скажи, что любишь меня

      Кавех почти впивается пальцами в губы, кусает их изнутри, жмурится и прислоняется в бессилии к холодной стене голой спиной. Гладкий, уже остывший с утра зеленый кафель ощущается кожей почти болезненно. Его тело — горячее, взволнованное, напряженное, сжавшееся в попытке спрятаться от чужих глаз, от самого себя, от мыслей, что давят и давят.        Этой ночью он долго не мог уснуть, а когда удавалось сомкнуть глаза, то под веками опять рисовался прошлый вечер, он видел его, чувствовал его руки на своих плечах и ладонях, губы на губах, вспоминал, как билось его сердце под ладонями, как напрягались мышцы, когда Кавех сжимал его тело. Он вспоминает себя вчерашнего, подвыпившего, с медовым привкусом на языке, жарко целующего чужие губы и шею, отчаянно и настойчиво, и от этих образов и чувств в голове снова бардак, его опять бросает в жар, внизу живота тянет, под сердцем — болит.        — Кавех, — аль-Хайтам стоит напротив, его брови приподняты, и он как всегда до раздражающего спокоен.       Он застает Кавеха врасплох — снова, полураздетого, потому что тот забыл закрыть дверь в ванную.        — Никаких правил приличия, сплошной моветон, — Кавех пытается звучать обычно, нормально, словно ничего не произошло, но так и не решается даже мельком взглянуть на аль-Хайтама, — врываться вот так в душ, когда здесь занято.       Кавеху кажется, что его выворачивает наизнанку, что аль-Хайтам видит его насквозь, что знает каждую его мысль, каждое непроизнесенное слово, и так и есть, всегда было. Аль-Хайтам умеет его читать, между строк, с первого до последнего абзаца, раскладывать на буквы и смыслы, и это ужасает. Он из раза в раз заставляет Кавеха чувствовать скребущий дискомфорт внутри, и может если бы не аль-Хайтам, он бы никогда не знал этой боли. А сейчас Кавеху кажется, что ему никогда не скрыться от его пытливого взгляда, от его голоса, от его мнимого присутствия, даже когда Кавех далеко-далеко в жаркой пустыне глотает сухой песчаный воздух.        — Посмотри на меня, — аль-Хайтам осторожно тянет руки к его лицу, невесомо задевает подбородок, будто чего-то боится.       Но ему то нечего бояться, его не рвет на части от желания исцеловать чужое тело, у него не горят ладони, когда он касается ими себя украдкой по ночам, ненавидя собственные мысли и желания.       Кавех поднимает взгляд, смотреть на аль-Хайтама одновременно и хочется до дрожи и до жути страшно, потому что он знает, что, встретившись с ним глазами, Кавех снова пропадет, снова сорвется, снова поцелует, прижмется, стиснет в объятиях, не отпустит.       Кавех смотрит на аль-Хайтама — в его глазах еле заметное смятение, отблеск кавехова страха, встречное желание, нежность, особая, видимая только одному ему.        Спина сильнее вжимается в стену, Кавех пятится, но его руки, вопреки этому, тянутся навстречу чужому лицу, язык его тела, будь он проклят, говорит сам за себя, его не обманешь, сердце не проведешь, сколько бы не пытался.        — Я не должен был вчера… — Кавех пытается одернуть руки, в моменте снова передумав, а аль-Хайтам кладет их на свои щеки раньше, чем он успевает это сделать.        — Но ты сделал, — говорит аль-Хайтам просто. И для него это правда легко — взять и поцеловать, признать, что он этого хочет, не сходя потом с ума, сутками прокручивая в голове одно и то же до изнеможения. — Ты вчера целовал меня так, что просто не можешь сбежать сейчас, чего бы ты себе не надумал.        Смотреть на аль-Хайтама и не касаться его — сродни пытке. Он такой красивый, весь, от взъерошенных после сна волос до вздымающейся обнаженной груди с ярким камнем между ключиц. Кавех хочет расцеловать его, прикоснуться везде, обнять, дышать им одним, вцепиться ладонями в ребра и не отпускать.       — Ну почему же ты просто не можешь меня оставить?        У Кавеха в голосе едва ли не мольба, и он не уверен, что обращается к аль-Хайтаму, который стоит сейчас перед ним, скорее к тому, метафорическому, который рядом с ним каждый день в мыслях, взглядах, воспоминаниях, в чувствах, в каждом тяжелом вздохе, каждом движении кистью по холсту.        — Потому что я не хочу, — отвечает аль-Хайтам.       Эгоистично. Но Кавех знает, не будь аль-Хайтам уверен, что Кавех тоже не хочет, чтобы его отпускали, что тот правда против, не будь это Кавех тем, кто припечатал вчера аль-Хайтама к двери в гостиную и поцеловал, бормоча в губы всякие глупости, то в жизни бы не посмел настоять.       — Вечно со мной все не так.       Кавех зажмуривается, его глаза горят, мокнут, щеки увлажняются солеными дорожками, пока ладони все еще прижаты к лицу аль-Хайтама.       Он плохо видит сквозь пелену слез, но даже так размытый силуэт аль-Хайтама, заученный наизусть, красивее всех на свете. Ему кажется, что он сейчас упадет, или взлетит, или взорвется, и что-то внутри и правда словно лопается как раздутый до прозрачности воздушный шар, и Кавех подается вперед и целует, целует, целует аль-Хайтама в губы, в щеки, в шею, с языком и с жаром, с напором и немыми признаниями в каждом вдохе-выдохе, со страхом в груди и с цветущим болезненным счастьем там же.        Схватив аль-Хайтама за шею, Кавех, не разрывая поцелуя, делает пару шагов назад и тащит его за собой в душевую. Там, найдя наощупь кран, Кавех наспех вертит его, и их поливает теплой водой. Она бежит по щекам, волосам, по губам, мочит домашние брюки, которые неприятно облипают кожу, и на это плевать, потому что поцелуи под водой — настоящее сумасшествие, как и то, что Кавех снова это делает.        Аль-Хайтаму даже не надо ничего говорить, достаточно только посмотреть, оказаться рядом, всплыть в мыслях, чтобы Кавех уже не мог дышать.        — Я не могу без тебя, — он хватает аль-Хайтама крепче, жмется телом сам, потом притягивает его ближе, в очередной раз врезаясь спиной в холодную стену. — Я люблю тебя, — Кавех глотает воду, пока сердце в бешенстве сходит с ума, потому что он наконец сказал это вслух. Ему, себе.       Аль-Хайтама мало, его невозможно мало, его хочется еще и еще, ближе, сильнее, чтобы задохнуться в нем, в его поцелуях, Кавех толкается языком меж приоткрытых мокрых от воды губ, кусает их, гладит его торс, руки, ощущая как ходят под пальцами крепкие мышцы. И аль-Хайтам отвечает тем же — целует так же жарко и чувственно.        Кожа касается кожи везде, до куда могут дотянуться руки, пылает под беспорядочными касаниями. Аль-Хайтам растерян, Кавеху так кажется, будто он не совсем понимает, что именно ему сейчас делать, как ему принять все то, что льется потоком из Кавеха, и как выразить то, что сочится из него самого.        Пальцы поддевают мокрые брюки, потяжелевшие от впитанной тканью воды, тащат их вниз, оголяя тела, и Кавех, поглощенный страстью, вдруг пугается собственных действий, своей внезапно возникшей надуманной смелости, застывая вот так, с руками на пояснице аль-Хайтама и комом из вещей под ногами.       — Неужели мы… Нет, мы правда это делаем? То есть я делаю… — Кавех снова выныривает из этого омута, зачем-то пытаясь мыслить логически, но он всегда был плох в этом, поэтому снова путается в мыслях, в ощущениях, в чувствах, одергивая руки, как от огня.        — Кавех, — зовёт его аль-Хайтам, замирая вместе с ним, прекращая любые попытки продолжить. Сегодня он особенно молчалив, не пытается уколоть, подначить, задеть, — Кавех, нам необязательно…       — Я… Черт, — Кавех роняет голову на чужое плечо, мажет губами по влажной коже, ведет носом по ключицам, вдыхает запах аль-Хайтама, его запах, не сравнимый ни с чем, запах спокойствия, тишины, покоя, дома, и ему снова хочется плакать, поцеловать его, обнять, знать, что он здесь, ощущать его руки на своем теле, и Кавех просит: — скажи, что любишь меня.       — Я люблю тебя, — говорит аль-Хайтам без пауз, буднично и просто, словно повторяет это каждый день вместо приветствия.        Аль-Хайтам теперь целует его сам, от шеи до плеч и обратно, поцелуи плывут по коже, смешиваясь с водой, задевают красную сердцевину внутри, выуживают из Кавеха глухой стон, когда аль-Хайтам наваливается сверху, и они соприкасаются телами полностью без единой преграды. Кавех открыт, оголен, раздет изнутри и снаружи, полностью уязвим, он влюблен до беспамятства, до дрожи в кончиках пальцев, до зуда под ребрами.       Аль-Хайтам где-то неуклюж в касаниях, но нежен до трепета в голосе, до мурашек на бледной коже, и от этого Кавеха ведет сильнее. Запах цветочного масла заполняет пространство, проникает в легкие. Пальцы скользят по бедрам, по животу, между ног, оглаживают пульсирующий член, раздвигают ягодицы, толкаются медленно, осторожно, бережно. Кавех шипит через плотно стиснутые зубы, но тут же хватает аль-Хайтама за запястье, чтобы тот продолжал. И аль-Хайтам продолжает, раздвигая нежную горячую плоть сильнее, еще и еще, пока Кавех не расслабится окончательно.        Обхватив чужое бедро, аль-Хайтам поднимает его кверху, держа на весу и впечатываясь пятерней в мягкую кожу.        Кавех хватает ртом плотный сладкий воздух, дышит аль-Хайтаму в губы и смотрит в глаза, ему все еще страшно, странно, непонятно, и одновременно так хорошо, что все, что он может делать — это забирать у аль-Хайтама тягучие мокрые поцелуи. Он понимает, что пути назад нет, что он больше не сможет сбежать, соврать, спрятаться, что здесь и сейчас, и вообще всегда он теперь не будет один.        Ладони аль-Хайтама теплые, они мягко ложатся на волосы, они сцепляют руки в замок, когда сам он, прижимаясь к Кавеху губами, медленно входит. У него в глазах, как Кавех не пытается, не находит ни сожаления, ни сомнения, он надавливает аль-Хайтаму на спину, на ягодицы, и вжимает в себя сильнее, чувствуя, как они сливаются в одно целое, как горит все внизу, где соединяются их тела. Кавех вздрагивает, сжимается и чувствует, как внутри огненными бутонами расцветает удовольствие, низ живота сладко тянет, скручивает с каждым толчком.        Смотреть на аль-Хайтама все еще сложно — он до того красивый, а в его глазах столько любви, что Кавех не уверен, что все это вообще заслужил. Слезы смешиваются с теплыми струями воды, но аль-Хайтам все равно все видит и целует покрасневшие веки.        Еще несколько толчков, и Кавеху кажется, что он сейчас съедет на пол по кафелю вниз — ноги не держат, тело пульсирует как один большой оголенный нерв, изнемогая от ласк и ощущений, от любви, от взглядов, от касаний, от вида аль-Хайтама, дышащего через приоткрытые губы и тонущего в ощущениях подобно ему самому.       — Хайтам, — Кавех почти срывается с шумного выдоха на громкий стон, — пожалуйста, я…       И в тот же миг все, что он хранил до этого внутри: каждое слово, каждый вздох, каждое невесомое касание, вырывается наружу, обрушивается на него сумасшедшим потоком, оглушительной разрядкой, заставляя рассыпаться на части, хвататься руками за предплечья аль-Хайтама, ища опору, которую он так давно искал, только бы не упасть снова.        Аль-Хайтам дышит часто, громко, он тоже стонет, целуя Кавеха куда-то в уголок губ, и тоже весь сжимается, пряча голову у Кавеха в изгибе плеча и шеи, и, кажется, в его встречном желании этих чувств не меньше, их хочется запомнить, увидеть, прочувствовать, узнать и сохранить навсегда, прокручивать этот момент снова и снова, воспроизводить в памяти, и никогда не терять это ощущение близости и любви, и Кавех знает, что впереди у него, нет, у них, еще куча испытаний, и что они в самом начале пути, но он готов пробовать и ошибаться, чтобы стараться снова и снова, только бы быть рядом с аль-Хайтамом и ощущать кожей его тепло.       Когда ощущение заполненности его покидает, а на смену затуманенному рассудку приходит осознание, Кавех, поддавшись первичному желанию опять спрятаться, обхватывает себя ладонями, но тут же расцепляет руки и обнимает аль-Хайтам так крепко, что самому неясно — откуда в нем сейчас столько сил.         — Не уходи, — шепчет Кавех.       — Не уйду, ты ведь знаешь.       — Знаю, просто будь рядом.       — Я буду.        И пусть у него внутри все еще болит, он знает, что теперь это не навсегда.