные минуты. Но Ин Хо не видит, чтобы это волновало Ги Хуна: тот идёт тем же уверенным шагом, на тонких ногах, качая бёдрами, и не оборачивается на Ён Иля. Наверное, слыша, что за ним неуклонно следуют. Как только дверь захлопывается и Ги Хун убеждается, что никого в кабинках не осталось, он заговаривает рвано и спешно, не желая терять ни секунды. — Мы можем воспользоваться предоставленной возможностью сегодня ночью. Я уже попросил всех, кто был рядом из крестиков, спрятаться под кроватями и не выходить, пока охранники не придут очищать общежитие от трупов. Его глаза горят огнём от веры в себя, веры в филигранность плана. Он не останавливается перевести дух, посмотреть на Ён Иля, чтобы убедиться, что тот разделяет его азарт, — лишь горячо оговаривает подробности, медленно, незаметно для себя переходя на невнятное бормотание. Весь пылкий, признательный прекрасному, высокому, человечному. Позволь себе лишнюю, искусственно искреннюю улыбку, покажи ему, что осознал прелесть жизни, и он растает, выдохнет и рухнет на колени, забвенно целуя на твоих бёдрах складки ткани. — Постойте, Ги Хун. — Ин Хо делает шаг навстречу, понижая тон до глубокого, грудного гудения, — вы хотите сказать, что нам стоит пожертвовать частью людей, которая так же, как и мы, желает уйти домой? Щебет затихает. На Ин Хо смотрят так, словно он, не целясь, подбил крылья самой редкой, самой желанной всеми птице, и от этого по телу льётся сладкая, предвкушающая что-то более интересное, чем заурядный план, волна. Ги Хун неловко пытается объясниться, интуитивно делает шаг назад, врезаясь бедром в писсуар, и разводит губы в кривой улыбке. Он сам начинает понимать, чего желает его жадная, неудовлетворённая душа. — Не нужно, Ги Хун, — произносит Ин Хо просяще. Его челюсть болит от сдерживаемой лжи, но он продолжает терпеливо отыгрывать спектакль, чтобы человек перед ним раскрылся, позволил рукам упасть ему на пояс и добровольно нагнулся над холодной керамикой. — Среди этих людей только вы можете вывести нас к свету, и я не хочу быть виновником вашего грехопадения. — Но Ён Иль, тогда смерть всех в эту ночь будет напрасно. — Голос срывается. И заканчивает тише. — Как вы этого не поймёте… Я видел всё, о чём говорю… Я знаю… С заведёнными за спину руками, опирающимися о писсуар, опущенными глазами, угасающей в них искрой, Ги Хун выглядит жалко. Бессильно, просяще о помощи, даже немо моля, чтобы его наконец восприняли всерьёз, услышали и пошли за ним. Ин Хо незаметно вновь сокращает расстояние. Нос дёргается от ударившего в него кислого запаха пота, неизбежно смешивающегося с метафорическим — разочарования. — Я верю вам, Ги Хун, и понимаю, насколько сильно вы хотите помочь нам всем. Но ваш способ слишком рискован. Давайте придумаем что-то ещё. Ладонь Ин Хо, горячая и твёрдая, взмывается к чужому лицу. Ложится на испещрённую морщинами щёку и гладит её, пока Ги Хун не прикрывает на мгновение глаза, кажется, будучи соверешнно обезоруженным неожиданными нежностью и лаской. Он тянется за движением, без смущения приоткрывает губы, и Ин Хо слышит расслабленный, тихий шёпот — благодарность за поддержку. И тогда случается это. Когда Ги Хун позволяет себя мокро, спешно целовать, согласно скулит от каждого требовательного, жадного прикосновения, обхвата пальцев его впалых скул и даже не пытается быть тем, кто нависает. Ин Хо поворачивает его, послушного, спиной к себе, заставляет нагнуться — бесстыдно, посреди незапертого туалета, — раздвинуть ноги шире и тяжело сглатывает. В руках — горячее, податливое тело, он чувствует, как зудит от желания, с каким трудом воздух попадает в лёгкие, но взгляд к заднице всё равно приковывает не это. Ги Хун хочет быть снизу. Хочет подставляться, хочет, чтобы им управляли. Он закричит от боли, когда Ин Хо толкнётся в него в первый раз, но по-собачьи, скуляще попросит большего. Потому что такие, как он, которые сперва заглядываются на юных девушек, а потом стонут под настоящими мужчинами, не достойны вести. Ин Хо издевательски сжимает его талию, практически болезненно, язык в ненасытном предвкушении проходится по губам — тело внизу тонкое, слабое, и кажется, что оно вот-вот рухнет, ударившись об пол. От Ги Хуна доносится смущённый вскрик, когда с него сдирают одним грубым движением штаны с бельём, оставляя совершенно уязвлённым в стерильном туалетном холоде, спиной к человеку, что в то же мгновение с непозволительным пренебрежением шлёпает его по ягодице. Он наконец настоящий. Его нужно схватить за короткие волосы, сжать до онемения костяшек в кулаке и скрутить так, чтобы вырвать из слабый, игривый протест. Весь его вид — прямое приглашение войти, использовать и бросить в лужице своего удовлетворения. Хилый, ломаный, просящий, мягкий… Ин Хо не слышит возражений, скользя членом между его ягодиц. Головка путается в небритых волосах вокруг ануса и движется выше. Задница, мокрая от его щедрой смазки, туго сжимает пенис, не желает отпускать, и внезапно от Ги Хуна доносится лёгкий, звенящий смех. Он играется, подаваясь назад и позволяя Ён Илю толкаться, не проникая, и наклоняет вбок голову в попытке поймать его взгляд. Наверное, хочет ласки, чувственности, поцелуев в их неполноценной близости, но Ин Хо неумолимо игнорирует это. Краем глаза замечает, как быстро Ги Хун задвигал рукой на своём члене, но чужое удовольствие его волнует сейчас куда меньше звуков. За дверью, в нескольких метрах от них, люди визжат от страха, кричат в попытке спасти свою никчёмную жизнь, ломают каркасы кроватей и долбятся в выход, умоляя остановить этот кошмар. А Ги Хун вполголоса постанывает, хлюпая рукой на пенисе и позволяя Ин Хо использовать своё тело так, как ему возжелается. Это хорошо. Это правильно, когда люди понимают место, предназначенное им, и принимают его. Ги Хун так же, как выбывшие этой ночью игроки, будет плакать и просить забыть все его ошибки. Если жизнь припрёт — а она припрёт, — ему придётся отвечать за свою смелую браваду и молить о прощении. И тогда Ин Хо прямо скажет ему, что стоять на коленях — единственное, чего заслуживает его бесхребетное тело. Так будет верно для всех, думает Ин Хо, пачкая чужую футболку вязкими струями семени.