Триста двенадцать окурков.

Щенки- связаны. За окном шёл дождь. Всё всегда начиналось именно с дождя — тяжёлые, словно ртуть, капли били по крыше вагона с монотонной настойчивостью, будто пытались продавить сталь, просочиться внутрь, смыть всё это к чёртям. Гето стоял у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, наблюдая, как водяные потоки превращают мир за окном в размытую акварель, растворяя в себе огни уходящего перрона. В мутном отражении мелькали силуэты последних пассажиров — сгорбленная старушка с авоськой, перевязанной бечёвкой; пьяный офисный работник в помятом костюме, едва державшийся на ногах; молодая пара, слившаяся в страстном поцелуе у дверей, словно это была их последняя ночь на земле. Никто не обращал внимания на высокого мужчину в безупречно сидящем чёрном пальто, который уже третий месяц подряд садился в этот поезд ровно в 23:15, всегда в один и тот же вагон, всегда — в купе номер семь. Он медленно стряхнул капли с плеч, оставив тёмные пятна на бархатистой обивке сиденья первого класса. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — нащупали в кармане два билета туда-обратно, аккуратно сложенные треугольником, как игральные карты шулера. Затем нашли пачку «Seven Stars», достали её, постучали фильтром по крышке серебряной зажигалки — подарка, который Сатору вручил ему месяц назад на их годовщину. «Чтобы ты наконец перестал брать огонь у незнакомцев», — сказал он тогда, проводя подушечкой большого пальца по гравировке с инициалами G.S., оставленной на матовой поверхности. Гето помнил, как холодно блестел тот перстень на пальце Сатору, когда он держал зажигалку. Первая затяжка обожгла горло знакомым ядом. Гето зажмурился, позволяя никотину ударить в голову, размыть чёткие границы реальности. Дым клубился перед его лицом, смешиваясь с паром от дыхания на холодном стекле, создавая призрачные узоры, которые тут же расплывались и исчезали. — Здесь не курят, — голос за спиной прозвучал нарочито глухо, с хрипотцой, будто его владелец только что проснулся после недельного запоя или не спал несколько суток подряд. В этом голосе была знакомая надтреснутость, которую Гето узнал бы из тысячи. Дверь купе открылась без стука, с лёгким скрипом, будто жаловалась на небрежное обращение. Гето не повернулся, продолжая изучать своё отражение в стекле, где теперь появилась и вторая фигура. Проводник: белая рубашка с расстёгнутыми на две пуговицы воротом, открывающим острый кадык; потрёпанный жилет с выцветшими от частой стирки краями; фуражка, сдвинутая набекрень с небрежностью, граничащей с вызовом. И — сигарета за ухом, засунутая за правое, как визитная карточка, как вызов, как немой упрёк. Гето медленно протянул свою зажжённую сигарету через всё купе, рука твёрдая, без дрожи: — Тогда докуришь за меня. Юджи — как значилось на криво приколотом бейдже, будто его только что вырвали и снова прикрепили — замер на пороге. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами и следами ожогов, дрогнули, когда он взял сигарету, и на мгновение обнажился синяк на внутренней стороне запястья — идеальный отпечаток чьих-то пальцев, будто кто-то сжимал его с особой жестокостью. — Щедрость тебя не красит, — проворчал он, затягиваясь так глубоко, будто это был его первый глоток воздуха за день. Пепел упал на идеально отполированные оксфорды Гето, оставив серое пятно на чёрной коже. Не дожидаясь приглашения, Юджи плюхнулся на сиденье напротив, развалившись с непринуждённостью человека, чувствующего себя здесь полноправным хозяином. Его потрёпанные кеды с облупившимися шнурками и стёртыми носками бесцеремонно упёрлись в сиденье, оставляя на дорогой обивке грязные следы, которые Гето будет потом разглядывать в течение всей поездки. — Ты сегодня особенно невыносим, — сказал Юджи, выпуская дым в сторону Гето, — Даже для тебя. Что случилось, твой идеальный принц наконец увидел, кто ты на самом деле? Звонок телефона разрезал напряжённую тишину. Гето даже не взглянул на экран — он знал, что это Сатору. Всегда в это время, ровно через пятнадцать минут после отправления поезда, раздавался этот звонок. Их ежевечерний ритуал: Сатору мягким голосом спросит, как дела; Гето пробормочет что-то о скучной деловой поездке; они оба сделают вид, что верят в этот спектакль. Юджи усмехнулся, наблюдая, как Гето стиснул челюсти: — О, твой князь тьмы беспокоится? — он нарочито сладко вытянул слова, — Интересно, он знает, где ты на самом деле проводишь свои «деловые поездки»? — Билеты, — резко сменил тему Гето, но Юджи только рассмеялся, зная, что попал в цель. — Ах да, формальности, — он протянул руку, и синяк на запястье снова стал виден во всей красе, — Покажи, что у тебя есть. Гето медленно достал билет из внутреннего кармана пиджака, на мгновение задержавшись на ощущении шёлка подкладки. — И обратный, — потребовал Юджи, прищурившись. — Зачем? — голос Гето звучал ровно, но в купе вдруг стало холоднее. — Чтобы ты не сбежал раньше времени, как в прошлый раз, — Юджи наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное,— Помнишь? Ты оставил меня одного в этом купе с разбитой губой и обещанием вернуться. Гето протянул второй билет. Их пальцы соприкоснулись — Юджи намеренно задержал прикосновение, его ноготь царапнул ладонь Гето, оставляя едва заметную белую полоску. — Это воровство, — прошептал Гето. Юджи ухмыльнулся, сунув оба билета в карман жилета, где уже торчали несколько других — все с одинаковыми датами, все с одного и того же маршрута. — Нет, это депозит. Чтобы ты помнил, что у тебя есть причины вернуться. Телефон затих, но ненадолго — через мгновение он снова зазвонил, вибрируя на столике с такой силой, что начал медленно сползать к краю. Юджи наблюдал за этим с явным удовольствием. — Настойчивый, — прокомментировал он, — Интересно, если он узнает, что его безупречный Гето Сугуру уже третий месяц трахается в подсобке поезда с первым встречным проводником, он тоже будет так настойчиво звонить? Телефон упал на пол с глухим стуком. Экран треснул, но звонок не прекратился. Гето поднял аппарат — имя «Сатору» мигало на потрескавшемся дисплее, будто упрёк. Он нажал кнопку блокировки, и в купе воцарилась тишина, нарушаемая только стуком колёс и тяжёлым дыханием Юджи. — До следующей станции, богач, — проводник поднялся, поправил фуражку. В его глазах читалось что-то новое — не просто привычная дерзость, а настоящая решительность, которой Гето раньше в нём не замечал, — И не думай сбегать. Твои билеты у меня. Дверь захлопнулась с таким усилием, что задрожали стёкла. Гето остался один в купе, с разбитым телефоном в руке и вкусом пепла на языке. За окном тьма окончательно поглотила последние огни, и теперь в стекле отражалось только его собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, лицо человека, который слишком долго играл в игры, в которые нельзя играть. Он закрыл глаза, вдохнул остатки дыма, чувствуя, как поезд набирает скорость, увозя его всё дальше — от дома, от Сатору, от того человека, которым он притворялся все эти годы. А сигарета за ухом Юджи так и осталась нетронутой — как немое обещание, как невысказанная угроза, как билет в один конец, который он купил сам, прекрасно зная, что обратного пути нет.

•••

Дождь барабанил по крыше вагона, превращаясь в монотонный гул, заполнявший узкую подсобку проводников. Гето задержался на пороге, вдыхая спёртый воздух, пропитанный смесью машинного масла, дешёвого табака и чего-то ещё — чего-то тёплого, животного, от чего в горле вставал комок. В углу валялась пустая бутылка из-под сакэ, её горлышко обмотано потрёпанной тесьмой, будто кто-то пытался сохранить последние капли. Над койкой висел потертый календарь с изображением Фудзиямы, датированный прошлым годом. Юджи лежал на узкой койке, застеленной простынями неопределённого серого цвета. Они были мятые, с пятнами — одни выцвели от многочисленных стирок, другие казались свежими. Его жилет болтался расстёгнутым, а полосатая рубашка, та самая, с выцветшими полосками, была закатана до локтей, обнажая тонкие шрамы на предплечьях — следы от ожогов и порезов. В полумраке подсобки его глаза казались почти чёрными. — Закрой дверь, — прошептал он, и в его голосе была та самая хрипотца, от которой по спине Гето пробежали мурашки. Голос человека, который либо только что проснулся, либо не спал несколько суток подряд. Гето повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал неестественно громко в этой тесноте. Когда он обернулся, Юджи уже стоял перед ним, так близко, что Гето почувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, уловил запах дешёвого мыла и чего-то ещё — чего-то неуловимого, что заставило его ноздри слегка расшириться. Гето замер на пороге подсобки, его пальцы сжали дверной косяк. Юджи, не поднимаясь с койки, бросил на него оценивающий взгляд. — Опять в своем костюме?— проворчал он, разминая затекшую шею, — Как будто собрался на совещание, а не… — Не на что? — Гето перебил его, намеренно делая шаг вперед. Юджи усмехнулся, проводя языком по нижней губе: — Не на то, ради чего обычно приходят в такие места, богач. Он медленно поднялся, его движения были ленивыми, как у кота, знающего, что добыча уже в лапах. Приблизившись, Юджи потянулся к галстуку Гето, но тот резко перехватил его запястье. — Что-то изменилось? — Юджи поднял бровь, но не пытался вырваться. Его пульс под пальцами Гето был ровным, спокойным. — Нет, — Гето разжал пальцы, чувствуя, как его собственное дыхание участилось. «Просто сегодня ты говоришь слишком много.» Юджи рассмеялся — резко, беззвучно, как всегда, когда был доволен собой: — Ага, конечно. Это я говорю слишком много. Его пальцы снова потянулись к галстуку. — Тогда давай без слов, раз тебе так нравится. Юджи не торопился. Его пальцы скользнули к галстуку Гето — дорогому, шёлковому, подарку Сатору. Он медленно развязал узел, как будто разгадывал головоломку, затем провёл ладонью по шелку, ощущая его гладкость. — Ты знаешь правила, — сказал он, не отрывая глаз от галстука, — Никаких слов. Никаких имён. Его пальцы нашли первую пуговицу рубашки Гето. Металл был холодным под его прикосновением. Он расстегнул её с преувеличенной медлительностью, затем вторую, третью. Каждое движение было намеренным, будто он наслаждался самим процессом. Гето стоял неподвижно, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он не привык к такому — к тому, чтобы кто-то другой контролировал темп, касания, сам ритуал раздевания. С Сатору всё было иначе. С Сатору он сам решал, когда и как снять одежду. С Сатору не было этого — этого тщательного, почти ритуального обнажения. Юджи откинул полы его рубашки, обнажив грудь. Его пальцы скользнули по ключицам Гето, затем вниз, к поясу. Ремень был дорогой, кожаный, с матовой пряжкой. Юджи провёл по нему пальцем, будто оценивая качество, затем расстегнул его с лёгким щелчком. Гето почувствовал, как его собственное тело реагирует на эти медленные, намеренные прикосновения. Он стиснул зубы, пытаясь сохранить контроль, но Юджи, казалось, знал это — знал и наслаждался. — Ты всегда так напряжён, — прошептал он, его губы почти касались уха Гето, — Как будто боишься, что кто-то увидит. Его ладонь уперлась в грудь Гето, толкая назад, пока тот не почувствовал за спиной холод металлической стены. Юджи прижался всем телом, колено проскользнуло между его ног с такой естественностью, будто они делали это сто раз. Может, так и было. Гето зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые сравнения. С Сатору все было иначе. С Сатору — чистые простыни с запахом жасмина, мягкие прикосновения, размеренные движения. С Сатору он всегда был сверху, контролировал каждый момент, каждый вдох, каждый стон. С Сатору он никогда… Зубы Юджи впился в его шею, прямо над воротником, и Гето почувствовал, как стон рвётся из горла. Он стиснул зубы, но звук всё равно вырвался — хриплый, незнакомый самому себе. — Тише, — Юджи прижал ладонь к его рту. Его пальцы пахли табаком и чем-то металлическим, — Или ты хочешь, чтобы все услышали, как ты теряешь контроль? Его движения были резкими, почти грубыми, каждый толчок заставлял Гето глубже впиваться пальцами в стену. Обои под пальцами оказались липкими, пропитанными годами грязи и пота. Гето пытался сдержать дыхание, но оно вырывалось прерывистыми рывками, смешиваясь с запахом дешёвого мыла, металла и чего-то ещё — чего-то сугубо Юджи, чего он не мог определить, но что въедалось в кожу, как табачный дым в одежду. Когда всё закончилось, Юджи отошёл первым, как всегда. Гето остался прислонённым к стене, чувствуя, как дрожь медленно покидает его тело. Его рубашка была смята, галстук — порван в том самом месте, где пальцы Юджи слишком сильно вцепились в ткань. Юджи уже закуривал у противоположной стены, наблюдая, как Гето пытается привести себя в порядок. Дым клубился вокруг его головы, создавая призрачный ореол в тусклом свете лампочки. — В следующий раз, — он выпустил дым колечками, наблюдая, как они расплываются в воздухе, — не надевай вещи, которые жалко испортить. Гето наклонился, чтобы поднять серебряную зажигалку — подарок Сатору, выскользнувший у него из кармана. На матовой поверхности теперь виднелась глубокая царапина, пересекающая гравировку с инициалами. Металл был холодным в его ладони, но вмятины от падения намертво впились в поверхность, как шрамы, как разделительная полоса — так же, как и он сам был разделён между этой грязной подсобкой и безупречной квартирой, где его ждал Сатору. В трещине отразился Юджи, растянувшийся на койке, его рука свесилась вниз, пальцы чертили что-то на грязном полу. За дверью раздался смех проводников, громкий, непристойный. Гето замер, осознавая весь ужас ситуации, в которой оказался. Его пальцы непроизвольно потянулись к шее, где наверняка уже проступали следы. Но когда он поднял глаза, Юджи уже смотрел на него с тем же вызовом, что и всегда, с тем же выражением, которое одновременно и притягивало, и отталкивало. — До следующего раза, богач, — он бросил окурок в жестяную банку из-под консервов, где уже дымились десятки таких же. Окурок упал с тихим звоном, высекая искру. — Если осмелишься прийти. Гето вышел в коридор, поправляя рукава. Его пальцы дрожали, когда он пытался застегнуть манжеты. В кармане ждал телефон — три пропущенных звонка от Сатору. Он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе привычную маску, но знал — что-то внутри было безвозвратно сломано. Как границы, которые он сам переступил. Как обещания, данные самому себе. В окне промелькнули огни станции, отразившись в поверхности железа зажигалки. Гето сунул её в карман, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Боль была слабой, почти незаметной, но почему-то успокаивающей. Настоящей. Билет на поезд в обратную сторону лежал в кармане его брюк. Когда он вернулся к себе в купе, сидя в темноте, его пальцы разорвали билет ровно пополам.

•••

По прибытие в хостел «Каннон» Гето сразу отправился в душ. Кожа горела. Он стоял перед зеркалом ванной отеля, медленно проводя пальцами по отметинам, оставленным чужими руками. Фиолетовый ореол на бедре — отпечаток пальцев, вдавленных с такой силой, что капилляры лопнули, создав странный узор, похожий на созвездие. Два параллельных полумесяца на внутренней стороне запястья — след зубов, когда он попытался вырваться. И самое заметное — синеватый след на шее, чуть ниже воротника, идеальный оттиск челюсти, будто кто-то пытался пометить его, как территорию. Он надавил на синяк на ребрах — тупая боль отозвалась во всем теле. «Ты мне нравишься именно таким», — вспомнилось голос Юджи, хриплый от сигарет и чего-то еще. «Разбитым.» Гето резко отвернулся от зеркала и шагнул под ледяные струи душа. Вода, почти кипящая, не смывала это ощущение — будто под кожей все еще остались частицы того поезда, той подсобки, тех рук, которые оставили на нем следы с таким расчетливым равнодушием. Дождь стучал по крыше отеля неровным ритмом, словно кто-то рассыпал мелкие камешки по жестяной поверхности. Хоть вода обжигала, но холод внутри не уходил — он засел где-то под рёбрами, в самой глубине, куда не доставали струи кипятка. Его пальцы скользили по шее, снова и снова, будто могли стереть фиолетовый отпечаток, оставленный чужими зубами. В зеркале, затянутом паром, отражалось размытое лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, сжатыми в тонкую полоску. «Ты разорвал обратный билет,» — напомнил он себе, глядя на клочки бумаги, валявшиеся на столе. «Нужно купить новый». Гето вытер лицо грубым полотенцем, когда телефон зазвонил. Влажные пальцы оставили пятна на экране, где светилось имя «Сатору». Он замер на секунду, наблюдая, как капли воды с его волос падают на разорванный билет, лежащий на столе. Бумага медленно впитывала влагу, чернила расплывались — как и все его планы. Он принял вызов, прежде чем телефон успел перейти на голосовую почту. — Ты не ночуешь дома, — голос Сатору звучал ровно, без упрека, но Гето почувствовал, как напряглись мышцы его спины. — Деловая встреча затянулась, — ответил он, проводя пальцем по свежему укусу на внутренней стороне запястья. Боль была острой и ясной. — Остановился в ближайшем отеле. На другом конце провода повисла пауза. Гето слышал, как Сатору перелистывает бумаги — вероятно, уже на работе, в своем безупречном кабинете с видом на город. — Встретимся на вокзале, когда приедешь, — наконец сказал Сатору. В его голосе появились новые нотки — что-то между заботой и усталостью. — Я заеду за тобой. Гето закрыл глаза. За дверью ванной лежала рубашка с пятнами крови на воротнике. — Не нужно, я сам… — Позвони, когда доберёшься, — мягко прервал его Сатору. Щелчок отбоя прозвучал как приговор. Гето опустил телефон, глядя, как его отражение в зеркале медленно исчезает под набегающим паром. Он надавил пальцем на свежий синяк на бедре. Боль пронзила тело. Гето бросил последний взгляд на разорванный билет.

•••

Утро пришло серое и влажное, будто город вымочили в холодном чае. Гето проснулся от вибрации телефона — новое сообщение. Экран светился в полутьме, освещая его лицо синим мертвенным светом. Фото: его галстук, брошенный на помятую простыню в подсобке поезда. Ткань была скручена, будто её сжимали в кулаке. Текст: «Забыл свою удавку. Приезжай забрать.» Подпись: Ю. Он медленно одевался, надевая абсолютно такой же галстук — у него их было несколько, все одинаковые, все подаренные Сатору. Но этот факт Юджи, конечно, знал.

•••

Касса вокзала пахла старым деревом и пылью. Он стоял в очереди, механически перебирая в пальцах обрывки разорванного билета — вчерашнего, того самого, что должен был увезти его обратно к Сатору. Бумажные клочья были мягкими от частого контакта с пальцами, края расползлись, как раны. — Вам куда? — кассирша щелкнула жвачкой, не глядя на него. Ее ноготь постукивал по клавиатуре, оставляя жирные отпечатки на клавишах. Гето провел языком по сухим губам. В кармане пальто лежал телефон — два новых сообщения от Сатору, опять не прочитанные. Он представил, как тот сейчас сидит за своим идеальным дубовым столом, длинные пальцы перебирают бумаги, золотое кольцо постукивает о поверхность. Все как всегда. Все кроме него самого. — Один билет. До конечной. Кассирша хмыкнула, протягивая билет: — Обратный не берете? Погода портится, поезда могут отменить. Гето взял хлипкий прямоугольник бумаги. Он был легким, почти невесомым в руке — совсем не таким, как вчерашний, который он разорвал у себя в купе, пока Юджи в подсобке курил у окна и смеялся сквозь дым. «Ты же вернешься. Ты всегда возвращаешься.» — Нет, — сказал он, пряча билет во внутренний карман пиджака, туда, где раньше лежала зажигалка Сатору. — Обратный не нужен. Кассирша пожала плечами, уже поворачиваясь к следующему клиенту. Гето отошел, чувствуя, как билет жжет грудь сквозь ткань. Он знал — это не просто бумага. Это последний мост, который он сам поджигал с двух концов. Вдалеке загудел поезд. Глаза автоматически нашли часы — до встречи с Сатору оставалось еще больше двенадцати часов. Домой он вернётся поздно ночью. Специально взял билет на поздний рейс. Он считает, что это отсрочка перед казнью.

•••

Ночь. Поезд нырял в темноту, ритмично постукивая на стыках рельсов. Гето стоял в тамбуре, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали редкие огни, растворяясь в чёрной массе полей. Его отражение в стекле было размытым, почти прозрачным — будто он и правда постепенно исчезал. Дверь снова открылась без предупреждения. Как и каждый раз. — Он хотя бы знает, как ты стонешь, когда тебе действительно хорошо? Гето не обернулся. Он узнал этот голос — хрипловатый, с лёгкой насмешкой. Юджи схватил его за новый галстук, развернул и прижал к металлической ручке закрывшейся двери, которая врезалась в рёбра. Боль пронзила тело, но Гето даже не дрогнул. — Ты ему врешь. Но твое тело не солжёт, если он увидит. Юджи наклонился ближе. Его губы почти коснулись уха Гето, дыхание было горячим и влажным: — Ты презренный. Резкий толчок — Гето потерял равновесие. Его спина ударилась о выступ для багажа, острый угол вонзился чуть ниже лопатки, раздирая кожу. Острая боль разлилась волной, тёплая струйка крови поползла по спине, пропитывая рубашку. Юджи уже отходил. В дверях он обернулся, его лицо было скрыто в тени: — Забери свой галстук. Дверь захлопнулась.

•••

Перрон был почти пустым. Сатору ждал его у колонны, в своём безупречном пальто, с лёгкой улыбкой на губах. Его глаза скользнули по неестественно прямой осанке Гето, по плотно сжатым губам, но ничего не спросил. — Как встреча? — только поинтересовался он, принимая чемодан. — Обычная, — ответил Гето, чувствуя, как кровь прилипает к спине. Сатору поправил ему воротник. Его пальцы коснулись следов на шее Гето через ворот рубашки, но он ничего не заметил, а лишь улыбнулся: — Пойдём домой. В этот момент раздался грохот. Гето обернулся. Тележка с багажом опрокинулась, ящики рассыпались по платформе. Над грудой чемоданов Юджи стоял в расстёгнутой на две пуговицы рубашке, закуривая сигарету, и смотрел прямо на Гето. В его взгляде не было ни вызова, ни злости — только холодное, почти научное любопытство, будто он наблюдал за экспериментом. Гето отвернулся и кивнул Сатору. Он не обернулся во второй раз, когда чувствовал на себе взгляд. Он знал — Юджи наблюдает за ними. С галстуком в руках. С билетом в один конец. А поезд, уходящий в темноту, гудел протяжно и тоскливо, будто оплакивал что-то безвозвратно потерянное.

•••

Консьерж даже не поднял глаз, когда Юджи проскользнул в лифт — они давно перестали спрашивать у него пропуск. Третий этаж, комната 312 — дверь была приоткрыта, как будто ждала его. Гето сидел на подоконнике, доедая вчерашний берлинский пончик, купленный в автомате на первом этаже. На тумбочке дымилась чашка растворимого кофе — он всегда брал два пакетика, слишком крепкий для нормального человека. Но он всегда добавлял дополнительные примеси в этот отвратительный кофе. — Впустишь грешника позавтракать? — Юджи ухмыльнулся, толкая дверь коленом. Чуть позже кухня наполнилась запахом пережаренного бекона, дешевого кофе с корицей и мокрой от дождя кожи Юджи. Они ели молча. Юджи размазывал варенье ножом, оставляя клубничные следы на газете с кроссвордом. — 23 поперек — «ложь во спасение», — пробормотал он, заполняя клетки. — В твоем случае, семь букв: «молчание». Гето фыркнул, отодвигая тарелку: — Ты сегодня философ. — По вторникам я учусь в народном университете, — Юджи лизнул нож. — По понедельникам пью. По средам разгадываю чужие жизни. Немного помолчав Юджи спросил: — Опять без сахара? — Юджи кивнул на растворимую черную сместь в стакане Гето, — Когда-нибудь у тебя случится инфаркт в сорок, и я буду смеяться на твоих похоронах. Гето потянулся за стаканом, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Корица и что-то еще — кардамон, кажется. Юджи хорошо запомнил, что он любит этот странный вкус. — Ты знаешь, — Гето отхлебнул, — в этом хостеле останавливаются либо беглые преступники, либо студенты-архитекторы. — И ты, — Юджи откинулся на спинку кухонного стула, проезжаясь деревянными ножками по старому полу. — Какая ты категория, богач? Гето улыбнулся в стакан: — Нарушитель спокойствия. Юджи рассмеялся и потянулся за его пончиком, откусив ровно половину. Между ними это стало ритуалом — завтракать одним пончиком на двоих, как студенческие любовники.

•••

Дождь начался ровно в 6:47 утра — Гето знал это, потому что первая капля упала ему на ресницу, когда он выходил из хостела «Каннон». Здание дышало сыростью и старым деревом, его вывеска давно потускнела, и теперь читалось только «Канно», будто кто-то стер последнюю букву вместе с обещанием комфорта. Юджи ждал его у газетного киоска, курил, прикрыв ладонью сигарету от ветра. Увидев Гето, он не улыбнулся, просто кивнул в сторону вокзала, и они пошли рядом, не касаясь друг друга, но и не отдаляясь. — Ты опять не спал, — сказал Юджи, не глядя на него. — Как ты узнал? — По шагам. Когда ты не спишь, ступаешь тяжелее. Будто тащишь что-то за собой. Улицы в это утро были почти пусты. Мусоровоз, медленно пережевывающий отходы ночной жизни города. Пожилая женщина, выгуливающая таксу в ярком дождевике. Они прошли мимо пекарни, где пекли тот самый берлинский пончик, который Гето съел полчаса назад. Запах теплого теста и ванили на секунду перебил запах дождя и асфальта. — Заходил? — кивнул Юджи на пекарню. — Нет. Автомат. — Эх, богачи, — Юджи покачал головой, но в голосе не было насмешки. — Вечно выбираете самое безвкусное. Гето хотел ответить, но в этот момент из-за угла вывернул велосипедист, и Юджи машинально схватил его за рукав, оттянув назад. Их тела на мгновение соприкоснулись — тепло сквозь мокрую ткань, быстрое дыхание. — Спасибо, — пробормотал Гето. Юджи уже отпустил его, снова став невидимой тенью рядом. — Не за что. Хостел «Каннон» стоял в пяти минутах от вокзала, но сегодня они шли дольше. Дождь усиливался, и Юджи свернул в узкий переулок, прикрытый от ветра. — Здесь, — он достал из широкого кармана худи сложенный зонт — маленький, потертый, явно не новый. — Ты носишь с собой зонт? — Гето не смог сдержать удивления. — Нет. Храню его в ларьке у старика-табачника. Он думает, что я полицейский. — Почему? — Потому что я ему так сказал. Зонт едва вмещал их двоих. Они шли, прижавшись плечами, и Гето вдруг осознал, что это, возможно, самая невинная близость между ними за все время. — Ты знаешь, — Юджи говорил так тихо, что слова почти терялись в шуме дождя, — когда я был мелким, я думал, что взрослые всегда знают, куда идут. — А теперь? — А теперь я вижу тебя. Гето не нашелся, что ответить. Вокзал встретил их гулким эхом голосов и шагов. Юджи свернул к автоматам с кофе, а Гето остановился у табло — его поезд задерживался. — Двенадцать минут, — сказал Юджи, протягивая стаканчик. — Рельсы промерзли. — Ты следишь за расписанием моего поезда? — Я слежу за тобой. Они стояли у окна, наблюдая, как на перрон высыпает группа школьников — шумных, мокрых, несущих в себе тот самый запах молодости, который Гето уже забыл. — Помнишь, как мы впервые встретились? — вдруг спросил Юджи. Гето кивнул. Тот самый поезд, та самая подсобка. — Я тогда подумал, что ты выглядишь как человек, который очень хочет потеряться, — Юджи допил кофе и смял стаканчик, — а теперь я вижу — ты просто не знаешь, как вернуться. Громкоговоритель объявил посадку. Юджи вытащил из кармана билет — обратный, хотя сам Гето купил только в один конец. — На случай, — он сунул бумажку Гето в руку. Их пальцы соприкоснулись, и на секунду мир сузился до этого касания. — Какой случай? — Если вдруг передумаешь. Гето не ответил. Он повернулся и пошел к поезду, не оборачиваясь, но зная, что Юджи все еще стоит там, под зонтом, который теперь защищал только его одного. В тамбуре поезда Гето развернул билет. На обороте мелким почерком было написано: «312. Всегда 312». Он закрыл глаза. Хостел «Каннон» с его скрипучими полами и треснувшим зеркалом в ванной стал единственным местом, где он позволял себе быть никем — не Гето Сугуру, не партнером Сатору, не тем, кого все ожидали видеть. Но так же «Каннон» стал для него и самым опасным местом на земле. Поезд тронулся, увозя его обратно — к дому, к Сатору, к жизни, которая давно стала клеткой с позолоченными прутьями. Билет горел в кармане, как невысказанное признание.

•••

Билет лежал в кошельке между визитками и чеком из химчистки — тот самый, который Юджи сунул ему в прошлый раз со словами: «На случай». Гето так и не понял, на какой именно случай. На случай, если он передумает? Если сорвётся? Если Сатору вдруг спросит, почему в его календаре отмечен этот странный четверг без объяснений? Он достал билет, развернул его, провёл пальцем по перфорации — ровно две недели прошло с той встречи. Поезд уже подходил к платформе, и Гето вдруг осознал, что стоит на привычном месте — у седьмого вагона, там, где свет всегда мигал подозрительно, а кондукторша Фудзимото из соседнего вагона, уже делала вид, что не узнаёт его. — На случай, — повторил он про себя, когда вагонные двери распахнулись перед ним с привычным шипением. В кармане пальто ждала новая дешёвая зажигалка с драконом — купленная специально для таких «случаев». Подсобка была освещена ровно настолько, чтобы разглядеть: горелку на ящике с инструментами, рыжего кота на том же месте, что и две недели назад и Юджи. Подсобка пахла машинным маслом и мокрой шерстью. Рыжий кот, их молчаливый свидетель, дремал на ящике с ветошью, свернувшись в рыжий комок. Гето остановился на пороге, наблюдая, как Юджи зубами затягивает проволоку вокруг сломанного сиденья. В левой руке — столовая ложка, нагретая докрасна на переносной газовой горелке. Кот поднял голову, когда металл начал светиться оранжевым. — Подожди… — шагнул вперед Гето. Слишком поздно. Юджи прижал раскаленную ложку к внутренней стороне запястья. Раздалось короткое шипение. Его веки дрогнули, но рука оставались твёрдой — три секунды, четыре. Кот вскочил, шерсть дыбом, желтые глаза расширились, отражая вспышку боли. Горелка с грохотом упала на пол, когда Гето рванулся вперед. Кот метнулся к двери, но замер на пороге, ударив хвостом по косяку — будто выносил приговор, прежде чем исчезнуть в темноте. — Ты совсем… — Гето схватил Юджи за руку, рассматривая ожог. Идеальное совпадение с его собственным шрамом, только свежее, красное, с пузырящейся по краям кожей. Юджи высунул язык, смахнул прилипшую никотиновую крошку: — Центр недопекся. Надо было держать дольше. Он потянулся за аптечкой (уже приготовленной на нижней полке), достал бинт. Руки дрожали, когда разматывал упаковку зубами. — Зачем? — Гето заметил, как его собственные пальцы потянулись к старому шраму на запястье. Юджи замотал ожог, прикусив конец бинта: — Теперь у нас будет одинаковый. — В его голосе не было торжества, только усталость. — Когда будешь трогать свой, вспомнишь мой. В углу валялась брошенная ложка — на рукоятке следы вчерашней каши, теперь обугленные. Гето поднял ее — металл все еще был теплым. — И? — он швырнул ложку в ведро с водой. Пар шипя вырвался наружу. — Доволен экспериментом? Юджи наклонился, подобрал горелку. В его движениях была странная осторожность, будто он боялся раздавить что-то хрупкое. — Нет. — Он посмотрел на дверь, где исчез кот, — Но теперь я знаю, сколько секунд нужно, чтобы боль стала памяткой. Снаружи дождь усилился, застучав по крыше с новой силой. Гето вдруг осознал, что стоит босиком — где-то потерял тапки в этой дурацкой спешке. Юджи заметил его взгляд: — Под койкой. Кот таскал. Он протянул руку — на ладони лежал один тапочек, с вырванным клоком меха на месте помятого банта. Гето перевернул тапочек в руках. Вмятины от кошачьих зубов четко отпечатались на мягком материале. Где-то в подсобке капала вода — неритмично, как сбой в работе сердца. Юджи вытер руки о тряпку, оставив пятна ржавчины на ткани. Его движения были резкими, будто он раздражен собственным экспериментом. — Семь секунд — и будет идеальное совпадение, — пробормотал он, больше себе, чем Гето, — Надо будет попробовать с серебряной ложкой. Она лучше проводит тепло. Кот вернулся, протиснувшись в приоткрытую дверь. Уселся посередине комнаты и начал вылизывать лапу, равнодушно наблюдая за людьми. В его позе читалось: «Опять вы со своими глупостями». Гето швырнул тапочек в угол. Тот ударился о ведро с характерным пластиковым звоном. — Ты совсем ебанутый, — сказал он беззлобно. Юджи наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ни раскаяния, ни торжества. Только усталое понимание. — Да. Но теперь ты это знаешь наверняка. Он достал из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну зубами. Предложил Гето жестом — «нужна?» Когда тот покачал головой, зажал вторую за ухом про запас. Дождь за окном перешел в монотонный шелест. Поезд замедлялся, приближаясь к очередной станции. Гето почувствовал, как вагон подрагивает на стыках рельсов. Тишину нарушил скрип тормозов, внезапно Гето вспомнил тот вечер месяц назад, когда впервые показал Юджи шрам. Тогда тоже шел дождь. Они сидели в той же подсобке, только тогда Юджи еще носил новую форму проводника, а Гето — кольцо Сатору. — Откуда это? — Юджи ткнул сигаретой в его запястье. Гето прикрыл шрам ладонью: — Неудачная попытка произвести впечатление. Двадцать лет назад. Я тогда думал, что боль делает человека интереснее. Юджи фыркнул, выпуская дым колечками: — И как, сработало? — Нет. Просто остался шрам. — Зато теперь есть история для соблазнения наивных проводников, — пошутил Юджи, но его глаза скользнули по кольцу на пальце Гето. В настоящем кот громко зевнул, возвращая Гето к реальности. Поезд полностью остановился. Он посмотрел на свой шрам, затем на свежую повязку Юджи. Вода все еще капала с крана, отсчитывая секунды. Юджи раздавил окурок о металлическую стену, оставив еще один черный след среди десятков других, потом неожиданно наклонился. Его пальцы обхватили запястье Гето — нежно, но так, чтобы тот не мог вырваться. — Ты до сих пор чувствуешь это? — спросил он, не сводя глаз с бледного шрама. Гето не ответил. Юджи медленно поднес его руку к губам. Сначала просто дыхание — горячее, неровное. Потом кончик языка скользнул по старому ожогу, едва касаясь, будто пробуя на вкус. — Гладкий, — пробормотал он. — Думал, будет грубее. Гето почувствовал, как мурашки побежали по спине. Не от боли — от чего-то другого. Юджи прижал губы к шраму, не целуя, просто ощущая кожу. — Теперь у нас одинаковые, — прошептал он. — Но твой всё равно лучше. В подсобке время будто остановилось. — Почему? — Гето наконец нашел голос. Юджи отпустил его руку, откинулся назад. — Чтобы ты помнил, что твои шрамы кому-то интересны. Он потянулся за новой сигаретой, но Гето перехватил его руку, пальцы сомкнулись вокруг свежей повязки. — Ты ошибся на две секунды, — прошептал Гето. — Мой — глубже. И прежде чем Юджи успел ответить, притянул его к себе, ощущая на губах горьковатый привкус табака и чего-то еще — возможно, крови, возможно, лжи. Кот фыркнул и спрыгнул с ящика, топая к выходу. Ему явно было стыдно за этих странных двуногих и их непонятные игры с болью.

•••

Пустой перрон. Третий час ночи. Гето стоял перед дверью последнего вагона, где свет в подсобке горел тускло, как всегда. Его пальцы сами нашли в кармане ключ от квартиры Сатору, холодный металл обжигал пальцы. В скомканной пачке сигарет «Hi-Lite» лежал один окурок внутри, пачка Юджи. Дверь открылась сама. Юджи сидел на ящике с инструментами, забинтованной рукой чистил нож для бумаги. Кот спал у его ног, свернувшись вокруг единственного тапка. — Опоздал на семь минут, — сказал Юджи, не глядя. — Поезд дальше не идет. Гето шагнул внутрь. Запах машинного масла, табака и чего-то кислого — возможно, в углу все еще валялись те самые берлинские пончики. Он достал ключ, положил на ящик. Юджи провел лезвием по бинту — повязка расползлась, обнажив идеальный круглый ожог. — Ты уверен? — спросил он, поддевая ножом ключ. — Там же твой идеальный диван. Идеальные шторы. Идеальный… — Заткнись, — Гето пнул ящик. Кот вскинул голову, зевнул и снова улегся. Юджи ухмыльнулся. Поднялся, оставив на столе нож — Тогда сними, наконец, это дурацкое кольцо. Гето посмотрел на свою руку. Золотое кольцо все еще сидело на месте, как будто приросло. За окном где-то далеко гудел тепловоз — может быть, тот самый, что должен был увезти его обратно. Он снял кольцо. Положил рядом с ключом. Вынул из кармана помятую упаковку от сигарет. — Спички есть? Юджи вытер ладонь о штаны, протянул: — Всегда. Он бросил коробок спичек на ящик. Они рассыпались, звеня, как костяшки домино. — На, — он протянул Гето последнюю спичку, но тот не взял. Вместо этого схватил Юджи за ворот, прижал к стене. Металлическая поверхность глухо стукнула под весом их тел. На пол упала пачка «Hi-Lite». — Больно, — прошипел Юджи, но не сопротивлялся. Гето впился зубами в его нижнюю губу — не поцелуй, а укус. Юджи застонал, но не от боли, а от солоноватого привкуса крови между их языками. Его руки вцепились в пояс Гето, рванули ремень. Они рухнули на пол. Гето ощутил под ладонями горячую кожу под повязкой (шрам все еще пульсировал), рёбра, выступающие как клавиши, потому что Юджи слишком много курил и слишком мало ел. И влажность между чужих ног, Юджи уже был готов, будто ждал этого с самого утра Юджи выгнулся, когда пальцы Гето вошли в него без предупреждения. — Давно хотел… — голос Гето сорвался на хрип, — …узнать, как ты звучишь, когда тебе действительно больно. Юджи не ответил. Гето втолкнул себя в Юджи одним резким движением — без подготовки, без нежностей. Юджи закусил рукав, чтобы не закричать. Его ноги обвились вокруг бёдер Гето, пятки впились в поясницу, глубже, еще глубже. Гето чувствовал, как с каждым толчком повязка на запястье Юджи трется о его старый шрам. Спичка, всё ещё зажатая в ладони Юджи, ломается пополам. Кот шипит в углу из-за внезапного шума. Когда Гето кончил, он не отстранился сразу. Прижал лоб к ключице Юджи, слушая, как тот дышит — сбивчиво, будто только что бежал. Юджи первый нарушил тишину: — Ну что, богач, теперь мы квиты? Гето поднял голову. Посмотрел в глаза, которые были темнее, чем любая ночь в этом вагоне. — Нет, — он провел пальцем по свежему ожогу на запястье Юджи. — Теперь ты мой. Кот громко чихнул в углу, будто возмущаясь такой наглостью. Когда дыхание выровнялось, Юджи провел языком по раскушенной губе — медленно, словно пробуя на вкус собственную кровь. Гето потянулся к нему, но не для грубости, а почти несвойственным ему жестом: прикрыл ладонью разбитую кожу, как будто мог этим остановить боль. Юджи фыркнул, но не отстранился. — Сентиментальность тебе не идет, — прошептал он, но голос дрогнул. Гето не ответил. Просто наклонился и прижал губы к его скуле — нежно, несмотря на все, что было между ними минуту назад. Это не был поцелуй страсти или собственности. Скорее, что-то вроде «я здесь». Юджи замер. Его пальцы разжали воротник Гето, ладонь легла на шею, чувствуя пульс. — Вот идиот… — он закрыл глаза, когда губы Гето скользнули к уголку рта, к едва заметному шраму от старой драки. Это длилось всего мгновение. Юджи первым оторвался, шумно выдохнув: — Ладно, хватит. А то кот совсем плеваться начнет. Но его рука все еще сжимала шею Гето, не давая уйти. Где-то за стенами гудел тепловоз, по крыше вагона барабанил дождь, а в углу кот действительно брезгливо чихал, но здесь, на грязном полу подсобки, время не двигалось, превратившись в смолу. Последний билет использован. Обратных рейсов не предусмотрено.