Tasty

Многоступенчатые шпили замка, похожего на окаменевшего дракона, тянулись к блекло-серой выси. Окружающие его холмы и горы проступали неясными силуэтами сквозь мутность тумана. Вид впечатляющий для неискушенного взгляда, привыкшего к пейзажам бескрайних полей, ветхих домишек и не блещущих архитектурными изысками городов, но ему приевшийся за столетие, что он влачил свое существование. — Здесь красиво, — озвучил свои мысли юноша, стоявший за плечом; как подошел, он, конечно, слышал, лишь весьма искусно притворялся, что не замечает, чтобы не встревожить крольчонка, так смело ступившего в капкан его владений ради своих не менее смелых книжек. Притом громче каблуков слышал стук сердца и сладкий аромат, присущий лишь ему: со вкусом подобранным одеяниям, каждое колыхание коих питало воздух приторным амбре, и затворнически бледной коже, но все еще по-живому неоднородной, умеющей синеть от холода или розоветь от жара и пыла эмоций. — Пусть и немного пугающе… — Что тебя так пугает? Вейн, опустив бокал на столик, что стоял аккурат у окна, будто для любования, повернулся, наконец одарив своего гостя взглядом с доброй в нем снисходительностью. За ту пару недель, что они провели вместе, он пристрастился наблюдать, как из раза в раз тушуется Ся Фэй под его пристальным вниманием, очаровательно притом храбрясь и порой проигрывая в некой собственной борьбе, что легко было распознать по глазам, опускавшимся к мыскам туфель. — Здесь совсем не бывает солнца, а лес так темен и запутан… От одной мысли, что может в нем скрываться, у меня мурашки. По утрам туман особенно густ, совсем ничего не видно. Кажется, если коснусь его, он утянет меня, как болото, и я потеряюсь в нем или задохнусь. А сам замок величествен, но пуст; такие огромные безжизненные помещения несколько страшат меня — хочется сразу найти маленький угол и забиться в него. Ночью же он словно оживает, издавая столько разных звуков, что взбудораженный разум тут же воображает приведений с кандалами или что похуже… — Ся Фэй прервался, смущенно дергая оборки рукавов. — Звучит довольно малодушно… — Значит, мои угодья так ужасны? Ся Фэй вскинул голову, карикатурно паникуя из-за своей речи, которую хозяин мог счесть оскорбительной, поднял ладони и, заплетаясь в словах, как котенок в корзинке с нитками, затараторил: — Вовсе нет! Прошу прощения, если задел вас. Я совсем не хотел умалить красоту вашего дома. Он действительно потрясающий, и мне здесь, несмотря ни на что, нравится. Просто… Вы спросили, и я ответил честно. К видимому облегчению, Вейн только рассмеялся, обнажая хищную остроту клыков. — Брось так волноваться, ты меня не обидел. К тому же я высоко ценю правду. — Он подошел ближе, оправил, будто оказывая куртуазную помощь, бант галстука, сдерживая свою природу, вскипавшую в нем от одного запаха, что манил и дурманил разум, посылая по телу покалывания. — И я не назвал бы тебя трусом. Поверь, мало кто осмелится вот так стоять передо мной, нередко дерзить и… — все с той же улыбкой, радушной, но таившей в себе нечто загадочное, задел кончик носа полусогнутым пальцем, точно журя, — всюду следовать хвостом. — Я не преследую вас… — Разве ты не приверженец честности? Ся Фэй надулся, не имея наглости отрицать наличие послевкусия лжи на своих устах. — С вами просто спокойнее… Но, если моя компания раздражительна и претит, я перестану. Только скажите. Вейн коснулся его плеча, соскользнул перстами вниз, остро ощущая тепло кожи сквозь тонкий шелк рубашки, и достиг дрогнувшей то ли от его холодной плоти, то ли от неясного чувства ладони. — Напротив, — голос глубокий, бархатно журчащий и обволакивающий толстой звукоизоляционной пленкой, — в силу многих лет одиночества порой сомневаешься, что вообще существуешь. Но вот ты — смотришь на меня и говоришь со мной. Давно я не ощущал себя таким… живым, — он усмехнулся: какая же ирония. Но не льстил и не врал — то была обнаженная трепетная правда, даже если признанная с большим душевным трудом. От его заверений в беспочвенности волнений Ся Фэй вновь засиял своей тихой радостью. Он раннее сказал, что в глухой местности, опоясывавшей замок, нет солнца. Что ж. Вейн готов был поупрямиться и поспорить, что оно все же его посетило.

───── ◉ ─────

Он появился здесь так случайно. Растерянным мокрым котенком скукожился за величественной дверью замка, стуча по ней так отчаянно, словно тягался с самим громом, а после клялся в добрых намерениях, лишь жаждая найти приют. В саму дорогу же отправился из писательского авантюризма, отказавшись черпать вдохновение в более благоприятных путешествиях и потому предпочтя окруженную слухами и легендами глухомань. Это стоило ему хорошей лошади, испугавшейся грозы, в которую Ся Фэй по самому неудачному стечению обстоятельств — матушка Фортуна редко бывала на его стороне — попал. Бедное животное скинуло его прямиком в хлюпающую склизкой грязью лужу и умчалось, пожираемое тьмой глубокой ночи, а там, быть может, и кем-то покровожаднее… Отбивший мягкие места молодой писатель, грезивший набраться впечатлений для нового романа, сел в лужу — в самом прямом смысле. И ему ничего не оставалось, кроме как добраться до ближайшего живого уголка, пусть найти его в такой местности было сродни чуду. Вейн, умело игравший в услужливого хозяина, поначалу лишь радовался глупенькой мушке, попавшей в сети паука. Да столь аппетитной, что сдерживать себя было крайне трудно и неприятно. Но что он, животное что ли, чтобы бросаться на добычу и рвать ее в клочья? К тому же миловидным личиком, коих он не видел, казалось, целую вечность, не прочь был и полюбоваться, прежде чем устраивать трапезу. Впрочем, трапеза так и не состоялась и по прошествии недель, что не то чтобы удручало, но весьма поражало. Ся Фэй, удивительно не утруждавший себя дотошной осмотрительностью и не хранивший подозрений на чужой счет, легко привык к новой обстановке, выбрал по велению хозяина скромную (для обычной смертной души все еще роскошную) спальню, без страха отравиться уплетал предоставленную еду и разговорился уже через сутки, задавая все интересующие вопросы с чуть ли не детским любопытством, пусть и по-взрослому находя обходные пути, чтобы не показаться бестактным. Наблюдать за каждым его действием: как он работает, корпя над своими бумагами и блокнотами, чем занимался большую часть времени, как в задумчивости оглядывается по сторонам, рассматривая детали интерьера, словно в каком-нибудь завитке позолоченной резьбы отыщет ту самую недостающую мысль — доставляло Вейну доселе неведомое удовольствие. Примирившийся с царившим годами безмолвием за быстро минувшую неделю он свыкся с обществом Ся Фэя, притупив жажду уцелевшим где-то глубоко в нутре человеческим желанием общения и компании. Потому — пусть, как было упомянуто, Ся Фэй держался к нему поближе — Вейн и сам охотно всюду его сопровождал: и в прогулках по саду, досадно сухому, лишенному красок, которые могли бы увлечь глаз, за что Вейн даже испытал некоторую толику конфуза, хотя его спутник, напротив, нашел в корявых ветках и пучках желто-серой травы нечто, что заставило его зарыться в записную книжку и начеркать сломанным карандашом несколько строк; и в библиотеке, размах коей Ся Фэя, согласно ремеслу обладающего богатой сокровищницей слов, без них оставил, вынуждая немо задирать голову, силясь охватить взглядом все и сразу, а после постоянно соблазнял резво забираться по лестнице под потолок, выбирать фолианты и пропадать среди страниц часами, часто сидя прямо на полу, окруженным крепостью из стопок книг; и даже до спальни Вейн провожал его, желая доброй ночи, прежде чем удалиться в свою опочивальню, где впервые так неусидчиво ожидал рассвета. — Разве ты не чересчур доверчив? — как-то за обедом спросил Вейн, изящно подперев подбородок ладонью. — Неужели до тебя не доходили слухи о… монстрах, живущих в горах? — Эти байки о вампирах знает каждый с пеленок, но бояться волков — в лес не ходить, — Ся Фэй пожал плечами, беспечно орудуя столовыми приборами. — К тому же мне для романа прямо-таки необходимо интервью с вампиром. Не хотите дать? — Весьма посредственная уловка выудить у меня признание о своей сущности. — Возможно, но я действительно вдохновляюсь вами, прописывая антагониста. — Я польщен. Главное лишь… не стать твоим антагонистом вне фантазий книг. — Хотели бы убить меня, уже бы сделали это, не так ли? — Хм… — Вейн с прищуром улыбнулся. — Но Гензеля и Грету тоже съели не сразу, пожелав прежде откормить. Ся Фэй, не донося кусочек мяса до рта, замер, оглядывая многообразие предоставленных только ему блюд, но расслабился, стоило Вейну, позабавленному его мордашкой, рассмеяться.

───── ◉ ─────

Была глубокая и, к изумлению, ясная, будто мгла растаяла вместе с пресным единением, ночь, полная жемчужного лунного света. Он дивно ложился на кожу и серебрил волосы, превращая спящего в настоящую музу для художника. Вейн бесшумно посещал его спальню не первый раз, но, как в первый, наслаждался красотой юной жизни. Сутками в нем сражались благородство отправить Ся Фэя домой, подальше от этого логова, где он может в любую минуту сгинуть, и эгоизм оставить его себе, чтобы не возвращаться в уныние одиночества, о котором он и не подозревал до появления Ся Фэя. И от этой баталии нельзя было сбежать, нельзя было отдохнуть, ведь его организм жутко давно не нуждался во сне, что зачастую служит подручным средством спасения от собственного разума. Недавно вечером, когда в большой гостиной потрескивал камин — звук этот ласкал слух и придавал атмосфере уюта, которого давно не чувствовали холодные стены замка, — Ся Фэй поведал чуть больше о себе, о тех уязвимых частях своей истории, что не каждому доверишь. Дома его никто не ждал, да и дома как такового у него не было: лишь снимал невзрачные комнаты, нигде долго не задерживаясь. Семьи нет, друзьями тоже не похвастаешься, только пригоршня знакомых, половина которых якшалась с ним из жалости к сироте. Оттого и в путь он отправился с легкой душой, зная, что если не вернется, то никто и не вспомнит, что он когда-то ходил среди них и даже улыбался, словно не ведал кручины. Вейн в шутку — в шутку ли? — предлагал остаться с ним жить. А Ся Фэй, стряхнув набежавшую на сердце печаль, отвечал: «А что, грех отказываться от такого щедрого предложения, тем более замок столь огромен, что здесь можно соседствовать так, что и во век не встретишься». И это дало хрупкую надежду. Присев на край перины, Вейн чуть склонился к юноше, алчно вглядываясь в его умиротворенные черты. Сладкий запах неизменно кружил голову, но диковинные чувства, похожие на защиту и нежность, были сильнее вампирских инстинктов. К тому же он уже прошел тревожное испытание, когда Ся Фэй случайно порезал палец бумагой; резкий аромат, как от лопнувшего цитруса, тогда заставил жутко напрячься, все внутренности свело, но он только подал белоснежный платок и с беспокойством в голосе попросил быть аккуратнее. Посему он был более чем уверен в самообладании. Вейн хотел его крови, но не хотел причинять боль и вселять в невинную душу отравляющий ужас. А превосходство здравого смысла над жаждой, наличие чего-то эфемерного, но более сильного, чем она, уже о многом говорило. Он подался вперед, к хрупко оголенной шее, лишь чтобы глубже вдохнуть, кратко насладиться благоуханием, как самым прекрасным цветком, который сентиментально не тронешь, сколь чуден он ни был, потому что сорванным он, несомненно, завянет. Совершенно легко было проткнуть тончайшую кожу и наконец испить нектар, что так его будоражил, но он уже не видел в этом смысла. Гораздо больше его было в самой этой пытке, в созерцании и пребывании рядом, день ото дня превращающемся в неизбежную привязанность. — Это очень больно? Вейн застыл, уподобившись каменным горгульям, поймав дрожащий шепот острым слухом; разум быстро протрезвел, будто его окатило студеной водой. Но он не отодвинулся и ответил: — Совсем не больно. Он ощутил каждой фиброй, как участился чужой пульс, но и только — не крика, не отталкивающих рук, будто покорное ожидание смерти. Вейн источил расстояние и... поцеловал прытко бьющуюся на шее жилку, оставляя морок холодных губ на теплой коже, а после встретился с ним взглядом… Ах, ну вот, все же напугал. — Не обманул же? — сохраняя привычную игривость тона, чтобы дать ощущение безопасности, произнес Вейн, поглаживая Ся Фэя по волосам — и не было в том прежней нотки покровительства, что присуща его жестам, лишь робость, страх и желание утешить, да такой тонкой прослойкой, что и не заметишь сразу. — Вы никогда не обманывали. — Ся Фэй приподнялся и деликатно отодвинулся от его руки, что разбило и без того покрытый трещинами сосуд — нестерпимая горечь облепила нутро. — Пусть и не говорили всей правды. Впрочем, хоть вы и часто считаете меня ветреным мальчишкой, я ее знал. — Рано или поздно это бы случилось… Но я задаюсь вопросом: почему ты все еще не убежал? — Вы сказали… — Ся Фэй помялся, сжимая пальцами край одеяла, будто оно дарило опору и в случае чего послужило бы щитом, — что чувствуете себя живым рядом со мной. Сказанное, так мягко, без обиняков и лишних оправданий, на долгую минуту отобрало все слова. Застрявший в молодом теле Вейн все же возвышался над Ся Фэем в летах, однако все они будто развеялись пеплом, оставив их равными в своих разрозненных чувствах. — Это задело твое доброе сердце?.. — Возможно… Но я и сам только благодаря вам почувствовал себя нужным, — Ся Фэй с пылом воззрился на него, и глаза его, точно собрав весь лунный свет, сверкали, обжигая хлеще солнца, — почувствовал, что меня видят, уважают, а мои интересы поощряют. Я… — ровно и настойчиво, — не боюсь вас. Вейн снисходительно взглянул на рискующего храбреца. — Но дрожишь хуже зайчонка в лапах лисы... Сердце галопом скачет, я же слышу. Поддавшись вперед, Ся Фэй оказался неприлично близко. Вновь так очаровательно мужался… — Просто волнуюсь. Да и неожиданно это: открыть глаза и увидеть, как вы нависаете надо мной. Тут и дурное подумать можно, знаете? — Он смело вздернул уголок губ. — Я тебя не съем, — рассмеялся Вейн. — Жалко такое-то личико. Он ласково коснулся его щеки, к удовольствию, чуть заалевшей. — Моя кровь и впрямь так привлекательна? — осторожно полюбопытствовал Ся Фэй. — Аромата слаще не встречал. — Я не против, если вы попробуете. Только не из шеи, мне щекотно. Щекотно? Вейн слегка опешил, хлопнув глазами, а, стоило Ся Фэю оголить запястье, потянув кружевной рукав вниз, он тяжело сглотнул. Не от жажды, а от столь неблагоразумного предложения. — Я переоценил твой ум или недооценил безрассудство? Но слова не воспрепятствовали изящной кисти взлететь к его устам. Ни одна мышь не полезет по своей воле в львиные лапы, разве что в сказке — видно, этот отважный писатель их перечитал. Вейн сомкнул аристократически длинные пальцы вокруг худощавого запястья без толики грубости и прежде прижал к щеке, словно чтобы согреть ее, находя в том неописуемую усладу. А после прильнул губами к узеньким речушкам вен, что виднелись так, будто кожа была вовсе прозрачна, вынудив юношу покрыться мурашками. Как и на шее, он лишь нанес оттиск поцелуя — зыбкая прохлада, тающая столь же быстро, что и снежинка. Погладил выступающую косточку да так и замер. — Я правда позволяю вам, — почти прошептал Ся Фэй. — Мне трудно самому себе такое позволить. Вейн отпустил его руку, отвел взор к окну, к бледноликой луне, что за ними присматривала. — Лучше разреши мне другое. — И что же? — тотчас, чуждаясь сомнений, спросил юноша, как будто считал себя обязанным сделать для него хоть что-нибудь и принести облегчение. — Остаться в твоей комнате на ночь. Мне нравится тобой любоваться. Звучало смущающе для обоих, но сказанное не воротишь. Ся Фэй не ответил, но вполне красноречиво отодвинулся, освобождая на кровати пространство, которое, несколько тушуясь, занял Вейн. Ему казалось, что он здесь чрезвычайно неуместен, отчего весь одеревенел, боясь и пошевельнуться, дабы не учинить неудобства. Ся Фэй вновь устроился на подушке, а после, побегав глазками по Вейну, подвинулся ближе, почти уткнувшись в бок. И Вейн, чьи краешки рта тронула незнакомая мягкость, как раньше, опустил ладонь ему на волосы, убаюкивающе поглаживая. И на этот раз от его ласки не отказались. Билось бы сердце, оно бы уже выскочило из груди, Вейн не сомневался. Но, имея тишину за ребрами, он только посматривал на засыпающего юношу и оглушено терялся в громких мыслях, но сильнее всего — в необъятном чувстве: не отпуская, уберечь. В первую очередь — от самого себя.