Hollow

Хлопья снега, лёгкие и пушистые, словно перья ангела, медленно кружили в воздухе, прежде чем коснуться земли. Они падали бесшумно, одна за другой, укутывая город в белоснежный саван. Улицы, крыши домов, голые ветви деревьев — постепенно исчезали под этим холодным покрывалом. Чанбин стоял на балконе, опираясь на ледяные перила. Его пальцы покраснели от холода, но он не замечал этого. Внизу, на тротуарах, спешили люди: смеющиеся пары, семьи с детьми, друзья, обнимающиеся от радости долгожданной встречи. Все они куда-то торопились, а их лица светились теплом. А он… Его никто не ждал. В его руке, сжатой в кулак, лежал кулон — прозрачный шарик, закованный в серебряные цепи. Он сжимал его так сильно, что металл впивался в кожу, оставляя красные отметины. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с пустотой внутри. Ровно год назад он потерял всё. Любимого человека. Чувства. Будущее, которое они могли бы разделить. Теперь у него не осталось ничего. *** Дождь лил как из ведра, тяжёлые капли с грохотом били по крышам и подоконникам, словно пытаясь прорваться внутрь. Вода стекала по стеклу мутными потоками, искажая вид на серый, промокший город. Феликс лежал в кровати, укутанный в гору тёплых одеял. Даже несмотря на то, что отопление в квартире работало на полную мощность, он дрожал. Он мёрз всегда. Даже в самый знойный летний день его тело сотрясала дрожь, будто холод жил где-то глубоко внутри, под кожей. На полу, рядом с кроватью, валялись лепестки, перепачканные вязкой алой жидкостью. Ханахаки — болезнь неразделённой любви, которая когда-то казалась Феликсу красивой легендой, оказалась жестокой реальностью. Лепестки принадлежали нежно-розовым герберам — тем самым цветам, которые так любил Чанбин. С Чанбином. Человек, который заставлял его страдать. Чувства к нему разъедали Феликса изнутри, превращая его лёгкие в сад из колючих стеблей и нежных лепестков. Лечения не было, а лекарство лишь одно — взаимная любовь, которую Ликсу не суждено было добиться. Из мрачных мыслей его вырвал настойчивый звонок в дверь. Кто-то звонил уже давно, но Феликс, с головой погружённый в свои мысли, не сразу это осознал. Он резко сел, обеими руками схватившись за горло, стараясь подавить очередной приступ кашля. С трудом поднявшись с кровати, он поспешно сгрёб лепестки рукой и засунул их под кровать, стараясь скрыть признаки своей болезни. Каждый шаг давался ему с трудом. Ноги будто налились свинцом, тело ломило от усталости. Бессонные ночи, болезнь, сопровождаемая болью в груди и кашлем, и постоянное ощущение холода — всё это выматывало его. И это было лишь начало. Он боялся думать о том, что будет дальше. Дверь старенькой однокомнатной квартиры со скрипом открылась, отчего Феликс зажмурился от неприятного звука. На пороге стоял Чанбин. Его чёрные, как смоль, волосы были мокрыми от дождя, и он небрежно зачёсывал их назад рукой, из-за чего капли воды стекали по лицу, падая на чёрный пиджак, на котором красовалась небольшая цветочная брошь. — О, Ликс! — Чанбин улыбнулся, и его глаза сверкнули. — Так и знал, что ты опять сидишь дома под грудой одеял. Хотя в квартире у тебя словно в пустыне… ну да ладно. Он говорил быстро, сбивчиво, отчего затуманенный разум Феликса не успевал уследить за его словами. — Я тут вспомнил, что ты не любишь холод, — продолжил тот, — и раз уж ты мой лучший друг, купил тебе тёплую толстовку! «Лучший друг» — врезалось в сознание Феликса, заставляя сжать руки в кулаки. Он не хотел быть другом. Он хотел быть для Чанбина… кем-то большим. Наконец белокурый опустил взгляд вниз, цепляясь за свёрток в руках Бина. Феликс кивнул, молча принимая подарок, вертя его в руках, внимательно рассматривая. Это была странная толстовка, скорее всего купленная у мадам Чон — той самой бабушки на рынке, у которой Чанбин частенько брал вещи. Они всегда были слишком странными, но, видимо, ему это нравилось. Толстовка была сшита из мягкой белой плюшевой ткани с тёплой подкладкой внутри. Капюшон украшал маленький жёлтый нимб, державшийся на хлипкой пушистой проволоке, которая, вероятно, сломалась бы при первой же стирке. А сзади были пришиты два плюшевых крылышка — будто у ангела. Необычно. Но… Феликсу понравилось. — Она, наверное… дорого стоила? — тихо спросил он, осторожно прижимая подарок к груди. — Нууу… — Чанбин почесал затылок. — Около 50 тысяч вон. Но это не беда! — Он быстро замахал руками, как всегда, когда сильно нервничал. — Меня приняли на работу в компанию отца Сынмина, так что можешь не переживать. Он улыбнулся, а потом вновь продолжил, смотря прямо в глаза Феликса: — Ты похож на ангела, вот я и решил подарить это тебе. Феликс опустил взгляд в пол. «Ангелы не умирают так глупо». *** Прошло уже две недели с того момента, как Чанбин последний раз навещал Феликса. За окном продолжал лить бесконечный дождь, не прекращавшийся ни на секунду. Лишь изредка он ненадолго ослабевал, словно боясь затопить всё вокруг. Вода стремительно стекала по стеклу, смешиваясь с отражением тусклого света, создавая ощущение, будто мир за пределами этой квартиры перестал существовать. Феликс сидел на холодном кафельном полу ванной комнаты. Стены были испачканы кровью — следы его страданий, размазанные по плитке в отчаянных попытках удержаться хоть за что-нибудь в приступе очередного кашля, когда боль становилась невыносимой. В воздухе витал сладковатый, почти удушливый аромат гербер. Их лепестки были повсюду: на полу, в раковине, в горле. Каждый вздох вызывал першение, а выдох — новый приступ кашля, вырывающий из лёгких кровавые лепестки. Его дрожащие и бледные руки были испачканы собственной кровью. В ладонях он держал шесть лепестков, пропитанных алой жидкостью. Они казались такими хрупкими и прекрасными, но в то же время несли в себе смертельную тяжесть. — Красиво… — прошептал Феликс сквозь слёзы, пытаясь найти в этом хоть что-нибудь оптимистичное. Но реальность была страшнее: он медленно умирал. Лечения не существовало. Только два выхода: взаимная любовь или потеря всех чувств. Но он не хотел второго. С самого детства он был солнечным лучиком — ярким, добрым, несущим тепло. Как ангел… Громкая вибрация и противный рингтон разорвали тишину. Телефон лежал на кухне, из-за чего Ликсу пришлось подняться на дрожащих ногах. Каждый шаг отзывался болью и нехваткой кислорода, но он медленно дошёл до телефона. На экране горело имя: Чанбин. Новый приступ кашля пронзил горло, и Феликс впился пальцами в собственные волосы, слегка оттягивая их назад, чтобы отвлечься от жгучей боли. Сделав глубокий вдох, он ответил, стараясь говорить бодро: — Алло, Бини! На том конце провода раздался чужой смешок. Феликс на мгновение замер, но, подавив очередной позыв к кашлю, продолжил: — Что-то случилось? — А, ангел… — голос Чанбина звучал неуверенно. — К сожалению, сегодняшние планы отменяются… Ли на секунду задумался. Какие планы? Ах, да… Чанбин предлагал ему прогуляться по ночному Сеулу, посмотреть на звёзды, как они часто делали раньше. Но из-за болезни он стал забывать даже такие вещи. — Сегодня с Чонином, Чаном и Сынмином иду в ресторан! Сынмин угощает! — радостно выпалил Чанбин. Горло Феликса сжалось, а изо рта готов был вырваться новый поток лепестков. — А… ничего страшного! Повеселитесь там хорошенько! — быстро, почти невнятно пробормотал он. — У меня дела, мне пора! Пока! Он резко сбросил вызов и, сползая по стене, рухнул на пол. Приступ кашля сотряс его тело, ногти впились в колени, оставляя на белоснежной коже кровавые полумесяцы. *** Дождь наконец-то перестал лить, но небо по-прежнему было затянуто серыми тучами. Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахом сырой земли и опавших листьев, которые уже начали гнить. Феликса, который не выходил из дома, укутанного в свои разноцветные одеяла, с трудом, но всё же вытащил на улицу его друг — Хенджин. Тот не сдавался: упрашивал, уговаривал, вставал на колени и даже грозился вынести его на руках, если придётся. И в конце концов победил. Теперь они шли по парку, их ноги мягко шлёпали по мокрым дорожкам, разбрызгивая мелкие капли воды. Под кроссовки липли мокрые листья, которые до сих пор не убрали с дорожек. Где-то в ветвях деревьев перекликались оставшиеся птицы, их голоса звучали резко и звонко, нарушая тишину пасмурного дня. Феликс вдыхал сырой, с лёгкой горчинкой опавшей листвы воздух. И на мгновение ему показалось, что он всё ещё жив. Что все эти мучения — боль, кашель, лепестки, прорывающиеся из горла — всего лишь дурной сон. Но иллюзия развеялась в тот же миг, как и появилась, когда Хенджин неосторожно упомянул Чанбина. — Что у тебя с Чанбином? — Хван игриво приподнял бровь, подкалывая его. Феликс скривился, будто от внезапного удара. — Ничего, — резко ответил он, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он пытался заглушить эту режущую боль внутри, ту, что разрывала его грудь каждый раз, когда он слышал его имя. Но Хенджин, казалось, и не собирался останавливаться. — Слышал, он хочет уехать. Поторопись. Эти слова вонзились в Феликса как лезвие ножа. «Уехать?» Значит, скоро он исчезнет из его жизни окончательно. И тогда что? Болезнь убьёт его быстрее? Или она отступит? Но Хенджин, явно не замечая реакции своего приятеля, весело тыкнул куда-то вперёд: — Смотри! Там украшения. Давай посмотрим. Феликс устало кивнул и поплёлся за другом, стиснув зубы, стараясь подавить подступающий к горлу кашель. Выкашлять кровавые лепестки перед Хенджином… Это явно не то, чего он хотел. Шатёр, к которому они подошли, выглядел необычно — бело-жёлтые полоски ткани колыхались на слабом ветру, создавая ощущение чего-то мимолётного. На прилавке (если это, конечно, можно было назвать прилавком — два длинных деревянных столика, накрытые клетчатой скатертью тех же бело-жёлтых тонов) лежало множество различных украшений. Столько украшений Феликс в жизни не видел. Серебряные кольца с причудливыми узорами, браслеты из цветных камушков, броши в форме различных цветов и птиц. Всё это сияло даже в пасмурный день, будто впитало в себя весь солнечный свет. Но больше всего его внимание привлекли два кулона. Прозрачные камни, закованные в тонкие серебряные цепи. Они выглядели одновременно хрупкими и вечными — словно слёзы ангела, заточенные в плен. Это было в стиле Чанбина. — А сколько стоит? — спросил Феликс, не ожидая, что украшения окажутся ему по карману. Пожилая женщина-продавец подняла на него взгляд, и её старое, морщинистое лицо расплылось в тёплой улыбке. — 8600 вон. За два. Феликс не раздумывал. — Я беру. Он протянул предпоследние купюры из кошелька, ни в чём не сомневаясь. *** Состояние Феликса с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Раньше он выкашливал по одному бутону в день — маленькому, хрупкому и почти невесомому. Теперь же организм будто взбунтовался: по пять, а то и по семь бутонов за сутки. Они вырывались из его горла с хриплым кашлем, оставляя на губах липкую, тягучую кровь. Дышать было тяжело, порой даже невозможно. Цветы, которые когда-то были безобидными лепестками, теперь сплетались в плотную лозу, оплетая лёгкие и сжимая их в смертельных объятиях. Горло жгло, будто внутри тлели угли. Его квартира, будучи раньше достаточно уютным местечком, превратилась в место из фильма ужасов: стены в крови, пол усыпан лепестками, на подоконниках, кровати, даже в чашке из-под кофе — везде валялись бутоны нежно-розовых гербер. Те самых, что так любил Чанбин. Сейчас он стоял на вокзале, сжимая в руках коробочку с тем самым кулоном — прозрачным камнем в серебряных цепях, купленным у старушки в полосатом шатре. Последнюю неделю Чанбин словно забыл о его существовании. Всё своё время он посвящал Сынмину — тому самому, чей отец взял его на работу. Они вместе гуляли, смеялись, и Феликс всегда их замечал, будто это было подстроено самой судьбой. Каждый их смех — ещё один шип, прорастающий в его лёгких. Каждая их встреча — новый виток цветочной лозы вокруг сердца. И вот теперь Чанбин вновь стоял поодаль, погружённый в разговор с Сынмином. Феликс внимательно смотрел на него, и на вид он выглядел измученно: тёмные круги под глазами, кожа бледнее обычного и слегка впалые щеки. «Он тоже страдает? Или просто устал на работе?» Но размышления прервал ком цветов, подступающий к горлу. Он сглотнул, кривясь от противного металлического послевкусия на языке. Ноги сами понесли его к Чанбину, ведь больше ждать он не мог. — Прости, это тебе. Феликс резко впихнул тому в руки маленькую розовую коробочку, перевязанную синей ленточкой, внутри которой лежал кулон. Прежде чем Чанбин успел открыть рот, чтобы что-то сказать, Феликс развернулся и бросился прочь, глотая горькие слёзы и задыхаясь в приступах кашля, роняя на землю розовые бутоны. *** Холодный декабрьский ветер рвал кожу, вонзаясь в щёки, губы и веки, словно лезвие. Он гудел в ушах, заглушая все остальные звуки: шум города, голоса внизу, даже собственное сбивчивое дыхание. Воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным запахом грядущего снега. Феликс стоял на краю крыши, где-то между жизнью и смертью. Он был одет в ту самую плюшевую толстовку, подаренную Чанбином, от которой исходил запах стирального порошка, свежести и чего-то ещё — чего-то, что навеивало множество воспоминаний, убивающих изнутри. На шее болтался кулон. Маленький шар в металлических оковах качался на ветру, ловя свет уличных фонарей внизу, искажая в своём стеклянном теле весь мир. Феликс посмотрел на него. И увидел себя, а позади — Чанбина. Это была галлюцинация, и он это знал, ведь его он не увидит больше никогда. Его светлые, безжизненные от краски волосы развивались на ветру. Он прекрасно понимал, что это конец. Очередной приступ кашля подкрался совсем внезапно. Горло сдавило, а в груди вспыхнула огненная боль. Он не успел даже вдохнуть, как тело само выплюнуло наружу кровавые цветы. И в этот миг он сделал шаг в пустоту. Время будто бы остановилось. Слёзы, которые так и не успели скатиться по щекам, застыли в воздухе, будто тот самый камешек в его кулоне. Крылья на толстовке расправились — не по-настоящему, конечно, но в этот миг ему почудилось, что они взмывают вверх. Нимб на капюшоне вспыхнул ярко-жёлтым, будто ангельским светом. Перед глазами невольно проносились самые счастливые воспоминания — и все они были связаны с Чанбином: Их первая встреча у какого-то озера, когда Феликс заблудился и не мог найти дорогу домой, а Чанбин подошёл к нему спросить, не нужна ли ему помощь. Их первая ночёвка — когда Чанбин чуть не сжёг кухню (зато спалил новый тостер), и они с Феликсом, смеясь, поедали на кухне сожжённые тосты, запивая всё это горьким чёрным чаем. Их первые объятия — когда Феликс до смерти перепугался грозы, а Чанбин его успокаивал. И главное — их поцелуй. Пьяный, неловкий и случайный, о котором помнил только Ликс. Тело ударилось о землю. Не было ни хруста, ни крика перед падением, лишь тихий звук, будто кто-то уронил мешок с песком. Из-под толстовки медленно расползалась алая лужица, а на лице застыла та самая улыбка, которую он дарил только Чанбину. В руке он крепко сжимал кулон — прозрачный камень в серебряных цепях, последнюю память. *** Хлопья снега медленно опускались на заледеневший тротуар, кружась в хаотичном, но грациозном танце. Улицы были заполнены людьми — кто-то смеялся, кто-то спешил в кафе, кто-то обнимал близких, прячась от холода в их тепле. Город жил, дышал, двигался вперёд, а Чанбин застыл, стоя в стороне, словно призрак — одинокий и никому не нужный. Год назад он сам выбрал одиночество. Сам оттолкнул того, кто смотрел на него с такой нежностью, что это почти обжигало. Он убежал, потому что испугался, не готов был принять такую любовь, верил, что недостоин её. А потом стало уже поздно. Сначала это был просто кашель. Потом алые капли на ладони. А затем из его рта выпал лепесток ромашки — первый и липкий от крови. Цветы, которые когда-то безумно любил Феликс. Чанбин пытался бороться, но каждый день болезнь пожирала его изнутри. Цветки превращались в целые соцветия, вылетая изо рта с хриплыми стонами. В последний момент, когда тьма уже смыкалась над ним, он выбрал жизнь. Он уехал, покинув Феликса навсегда. Отдал за свою жизнь свои воспоминания, свою любовь, свою боль. И проснулся пустым. Теперь он стоял на балконе, сжимая в руке голубой кулон. Прозрачный камень в металлических оковах. Он не помнил, откуда у него эта вещь, и каждый раз, смотря на неё, чувствовал… ничего. Лишь странное давление в груди, будто раньше что-то было связано с этим кулоном. Где-то в Сеуле год назад насмерть разб ился Феликс. Где-то в его памяти стёрлись важные моменты. Но снег продолжал падать, люди смеяться, а мир вращаться. Лишь Чанбин просто стоял поодаль от всего. Без чувств. Без прошлого и будущего. Полностью пустой.