двор

Эдик потёр глаза, недовольно нахмурившись. Кто мог прийти так рано? Родители обычно не возвращались до вечера. Он щёлкнул замком и потянул дверь на себя. На пороге стоял Коля, одетый в поношенную, но чистую куртку, с широкой, чуть смущённой улыбкой. В руках он сжимал небольшой, аккуратно завёрнутый в газету свёрток. — С днём рождения, Эд! — выпалил Коля, его тёмные глаза блестели. — Ты же не забыл, что сегодня седьмое? Эдик замер на секунду. Он действительно забыл. Вернее, старался не думать о том, что родители ушли, не сказав ни слова. Сердце ёкнуло – теплом и внезапной щемящей радостью. Он шагнул вперёд и обнял друга крепко, чувствуя запах ветра и чего-то простого, домашнего – Колиного запаха. Рука сама собой легла ему на спину, ладонь распласталась между лопатками. — Коля… Спасибо, — прошептал Эдик в куртку друга, не сразу отпуская. — Зашёл бы позже, я только проснулся. Коля слегка похлопал его по спине и отступил, заходя в прихожую. Он скинул потрёпанные кеды. — Позже? Мамка сегодня вроде трезвая, сестрёнки с ней. Решил с утра успеть, пока ты один. А то вдруг твои начнут гостей созывать, а я тут с моим… — он неуверенно потряс свёртком. — Это тебе. Сам делал, ну, почти. Эдик взял подарок. Лёгкий, но плотный. Он повёл Колю на кухню. Солнечные лучи падали на линолеум. Эдик поставил чайник на плиту, а сам сел за стол и начал разворачивать газету. Под ней оказалась деревянная шкатулка. Небольшая, прямоугольная, из светлого дерева. На крышке старательно выжжена пионерская звёздочка и буквы «Э.К.». — Это… ты выжигал? — Эдик провёл пальцами по гладкой, чуть шероховатой поверхности звёздочки. Сердце колотилось так, что мешало дышать. Не от подарка. От того, кто его сделал. От того, что Коля пришёл первым. Что он помнил. Коля сел напротив, развалившись на стуле. Его улыбка стала чуть застенчивой, что для него было редкостью. — Ага. В кружке труда учили. Дубок старый во дворе спилить хотели, я кусок ствола отпилил, пока никто не видел. Потом долго строгал, шлифовал… — он махнул рукой. — Фигня, конечно. Но думал, тебе куда-нибудь мелочи складывать. Ручки там, или значки. — Это не фигня, — тихо, но твёрдо сказал Эдик. Он не отрывал взгляда от шкатулки, от звёздочки. Чувства, которые он годами прятал где-то глубоко внутри, поднимались комом в горле. Он снова посмотрел на Колю. Тот сидел, откинувшись, его обычная хулиганская бравада куда-то исчезла. В глазах читалось ожидание и… что-то ещё. Что-то тёплое, знакомое Эдику по его собственным мыслям. Воздух на кухне вдруг стал густым, насыщенным. Шум закипающего чайника казался далёким. — Коля… — начал Эдик. Голос дрогнул. Он положил шкатулку на стол и протянул руку через столешницу. Его пальцы коснулись Колиной руки, лежавшей рядом с тарелкой. Не невзначай. Не как обычно. Чётко, намеренно. Он почувствовал под пальцами шероховатую кожу, небольшие шрамы от дворовых потасовок. — Спасибо. Правда. Это… самый лучший подарок. Коля не отдернул руку. Он замер. Его тёмные глаза, обычно такие живые и озорные, пристально смотрели на Эдика, изучая его лицо, его взгляд, его руку на своей. В них мелькнуло понимание. И не страх. Не отвращение. Скорее… удивление? Или что-то похожее на надежду? Он медленно перевернул ладонь вверх. Его пальцы сомкнулись вокруг Эдиковой руки. Тепло, крепко, чуть неуверенно. — Эд… — прошептал Коля. Его голос звучал глубже обычного. — Ты чего?.. Эдик не смог больше молчать. Годы молчания, страха, сомнений давили слишком сильно. И этот взгляд, и это прикосновение – они сломали последнюю преграду. — Я… — он сделал глубокий вдох, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Я тебя… люблю, Коля. Не как друга. Совсем не как друга. Давно. Очень давно. — Слова вырывались тихим, прерывистым потоком. Он боялся поднять глаза, боялся увидеть отторжение. Его пальцы судорожно сжались на Колиной ладони. — Я знаю, это… неправильно. И ты наверняка… Но я больше не могу. Просто не могу молчать. Особенно сегодня. Когда ты пришёл. Наступила тишина. Гулко зашипел чайник, выбиваясь из сил. Эдик чувствовал, как дрожит его рука в Колиной. Мир сузился до точки соприкосновения их ладоней и жуткого ожидания. Он ждал, что Коля вырвется. Что встанет. Что скажет что-то грубое, отвращённое. Что их дружбе конец. Он уже готов был убрать руку, замкнуться в себе, как всегда. Но Коля не оттолкнул его. Наоборот. Его пальцы сжались сильнее. Эдик робко поднял глаза. Коля смотрел на него. Не со страхом или гневом. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. В глазах плавала какая-то внутренняя борьба, но сквозь неё пробивалось… облегчение? — Дурак ты, Эдик, — наконец сказал Коля. Его голос был тихим, хрипловатым. — Полный дурак. — Он потянул Эдикову руку чуть ближе к себе через стол. — Я же… я тоже не просто так всегда к тебе лезу. И обнимаюсь. И сестрёнки мои тебя обожают не просто так. Ты думал, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как трясёшься, когда рядом? — Коля качнул головой, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки. — Я думал, это мне кажется. Что богатый отличник… ну, куда ему до такого, как я? Мамка пьяная, хата в хлам, сам двоечник. Ты же идеальный. Пионер весь из себя. А я… — он махнул свободной рукой. — Я думал, ты просто добрый. Из жалости, что ли. Эдик не мог поверить своим ушам. Он впился взглядом в Колю, пытаясь найти подвох, насмешку. Но видел только искренность и ту же самую уязвимость, что таилась в его собственной душе. — Ты… ты тоже? — выдохнул он, и голос его сорвался. Коля покраснел, отвел взгляд куда-то в сторону, на закипающий чайник, но руку не отпустил. — Ну… да, — пробормотал он, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Тоже. Очень. Давно. Просто… боялся. Испортить всё. Ты же единственный нормальный у меня… — он не договорил, но Эдик понял: «единственный нормальный в моей жизни». Чайник взвыл вовсю, требуя внимания. Но они оба его игнорировали. Эдик встал. Не отпуская Колиной руки, он обошел стол. Коля поднял на него глаза. В них не было страха. Была настороженность, но и ожидание. Эдик медленно наклонился. Его сердце колотилось, как птица в клетке. Он видел, как Коля замер, как его глаза слегка расширились. Эдик коснулся губами его щеки. Легко, быстро, сгорая от стыда и невероятного счастья одновременно. Это было больше, чем обычное прикосновение, но меньше, чем он мечтал. — Спасибо, — снова прошептал Эдик, выпрямляясь, его лицо пылало. — За всё. За подарок. За… за то, что пришёл. За… это. Коля сидел, слегка откинувшись на стуле. Щека, которую коснулись губы Эдика, горела. Он медленно поднял руку и прикоснулся к этому месту пальцами. Потом посмотрел на Эдика. И вдруг его лицо озарила та самая, знакомая всем во дворе, хулиганская улыбка, но сейчас в ней была какая-то новая, смущённая нежность. — День рождения же, — хрипловато сказал Коля. — Поздравлять положено. А теперь давай чайник выключим, а то сейчас убежит. И… — он встал, всё ещё держа Эдика за руку. Его взгляд стал серьёзным. — Эд? Нам теперь… осторожнее надо. Да? Чтобы никто… Эдик кивнул, понимая. Мир за окном кухни был прежним – советским двором с его правилами и условностями. Но здесь, внутри, только что случилось чудо. Он сжал Колину руку в ответ. — Да. Осторожнее. Но… ты останешься? Ненадолго? — спросил Эдик, надежда звенела в его голосе. Коля улыбнулся снова, уже увереннее. — Куда я денусь? Сестрёнки с мамкой. А тебя поздравлять надо. Как следует. — Он потянулся к свистку чайника, но не отпускал Эдикову руку. Год пролетел незаметно, окрашенный новыми, трепетными и пугающими оттенками. Их жизнь внешне почти не изменилась – тот же двор, школа, пионерские собрания. Но внутри всё перевернулось. В школе они оставались прежними: Эдик – безупречный отличник с аккуратно повязанным галстуком, Коля – вечно опаздывающий, но неизменно участвующий в субботниках и смотрах строя хулиган. Только теперь их взгляды, случайно встретившись через класс, говорили больше, чем слова. Быстрый, едва уловимый кивок Эдика, когда Коля неуклюже пытался ответить у доски. Легкое, едва заметное прикосновение плечом в шумном коридоре, когда толпа пионеров несла их к актовому залу. Им приходилось быть осторожными, как никогда. Любой намёк на "неправильные" чувства мог разрушить всё – репутацию Эдика, и без того шаткое положение Коли в школе и дома. Двор тоже не заметил перемен. Коля по-прежнему был его неформальным лидером, собирал пацанов на футбол, разрешал мелкие споры. Эдик проходил мимо, погруженный в книгу или мысли, но теперь он всегда знал, что где-то рядом, в гуще мальчишеской возни, есть пара темных глаз, следящих за ним. Иногда, когда сестренки Коли (Машка и Лиза) начинали капризничать во дворе, именно Эдик незаметно подходил и успокаивал их тихим словом или фантиком от редкой импортной конфеты, которую приберег. Девочки обожали его, а Коля, наблюдая со стороны, чувствовал, как сжимается сердце от тепла и благодарности. Встречи стали их главной драгоценностью и главным риском. Коля по-прежнему приходил в гости к Эдику, но теперь эти визиты были наполнены другим смыслом. Родители Эдика, вечно занятые, редко бывали дома по вечерам. Минуты, часы, проведенные наедине в большой, почти пустой квартире, были их маленьким, хрупким раем. Они сидели на кухне за уроками (Эдик терпеливо объяснял Коле алгебру, а тот корчил смешные рожи, но честно старался), слушали пластинки на стареньком проигрывателе, тихо разговаривали обо всем и ни о чем. И были прикосновения. Уже не нечаянные, а долгие, осознанные. Объятия на прощание в прихожей, длящиеся дольше, чем положено друзьям. Рука, лежащая на руке под столом, пока за окном темнел советский двор. Быстрые, украдкой поцелуи, когда Эдик провожал Колю до двери – в щеку, в уголок губ, в висок. Каждое такое прикосновение было глотком воздуха и одновременно игрой с огнем. Шкатулка с выжженной звездочкой стояла на Эдиковом столе. Теперь в ней лежали не только ручки и значки. Там хранились крошечные, бесценные сокровища их тайного года: Смятый билетик в кино, куда они сходили вдвоем, сидя в последнем ряду и боясь дышать. Засушенный цветок клевера, найденный Кольей на пустыре и подаренный Эдику "на удачу" перед экзаменом. Аккуратно сложенная записка на клочке тетрадного листа: "Жду у гаражей в 5. К.", написанная корявым почерком Коли и прочитанная Эдиком сотни раз. Стёртый до дыр значок пионерского слёта, который Коля отдал Эдику после того, как тот помог ему написать отчетное сочинение. Забота стала их тихим языком любви. Эдик, зная, что Коля часто пропускает завтрак, незаметно клал ему в карман куртки бутерброд с сыром или яблоко. Коля, видя, как Эдик нервничает перед важной олимпиадой, специально задерживался после школы, чтобы "случайно" встретить его и пройти часть пути домой, болтая о пустяках и разряжая напряжение. Он научился замечать малейшие тени усталости или грусти на обычно спокойном лице Эдика. Трудности тоже были. Страх разоблачения висел над ними дамокловым мечом. Однажды в школе кто-то из пацанов громко пошутил, увидев, как Коля поправляет Эдику сбившийся галстук: "Ой, Коль, невестой к Эдику пристроился?" Коля отшутился грубо, но Эдик весь день был бледен и молчалив. Дома у Коли стало еще тяжелее – мать пила чаще, ответственность за сестер почти полностью легла на его плечи. Иногда он приходил к Эдику изможденный, с синяками под глазами. И тогда Эдик просто молча садился рядом, обнимал его за плечи, и они сидели так, слушая тиканье часов, пока тяжесть немного не отпускала. Их мир сузился до взглядов, прикосновений украдкой, шепота в телефонную трубку, и этих редких, выстраданных часов наедине в Эдиковой квартире. Они учились жить с этой огромной, запретной тайной, с этой любовью, которая требовала невероятной силы и осторожности. Она делала их взрослее, серьезнее. Коля стал меньше драться во дворе, больше думать о будущем – он даже подтянул учебу, чтобы не подводить Эдика. Эдик, всегда такой правильный, научился лгать родителям о том, где был и с кем, лишь бы выкроить лишний час для Коли. Их любовь была как тот первый подарок – деревянная шкатулка, сделанная грубыми руками, но с выжженной звездой внутри. Прочная, скрытная, хранящая самое ценное. Неидеальная, рискованная, но их. И каждый новый день, прожитый осторожно, но вместе, был еще одной победой в их тихой войне за право чувствовать. Однажды поздним вечером, провожая Колю домой, Эдик в темноте подъезда быстро прижался губами к его шершавой щеке. — Завтра? — прошептал он. Коля кивнул, его пальцы на мгновение сжали Эдикову руку. — Завтра. Жди. И растворился в темноте лестничной клетки, оставив Эдика стоять на холодном бетоне с бешено стучащим сердцем и непоколебимой верой в это "завтра". Год научил их терпению. И надежде. Тот вечер выдался особенно тяжелым для Коли. Дома – скандал: мать пришла поздно, пьяная в стельку, разбила единственную приличную тарелку, напугала сестренок до истерики. Коля еле угомонил Машку и Лизу, уложил их спать, убрал осколки, а сам сбежал, как только мать рухнула на кровать. Он пришел к Эдику, бледный, с трясущимися руками и пустым взглядом. Эдик, увидев его в дверях, сразу понял – слово не нужно. Он молча впустил Колю, повел на кухню, посадил за стол и налил крепкого сладкого чая. — Спят? — тихо спросил Эдик, садясь напротив. Коля кивнул, сжимая горячий стакан так, будто он был якорем в бушующем море. — Спят. Мамка… тоже. — Он сделал глоток, поморщился. — Прости, что вломился так поздно. Просто… не мог там оставаться. Эдик протянул руку через стол, накрыв своей ладонью Колину. Та была холодной и влажной. — Не извиняйся. Ты знаешь, что всегда можешь прийти. Всегда. За окном хмурилось, сгущались тучи. Воздух в квартире был тяжелым, предгрозовым. Они сидели молча. Эдик гладил большим пальцем Колины костяшки, чувствуя под кожей напряжение каждой мышцы. Год научил его читать Колю без слов – по дрожи в руке, по тени во взгляде, по тому, как он грызет губу изнутри. Сейчас Коля был на грани – злость, усталость, беспомощность боролись в нем. Первая капля дождя гулко шлепнула о подоконник. Потом вторая, третья. Зашипел ливень, застучал по крыше, по стеклам, окутав квартиру серой, шумящей пеленой. Мир за окном растворился, остались только они двое в теплом свете кухонной лампочки. Коля вдруг поднял глаза. В них стояли не слезы, а что-то другое – отчаяние, смешанное с нежностью, направленной только на Эдика. — Я не знаю, что бы я без тебя делал, Эд, — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты… ты единственное, что у меня есть. По-настоящему. Слова ударили Эдика в самое сердце. Он видел эту боль, эту зависимость от него, и это было одновременно и страшно, и бесконечно важно. Год сдержанности, осторожных прикосновений к щеке, к виску, к руке – всё это вдруг показалось мелочным, ненужным барьером. Любовь, которую он носил в себе годами, та любовь, что заставила его признаться в тот апрельский день, вдруг хлынула наружу с новой силой. Он не думал о последствиях, о страхе, о "неправильности". Он думал только о Коле – сломанном, нуждающемся в нем, таком родном. Эдик резко встал. Его стул с грохотом отъехал назад. Коля вздрогнул, удивленно глянул на него. — Эд?.. Но Эдик уже обошел стол. Он стоял перед Колей, который сидел, запрокинув голову, глядя на него снизу вверх с немым вопросом. Эдик видел его шершавую кожу, след усталости под глазами, капли дождя на куртке. Видел его самого – сильного и слабого одновременно. — Я люблю тебя, — сказал Эдик просто. Громче, чем шепот, но тише, чем шум дождя. — Очень. Понимаешь? И прежде чем страх успел вернуться, прежде чем Коля успел что-то сказать или отстраниться, Эдик наклонился. Быстро, решительно, не давая себе шанса передумать. Он прикоснулся губами к Колиным губам. Это было не похоже на те украдкой поцелуи в щеку или висок. Это было *слияние*. Грубое, неумелое, отчаянное. Их носы неловко столкнулись, зубы едва не стукнулись. Губы Коли были сухими, слегка потрескавшимися от ветра. Они замерли на долю секунды, не двигаясь, просто ощущая это новое, оглушительное прикосновение. Потом Коля вздрогнул. Не отстраняясь, а наоборот – его рука вцепилась в рукав Эдиковой рубашки. Он не отвечал, он был парализован. Эдик почувствовал его короткий, резкий вдох. И отпрянул, как ошпаренный. Отпрянул так же резко, как и наклонился. Ужас и стыд накрыли его волной. Он сделал шаг назад, лицо пылало, сердце колотилось так, что звенело в ушах. — Прости! — вырвалось у Эдика, голос хриплый и сдавленный. — Я… я не… Мы же договорились… Я накосячил… — Он отвернулся, не в силах смотреть на Колю, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу. Это был конец. Он все испортил. Перешел черту, которую они так осторожно обходили. Но тишины не последовало. Вместо нее раздался шорох – Коля встал. Медленно. Эдик сжался, ожидая шагов к двери, хлопка, ухода. Вместо этого сильные, привыкшие к работе руки обхватили его сзади. Коля прижался лбом к его спине между лопаток. Эдик почувствовал его горячее дыхание сквозь тонкую ткань рубашки, его дрожь – не от холода, а от чего-то другого. — Дурак, — прошептал Коля в его спину. Голос был глухим, сдавленным, но без злости. Без отвращения. — Самый настоящий дурак. — Он обнял Эдика крепче. — Не извиняйся. Эдик замер. Не смея дышать. Не смея поверить. Коля осторожно развернул его лицом к себе. Его глаза были темными, огромными, влажными. В них читалась та же буря чувств – страх, растерянность, но и что-то невероятно нежное, пробивающееся сквозь привычную хулиганскую маску. — Я… я не знаю, как это делается, — признался он тихо, его губы дрогнули. — Но… я хочу попробовать. Если… если ты. Он не стал ждать ответа. Медленно, неуверенно, как будто боясь спугнуть момент, Коля наклонился. Его губы коснулись Эдиковых губ. Сначала так же неумело, как у Эдика – просто прижались. Потом Коля сделал маленький, робкий шаг – слегка подвинул губами. Это было неловко, нерешительно, но бесконечно искренне. Эдик ответил. Так же осторожно. Их носы снова столкнулись, они фыркнули почти одновременно, и в этом фырканье прорвалось что-то смешное, снимающее напряжение. Они разъединились, глядя друг другу в глаза на расстоянии в пару сантиметров. Дыхание смешалось. Лица горели. Но страх уступил место чему-то новому – ошеломляющей близости, теплу, которое разливалось из точки соприкосновения губ по всему телу. — Вот так? — прошептал Коля, и в его голосе снова пробилась знакомая Эдику хулиганская нотка, но теперь она звучала смущенно и нежно. — Не знаю, — честно ответил Эдик, и вдруг улыбнулся. Широкая, растерянная, счастливая улыбка. Слезы, которые были от стыда, теперь потекли от облегчения, от радости. — Но… мне кажется, мы можем потренироваться. Коля рассмеялся тихим, счастливым смешком и снова притянул его к себе. На этот раз поцелуй был чуть увереннее, чуть дольше. Они стояли посреди кухни, в теплом круге света, обнявшись, а за окном лил дождь, смывая грязь двора и приглушая весь остальной мир. Их первый настоящий поцелуй был неидеальным, неумелым, рожденным из боли и отчаяния одного и порыва другого. Но он был их. И это было самое главное. Девятый класс висел над ними тяжелым, предгрозовым воздухом. Выпускные экзамены, выбор пути – все это раньше казалось абстрактным будущим. Теперь будущее стучалось в дверь, и оно их разъединяло. Тень этого разъединения легла на их редкие встречи в Эдиковой квартире. Однажды вечером, разбирая сложную задачу по физике, пока Эдик терпеливо чертил схемы, а Коля смотрел в окно, будто ища ответ в сумеречном небе, Эд не выдержал: — Коля, ты подал заявление в техникум? На автослесаря? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. Внутри все сжалось. Коля вздохнул, отодвинул тетрадь. — Подал. Чего тянуть? Десятый класс – это не для меня, Эд. Ты же знаешь. — Он кивнул на учебники. — Вот это... не мое. А там практика, стипендия. Быстрее на ноги встану. Сестренок поднимать надо. Эдик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Коля прав – для его ситуации это разумный, единственно возможный путь. Но мысль о том, что Коля уйдет из школы через несколько месяцев, а он останется еще на два долгих года, была как нож в сердце. — Я... я подам в десятый, — тихо сказал Эдик, глядя на свои руки. — И потом в институт. Хочу в МИФИ. Физика... она мне нравится. Тишина повисла густая, неловкая. Коля резко повернулся к нему. — В десятый? — переспросил он, и в его голосе впервые зазвучала не привычная усталость, а что-то острое, колючее. — Еще два года? Эдик, ты... ты вообще думал? Эдик поднял глаза, удивленный тоном. — Думал. Это мой шанс, Коля. Получить хорошее образование, профессию... Мы же говорили о будущем! О том, чтобы вырваться отсюда, жить нормально... — Будущее? — Коля вскочил со стула, его стул с грохотом упал на пол. Он не обратил внимания. — Какое будущее, если мы... если мы будем в разных местах? Ты в своей школе с умниками, а я в техникуме с сантехниками? Ты думаешь, у нас что-то останется? — Голос его дрожал от нарастающей ярости и боли. — Ты хочешь остаться здесь? В этом дерьме? Когда можно уйти сейчас? Вместе! Эдик тоже встал, лицо побледнело. — Уйти куда, Коля? Я не могу просто так взять и уйти после девятого! У меня нет твоей... твоей практической хватки! Мне нужно учиться! А институт... — Институт! — Коля фыркнул с такой горечью, что Эдик вздрогнул. — Это твои богатые фантазии! Ты жил в своей теплой квартире и думаешь, что мир такой же розовый! А что будет с нами? Два года – это вечность! Ты встретишь там кого-то своего, умного, из правильной семьи... а я? Я останусь тут с пьяной мамкой и сестрами, буду мазать солидолом под машинами! И ты... ты просто предатель! Слово «предатель» прозвучало как пощечина. Эдик отшатнулся. — Я не предатель! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Я люблю тебя! Но я не могу сломать себе жизнь только потому, что ты боишься! Это мой выбор! Мой шанс! — Твой шанс! — Коля засмеялся резко, безрадостно. — А наш шанс? Шанс быть вместе? Ты о нем подумал? Или твоя любовь – это только когда удобно? Когда не мешает твоим планам стать большим ученым? — Он сделал шаг к Эдику, глаза горели темным огнем обиды и страха. — Ты эгоист, Эдик! Настоящий эгоист! Ты запер меня в своей шкатулке, как какую-то безделушку, и думаешь, что я там посижу, подожду, пока ты наиграешься в свою идеальную жизнь? Два года... Ты представляешь, что значит два года почти не видеться? Когда мы и так... и так видимся украдкой? Это конец! Ты сам все уничтожаешь! Он говорил жестоко, выплескивая весь накопленный страх перед неизвестностью, перед потерей единственного светлого человека в своей жизни. Страх превращался в гнев, в желание ранить так же, как ранило его. Эдик стоял, сжав кулаки. Обида, горечь и непонимание душили его. Как Коля может не видеть? Не понимать, что он хочет лучшего не только для себя, но и для них обоих? Что институт – это не "игра", а возможность вырваться по-настоящему? И это обвинение в эгоизме... Оно било в самое больное место. — Ты глупый! — вырвалось у Эдика, и он тут же пожалел, но остановиться не мог. Год сдержанности, осторожности, подавленных эмоций прорвало. — Глупый и трус! Ты боишься всего нового! Боишься, что без меня во дворе пропадешь? Что не справишься? Вот и цепляешься за меня, как за спасательный круг, и хочешь, чтобы я утонул вместе с тобой! Ты не думаешь о будущем! Ты думаешь только о своем страхе! Коля замер. Казалось, эти слова ударили его физически. Весь его гнев, вся бравада мгновенно схлынули, оставив только голую, детскую боль и ужасающую уязвимость. Он посмотрел на Эдика – своего умного, красивого Эдика – и увидел не любовь, а... презрение? Разочарование? То, чего он боялся больше всего. — Да, — прошептал он хрипло, отступая к двери. Глаза его стали пустыми, стеклянными. — Я глупый. Я трус. Я ничего не понимаю в твоих умных книжках и твоем светлом будущем. Я – дворовый хулиган с пьяной мамашей. Забыл? — Он резко повернулся, схватился за ручку двери. — Не мешай тебе строить свою идеальную жизнь, Эдик. Извини, что потревожил. — Коля, подожди! — Эдик бросился за ним, осознав, как далеко зашло. — Я не это имел в виду! Я просто... Но дверь захлопнулась. Резко, гулко, оставив Эдика одного посреди прихожей. Звук щелчка замка прозвучал как приговор. Он прислонился лбом к холодной двери. В ушах звенело от собственного крика, от Колиных слов: "Предатель... Эгоист... Труc..." Сердце бешено колотилось, смешивая гнев, жгучую обиду и леденящий ужас от того, что он только что сделал. Что он наговорил. Они ссорились и раньше – из-за мелочей, из-за непонимания, из-за усталости Коли. Но никогда – так жестоко. Никогда не били друг друга по самым больным местам. Он опустился на пол в прихожей, обхватив голову руками. Тишина квартиры, обычно такая уютная, теперь давила. Там, за дверью, был его Коля. Сломанный, обиженный, уверенный, что его бросили. А он... Он хотел лучшего. Для обоих. Почему Коля не видит? Почему он сразу кричит "предатель"? Эдик поднял голову. Его взгляд упал на дверцу шкафа в прихожей, где висел пионерский галстук Коли – тот забыл его в прошлый раз. Ярко-красный, чуть помятый, пахнущий двором и Колей. Первая настоящая любовь, первый поцелуй, первая... такая разрушительная ссора. Подростковое время, познание себя и своего тела – все это было так прекрасно и так хрупко. И вот теперь трещина. Глубокая. Он не знал, как это починить. Не знал, придет ли Коля завтра. Не знал, смогут ли они пережить этот выбор, эту разлуку, которую Коля воспринял как конец, а он – как начало чего-то большего. Он только знал, что боль от этой ссоры была острее любой физической. И что завтра надо идти в школу, где их ждали экзамены, пионерские линейки и... пустота между партами, где сидели Эдик и Коля. Пустота, которая теперь могла стать вечной. Неделя прошла в ледяном молчании. Школа стала полем боя, где они избегали даже случайных взглядов. Эдик сидел за первой партой, впитывая лекции о квантовой физике, а где-то сзади, у окна, Коля рисовал в тетради угловатые машинки. Пространство между ними заполнила тяжелая, невысказанная боль. Эдик пытался заглушить тревогу учебой. Ночные бдения над учебниками, красные глаза к утру. Но формулы расплывались, заменяясь лицом Коли в момент их ссоры – обиженным, потерянным. Он ловил себя на том, что машинально ищет его в коридоре, в столовой, во дворе школы. Однажды увидел, как Коля смеется с пацанами у гаража, запрокинув голову. Этот знакомый, чуть хрипловатый смех кольнул Эдика острее ножа. *Он обходится без меня. Отлично обходится.* Мысль была ядовитой. Он отвернулся, сжав учебники до побелевших костяшек пальцев. Дома он взял шкатулку – их шкатулку – и долго смотрел на засохший клевер и смятый билетик. Любовь превращалась в щемящее чувство вины и непонятной злости. Коля назвал его эгоистом. А вдруг это правда? Коля прятал боль за показным балагурством. Он громче всех орал на футболе, задирал девчонок, валял дурака на уроках. Но когда шум стихал, наступала пустота. Он ловил на себе быстрый, осторожный взгляд Эдика – и тут же отводил глаза, делая вид, что не заметил. Дома было не легче. Мать снова запила, сестры ходили запуганные. Однажды ночью Лиза разбила температуру. Коля, с перекошенным от усталости лицом, убирал осколки и утешал плачущую сестренку. Раньше он бы позвонил Эдику. Хотя бы просто услышать его голос. Теперь телефон молчал. В темноте, у кровати Лизы, его накрыло волной отчаяния. Эдик прав. Я – глупый. Трус. Не справлюсь без него. Мысль была унизительной. Он злился на Эдика за его правильность, за его будущее в МИФИ, за то, что тот посмел назвать его трусом. Но больше всего он злился на себя – за свою зависимость, за страх потерять единственного человека, который делал его жизнь светлее. Столкновение было неизбежным. Суббота, школьный субботник. Их класс чистил засыпанную прошлогодней листвой спортивную площадку за школой. Эдик старательно сгребал мокрую массу граблями. Коля с пацанами поодаль с визгом толкал тяжелую железную бочку для мусора. Шум, крики, запах прелой листвы и весенней земли. И вдруг – резкий окрик учителя физкультуры: — Коля! Куда прешь? Осторожно! Эдик обернулся как раз в тот момент, когда неуправляемая бочка, которую Коля и компания разогнали с дурацким азартом, на полном ходу врезалась в его аккуратно собранную кучу листьев. Мокрая грязь брызнула во все стороны, покрывая брюки и куртку Эдика темными пятнами. Работа нескольких минут была уничтожена. Смех пацанов оборвался. Все замерли. Коля стоял у бочки, запыхавшийся, с глупой ухмылкой, которая быстро сползла с его лица, когда он увидел Эдика. Увидел грязь на его обычно безупречной одежде, увидел выражение его лица – не гнев, а что-то худшее: холодное, презрительное разочарование. — Извини, — буркнул Коля, не глядя в глаза. — Нечайно вышло. Эдик не ответил. Он посмотрел на Колю, на его грязные руки, на глупую бочку, на смеющихся приятелей. В нем что-то надломилось. Весь накопленный стресс, обида, непонимание – все вылилось в одном мгновении. Он резко шагнул вперед и с силой толкнул Коля в грудь. — Прекрати вести себя как дурак! — выкрикнул Эдик, голос сорвался на высокой ноте. — Хватит уже! Не можешь по-человечески?! Толчок был неожиданным и сильным. Коля отлетел на шаг, споткнулся о бочку и еле удержался. Его лицо исказилось от ярости и боли – больше от тона, чем от толчка. — Человечески? — зарычал он, выпрямляясь. Глаза горели. — А ты? Ты как, по-человечески? Предал и еще толкаешься? Умник хренов! Он бросился на Эдика. Не для серьезной драки, а чтобы оттолкнуть, дать сдачи, выплеснуть ту боль, что копилась неделю. Руки схватились за куртки, они сцепились, спотыкаясь о грабли, о кучу грязи. Это была не драка, а какая-то нелепая, грязная возня, больше похожая на детскую потасовку, но пропитанная взрослой ненавистью и обидой. — Отстань! — вырывался Эдик, пытаясь вырваться из железной хватки Колиных рук. — Отпусти, дурак! — Сам дурак! Эгоист! — шипел Коля, вцепляясь мертвой хваткой. Его дыхание было горячим и прерывистым в лицо Эдику. — Трусишь остаться один? Без меня? А? Умный такой! Они повалились в груду мокрых листьев. Грязь забивалась под ногти, в волосы, в рот. Учитель и ребята бросились их растаскивать. — Хватит! Разойдись! Что за безобразие! Пионеры! — орал физрук, пытаясь оттащить Колю. Их оторвали друг от друга. Эдик встал, отплевываясь от грязи, его очки сползли на нос. Куртка была порвана у плеча. Коля стоял, тяжело дыша, с расцарапанной щекой, глядя на Эдика с немым обвинением и... обреченностью. — Марш оба к директору! Немедленно! — рявкнул физрук. Они шли по грязной дорожке к школе, впереди разгневанного учителя, в нескольких шагах друг от друга. Дышали тяжело. Адреналин от стычки отступал, оставляя послевкусие гари и стыда. Эдик чувствовал, как дрожат его руки. Он видел царапину на Колиной щеке – его ли вина? Он видел, как Коля украдкой вытер тыльной стороной ладони мокрый глаз. Не от грязи. От слез? От ярости? В кабинете директора их отчитали, пригрозили комсомольским проработкам и выговором родителям. Они стояли, опустив головы, покрытые грязью и позором. "Прекратить враждовать! Вести себя достойно звания советского школьника!" – гремел директор. Вышли из кабинета. В пустом, прохладном коридоре остановились. Молчание висело тяжелее, чем в кабинете. Грязь засыхала на лицах и руках, напоминая об их глупости. Эдик посмотрел на Колю. Тот уставился в окно, сжав кулаки. Его плечи были напряжены, но в этой напряженности читалась уже не ярость, а усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость. — Коля... — тихо начал Эдик. Голос его охрип. — Я... Я не хотел... Коля резко обернулся. Его глаза были красными, но сухими. — Чего ты хочешь? — спросил он глухо. — Снова сказать, что я глупый? Трус? Что я все порчу? — Он махнул рукой в сторону кабинета директора. — Вот. Доказал. Ты доволен? — Нет! — вырвалось у Эдика. Он шагнул ближе, не обращая внимания на грязь. — Я не доволен! Я... Я ненавижу это! Ненавижу, как мы сейчас! — Он сглотнул ком в горле. — Я не предатель. И ты не трус. Мы... Мы просто испугались. Коля замер. Он смотрел на Эдика, на его перепачканное лицо, на порванную куртку, на глаза, в которых стояли непролитые слезы. Видел не умного отличника, а такого же испуганного, растерянного парня, как он сам. Парня, который толкнул его не из презрения, а от безысходности. — Испугались? — Коля усмехнулся, но без злобы. С горечью. — Да. Панически. — Он посмотрел в окно, на школьный двор. — Два года... Эдик, это же целая вечность. А если... если ты там, в своем десятом, поймешь, что я... что я тебе не нужен? Что я лишний в твоей умной жизни? Эдик сделал шаг, сокращая расстояние до нуля. Он осторожно, преодолевая дрожь в руке, коснулся царапины на Колиной щеке. Коля вздрогнул, но не отстранился. — Ты нужен, — прошептал Эдик. Губы его дрожали. — Очень. Я... Я просто не знаю, как это будет. Но я хочу... хочу попробовать. Если... если ты тоже хочешь. Несмотря на техникум. Несмотря на МИФИ. Несмотря на... на эту дурацкую бочку. — Он слабо улыбнулся. Коля посмотрел на него. Долго. Его лицо, жесткое от обиды, начало смягчаться. Он вздохнул, глубоко, как будто сбрасывая тяжелый груз. — Дурацкая бочка, — пробормотал он. Потом кивнул. Еле заметно. — Ладно. Попробуем. Но если станет совсем невмоготу... если почувствуешь, что я тяну тебя вниз... скажи. Честно. Не делай мне как сегодня. Не толкай. — Не буду, — пообещал Эдик. Его пальцы все еще касались царапины. — И ты... не называй меня предателем. Пожалуйста. Коля наконец посмотрел ему прямо в глаза. Впервые за неделю. — Ладно. Не буду. — Он вздохнул снова. — Пойдем отмоемся. Нас и так уже, наверное, весь район видел как последних дебилов. Они пошли по коридору к туалету. Не рядом, но и не в разных концах. Грязь засохла коркой, стыд от сцены на субботнике еще жгло щеки. Но ледяная глыба между ними дала первую трещину. Они не знали, как пережить два года разлуки. Не знали, выдержит ли их любовь испытание разными мирами. Но они согласились попробовать. Согласились бороться за свое "завтра", которое сейчас казалось таким туманным и страшным. Первая настоящая обида и первый жестокий конфликт оставили шрамы, но не убили главного – желания быть вместе. Хотя бы попробовать. Последний звонок гулко прокатился по школьному двору, смешавшись со смехом, криками и слезами девятиклассниц. Воздух дрожал от предвкушения свободы и щемящей грусти. Для Эдика этот звон был лишь промежуточным – впереди еще два года. Для Коли – прощанием. Окончательным. Праздник был шумным и ярким. Девчонки в белых фартуках и бантах кружились, фотографировались. Мальчишки, чувствуя себя взрослыми в чуть мешковатых костюмах, толпились у импровизированного стола с лимонадом и скромными бутербродами. Коля стоял чуть в стороне, в своем лучшем, но уже тесноватом пиджаке. Он нервно переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Его путь лежал не в десятый класс, а в автотехникум на другом конце города. Школа, эти стены, этот двор – всё это уходило. И Эдик… Эдик оставался здесь. Эдик подошел, поправляя очки. Он выглядел собранным, но в глазах читалось напряжение. — Поздравляю, — сказал он тихо, стараясь перекрыть общий гул. — С окончанием. Свобода. — Свобода? — Коля усмехнулся безрадостно. — От учебы, может. От сестренок и мамки – вряд ли. — Он посмотрел на Эдика. — Ты же сегодня вечером… к родителям? На их «торжественный ужин»? Эдик кивнул, морщась. — Да. Не отвертеться. Они пригласили каких-то своих коллег… Будут говорить о моем «блестящем будущем» в МИФИ. — Он помолчал. — А ты? — Пацаны зовут. Гараж. Отмечать. — Коля махнул рукой куда-то в сторону. — Без меня не начнут, дурачье. Их разговор прервал громкий смех. К Коле подбежала пара девчонок из параллельного класса – Катька и Людка, вечные спутницы дворовых посиделок. — Коль, чего стоишь? Иди с нами! Фоткаемся! – Катька схватила его за рукав. — Давай, герой дня! – подхватила Людка, игриво подмигивая. – Брось своего ботаника, пойдем веселиться! Коля позволил себя утащить. Он оглянулся на Эдика – извиняюще, растерянно. Эдик сделал вид, что не заметил, отвернулся к столу с лимонадом. В груди заныло знакомое, неприятное чувство. Ревность? Или просто обида, что их последний школьный праздник проходит вот так – раздельно, в разных компаниях, с фальшивыми улыбками? Гараж встретил их гулкой пустотой и запахом бензина. Пацаны – Славка, Витька, Петька – уже разложили на ящике из-под запчастей бутылки дешевого портвейна «Три семерки», банки тушенки и черный хлеб. Музыка гремела из старенького магнитофона. Коля присоединился, стараясь влиться в шумное веселье. Он громко смеялся над похабными анекдотами, тянул из горла портвейн, ощущая, как жгучая жидкость разливается теплом по желудку. Голова закружилась быстро. Он пытался не думать об Эдике, сидящем сейчас за чинным столом с чужими взрослыми, обсуждающими его «блестящее будущее». Будущее, где не было места Коле-слесарю. Вечер у Эдика выдался мучительным. Родители сияли, их гости – солидные мужчины и женщины в строгих костюмах – говорили правильные тосты о важности образования, о перспективах физики, о гордости за таких сыновей. Эдик улыбался, кивал, ковырял вилкой еду на тарелке. Его мысли были далеко – в пыльном гараже, где Коля пил дешевый портвейн с пацанами. С Катькой и Людкой? Ревнивая мысль жалила острее. Он представлял, как Коля смеется, как, может быть, обнимает кого-то из них… Как забывает. Побег был спонтанным. Когда гости увлеклись политикой, Эдик тихо сказал: «Я пойду, воздуху не хватает». Родители, довольные его примерным поведением, кивнули. Он выскочил на улицу, в теплую майскую ночь. Ноги сами понесли его. Не домой. К гаражам. Встреча была не такой, как он ожидал. Музыка еще гремела, но веселье уже перешло в стадию пьяного угара. Славка и Витька что-то орали, споря. Петька дремал, прислонившись к стене. Катька и Людки не было. А Коля… Коля сидел на корточках у открытых ворот гаража, опустив голову на колени. Пустая бутылка валялась рядом. Он был один. Эдик остановился в нескольких шагах. Запах алкоголя и пота ударил в нос. — Коля? — тихо позвал он. Коля медленно поднял голову. Его глаза были мутными, лицо осунувшимся. Он долго всматривался, прежде чем узнал. — Эдик? — голос был хриплым, заплетающимся. — Чего… приперся? Иди к своим… умникам. К блестящему… будущему. — Он махнул рукой и чуть не потерял равновесие. Эдик подошел ближе, опустился рядом на корточки. Сердце сжалось от жалости и злости – на Колю, на ситуацию, на себя. — Ты пьяный, — констатировал он, не в силах скрыть отвращения к запаху. — Ага! — Коля гордо ткнул себя в грудь. — Праздник же! Последний звонок! Свобода! — Он засмеялся резко, безрадостно. — А ты? Ты… не пил? На своем… торжественном ужине? Шампанское? Вино? — Он прищурился. — С кем там ты? С… с дочкой папиного начальника? Умной… красивой? Подходит… под твое будущее? — В голосе его зазвенела знакомая, пьяная ревность. — Замолчи, — резко сказал Эдик. — Не гони чушь. Я сбежал. От них. Пришел… к тебе. — Ко мне? — Коля фыркнул. — Зачем? Чтобы посмотреть… на последнего пьяного дурака? На неудачника? — Он попытался встать, закачался. Эдик инстинктивно подхватил его под локоть. Коля отшатнулся. — Не трожь! Сам! Я… не маленький! Он выпрямился, шатаясь. Взял со стула недопитую бутылку портвейна и сунул ее Эдику в руки. — На! Пей! Раз пришел… праздновать! Или… боишься? Трус? — Его глаза блестели вызовом и болью. — Не для тебя… эта дешевка? Не для будущего… светила науки? Эдик смотрел на бутылку. На грязное горлышко. На пьяного, озлобленного Колю. В нем что-то надломилось. Весь этот вечер, вся фальшь, ревность, обида, страх перед разлукой – все слилось в один темный ком. Он резко поднес бутылку ко рту и сделал большой, жгучий глоток. Дешевый портвейн обжег горло, ударил в голову. Он закашлялся, слезы выступили на глазах. — Вот! — крикнул Коля, и в его голосе прозвучала дикая смесь торжества и отчаяния. — Молодец! Теперь ты… наш! На одну ночь! — Он схватил вторую, почти полную бутылку. — Давай! За… за разлуку! За твой МИФИ! За мой… техникум! За то… что ты там встретишь кого-то… а я… я останусь тут! С грязью! И с тоской! Они пили. Стоя в грязном гараже, под вой магнитофона и храп Петьки. Пили молча, большими глотками, не глядя друг на друга. Алкоголь быстро ударил в голову Эдику, не привыкшему к нему. Мир поплыл. Ревность, злость, обида – все смешалось в пьяном угаре. Он видел, как Коля пьет, как его рука дрожит, как он пытается сохранить браваду, но у него не получается. Видел боль. — А с Катькой? — вдруг вырвалось у Эдика, голос хриплый, не его. — Целовался? Обнимался? Она тебе… нравится? Она… подходит тебе? Дворовая? Коля остановился, бутылка на полпути ко рту. Он повернулся к Эдику, медленно. Его лицо исказилось. — Катька? — он засмеялся горько. — Да пошла она… Катька! Они все… пошли! Мне… — он ткнул себя в грудь, чуть не падая, — …нужен ты! Только ты! А ты… уходишь! В свой… светлый мир! И оставляешь меня… здесь! С этой… — он пнул пустую бутылку, — …с этой дрянью! И с… с тоской! Слезы – настоящие, пьяные, горькие – потекли по его щекам. Он не пытался их вытереть. Просто стоял, шатаясь, и плакал. Вся его хулиганская броня рухнула, обнажив беззащитного, напуганного мальчишку. Эдик смотрел на него. Алкоголь туманил сознание, но боль Коли была видна четко, как ножом по сердцу. Он бросил свою бутылку. Она разбилась о бетонный пол. Он шагнул к Коле, схватил его за плечи. — Я не уйду! — прохрипел он, тряся его. — Не уйду от тебя! Понял? Люблю тебя! Дурака пьяного! Люблю! Он не помнил, кто первый. Возможно, они просто рухнули друг другу в объятия. Неловко, спотыкаясь, пьяные и грязные. Они обнялись посреди разбитых бутылок, под вой музыки и пьяный храп. Обнялись так крепко, как будто хотели вдавить друг друга в себя, чтобы не отпускать. Плечи Коли тряслись от рыданий. Эдик прижимал его к себе, чувствуя запах портвейна, пота и слез. Его собственная щека была мокрой. Они сидели на холодном бетоне, прислонившись спиной к ржавому «Москвичу». Музыка кончилась. В гараже было тихо, только тяжелое пьяное дыхание и всхлипы Коли, постепенно стихающие. Эдик гладил его по спине, по коротко остриженному затылку. Голова гудела. — Прости… — прошептал Коля в его плечо. — Я… дурак. Ревную… Боюсь. — Я тоже, — прошептал Эдик. Он чувствовал, как мир кружится. — Боюсь. И ревную. И… люблю. Они сидели так, в пьяном полузабытьи, в грязном гараже, в ночь после Последнего звонка. Их первый настоящий опыт с алкоголем обернулся пьяной истерикой, ревностью и слезами. Но он же заставил вырваться наружу самое главное – страх потерять друг друга и безумную, сложную, запретную любовь, ради которой они были готовы бороться, даже не зная, как. Даже если впереди были техникум, десятый класс и целая пропасть взрослой жизни, которую им предстояло перепрыгнуть. Или упасть. Лето раскалило московский асфальт дымкой, наполнило дворы криками детей и запахом нагретой пыли. Для Эдика и Коли оно стало странной, зыбкой передышкой – мостом между прошлым и будущим, которое маячило осенью как пропасть. Коля нырнул во взрослую жизнь с головой. Автотехникум еще не начался, но он нашел подработку – помощником грузчика на складе. Работа была каторжной: таскать ящики под палящим солнцем, вдыхать пыль и запах машинного масла. Возвращался домой поздно, с мозолями на руках и темными кругами под глазами. Деньги – скромные, но реальные – он откладывал: часть сестренкам новые сандалии, тетрадки к школе, часть… на телефонные звонки Эдику. Вечерами, еле стоя на ногах, он шел к единственному на районе таксофону, набирал знакомый номер Эдиковой дачи. Голос Эдика, чистый, спокойный, доносящийся из другого мира, был как глоток воды в пустыне. — Выспался? — спрашивал Эдик, и Коля, прислонившись лбом к горячей кабинке, закрывал глаза. — Как убитый, — честно отвечал он. — Но оклемался. А ты? — Читаю. Помогал бабушке с клубникой. Скучаю. Два слова – «скучаю» – заставляли Колю сжимать трубку так, что костяшки белели. Они говорили о пустяках: о духоте в городе, о вечно лающей соседской собаке на даче у Эдика, о том, что Машка научилась кататься на велосипеде. Говорили обо всем, кроме главного – о грядущей осени, о разлуке. Эти разговоры были их спасательным кругом. Эдик жил в иной реальности – на даче у бабушки под Звенигородом. Дом с резными ставнями, тенистый сад, запах сена и реки. Родители приезжали на выходные, остальное время – тишина, книги и бесконечные мысли о Коле. Идиллия была зыбкой. Он видел, как бабушка с любопытством разглядывает его, когда он подолгу сидит у телефона в прихожей, ожидая звонка. Чувствовал вину за свой покой, пока Коля вкалывает на складе. Он писал Колю письма – длинные, с описанием леса, речки, книг, которые читал. Вкладывал засушенные цветы. Письма приходили раз в неделю, и Коля хранил их в той самой деревянной шкатулке под кроватью, перечитывая потрепанные листочки при свете фонарика, когда сестры засыпали. Встречи были редкими и выстраданными. Коля выкраивал выходной, вставал затемно, ехал на электричке, потом автобусом, потом пешком по пыльной дороге к дачному поселку. Эдик встречал его у калитки, и первые минуты всегда были неловкими – два мира сталкивались. Коля в потертых джинсах и старой футболке, пахнущий городом и потом. Эдик – в светлых брюках, с запахом свежести и трав. Но неловкость таяла быстро. Они уходили подальше от дачи – к реке, в лес. Их уголком стала старая, полуразвалившаяся банька на краю участка соседа. Там, в прохладной тени зарослей малины, они могли быть собой. Один из таких дней выдался особенно жарким. Воздух стоял колючий, неподвижный. Они лежали на разостланной на полу баньки старой простыне, которую Эдик стащил из дома. Окно было распахнуто, в него вплывали стрекот кузнечиков и запах нагретой хвои. Оба были в одних шортах, пот покрывал кожу тонкой пленкой. — Как работа? — спросил Эдик, перебирая пальцами шероховатые мозоли на Колиной ладони. Прикосновения стали их языком – смелее, чем слова. — Тяжело, — Коля закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Но ничего. Главное – бригадир не сволочь. Деньги платит исправно. — Он повернулся на бок, оперся на локоть. Смотрел на Эдика. На капли пота на его виске, на ресницы, отбрасывающие тень на щеку. — А у тебя тут… рай. — Не рай, — возразил Эдик. — Без тебя – просто дача. Скучно. — Врешь, — Коля улыбнулся. — Книжки твои умные читаешь, речка… Красота. — Он осторожно, почти невесомо, провел пальцем по Эдикову виску, сгоняя каплю пота. — Ты тут… загорел. Красивый. Говорить вслух о том, что они видят в другом, о физической привлекательности, было ново и страшно. Год их любви был наполнен поцелуями, объятиями, но это познание друг друга глазами, на ощупь, без спешки, под жарким солнцем, было другим. Более осознанным. Более… откровенным. Эдик покраснел, но не отвел взгляд. — Ты тоже… Сильный стал. — Он коснулся пальцем бицепса Коли, напрягшегося под кожей. — Настоящий грузчик. Коля засмеялся, но в глазах вспыхнуло что-то серьезное. — Не смейся. Я… я стараюсь. Чтобы… — он запнулся, — чтобы не стыдно было. Завтра. Когда ты в институт, а я… в гараже солидолом пахнуть буду. — Коля… — Эдик приподнялся. — Мы же говорили… — Знаю, знаю, — Коля махнул рукой, но боль в глазах не ушла. — Попробуем. Но… — он посмотрел прямо на Эдика, — …ты здесь. Такой… чистый. Умный. Из другого мира. А я… — он посмотрел на свои грубые руки, — …я вот. С мозолями и вонью склада. Как… как мы будем? Осенью? Ты придешь ко мне в общагу технаря? Или я к тебе… в твой светлый МИФИ? С моими руками? Вопрос висел в воздухе, жгучий и нерешенный. Эдик не знал ответа. Он видел пропасть. Чувствовал ее кожей. — Я приду, — сказал он твердо, больше себе, чем Коле. — Куда угодно приду. Лишь бы к тебе. Он наклонился. Поцелуй был не таким неумелым, как первый, но таким же жаждущим. Губы Коли были чуть шершавыми, обветренными. Они целовались медленно, исследуя, вспоминая и открывая заново. Жара, липкий пот, запах кожи и сосны – все смешалось в этом поцелуе. Руки Эдика скользнули по Колиной спине, чувствуя рельеф мышц, проступивших за лето работы. Коля глубже притянул его к себе, его ладонь легла на Эдиков живот под рубашкой, пальцы вжались в кожу. Дыхание участилось. Это было не просто влечение. Это был голод по близости, по подтверждению того, что они еще здесь, еще вместе, что тела их помнят и жаждут друг друга, несмотря на страх перед будущим. Они разъединились, тяжело дыша. Глаза встретились – темные, полные немого вопроса и того же страха. Они лежали рядом, плечом к плечу, слушая бешеный стук сердец и стрекот кузнечиков за окном. Граница, которую они только что перешли в своем познании друг друга, была одновременно и волнующей, и пугающей. Она делала будущую разлуку еще невыносимее. — Пойдем купаться? — хрипло предложил Коля, чтобы разрядить напряжение. — А то тут… жарко очень. Река встретила их прохладной объятьем. Они нырнули с обрывистого берега, смывая пот и тягостные мысли. Вода была их спасением. Они плескались, ныряли, смеялись, как дети, гоняясь друг за другом. На мгновение страх отступил. Были только они, река и жаркое солнце. Выбравшись на песчаную отмель, они растянулись на теплом песке. Коля заснул почти мгновенно, измученный неделей работы и дорогой. Эдик лежал рядом, наблюдая, как капли воды скатываются по Колиной щеке, как шевелятся ресницы во сне. Он смотрел на это знакомое лицо, ставшее за год роднее любого другого, и сердце сжималось от любви и щемящей тоски. Как защитить это? Как сохранить? Возвращение Коли в город каждый раз было маленькой смертью. Эдик провожал его до автобусной остановки. Они стояли под раскидистой липой, не решаясь обнятьсь на виду у редких прохожих. — Позвони? — просил Эдик, глотая ком в горле. — Обязательно. Как доберусь. — Коля кивал, избегая смотреть в глаза. Его взгляд скользил по дачным домикам, по ухоженным палисадникам – по миру, который никогда не будет его. — Береги себя. Не перечитывайся. — Ты тоже. Не надрывайся на работе. Автобус увозил Колю в пыльный город, к его тяжелой реальности. Эдик возвращался на дачу. В опустевшей баньке пахло их общим потом и сосной. На песке у реки оставались два четких отпечатка их тел. Лето шло. Каждая встреча была как глоток воздуха перед нырком в неизвестность. Они ловили моменты, запасались ими, как перед долгой зимой. Говорили мало о будущем. Говорили о том, что видят здесь и сейчас: о спелой малине, о звездопаде, о том, как здорово было нырять с того камня. И в каждом прикосновении, в каждом украдкой брошенном взгляде было одно: Я здесь. Я с тобой. Пока мы здесь – мы вместе. Они взрослели этим летом. Коля – под тяжестью труда и ответственности. Эдик – под грузом своей привилегированности и любви, которая требовала мужества, которого он в себе не знал. Они копались в огороде у бабушки, Коля смеялся над Эдиковыми неуклюжими попытками окучить картошку. Ловили рыбу на удочку, кстати безуспешно. Однажды даже угнали бабушкины "Жигули" на ближайший луг, чтобы просто прокатиться с ветерком, Коля рулил, Эдик кричал от восторга и страха. Эти моменты счастья, простые и яркие, как летние краски, они вкладывали в свою шкатулку памяти. Потому что знали – осень придет. Техникум. Десятый класс. Разные города, разные ритмы жизни. Их мост из летних дней, пропитанных запахом сосен и речной воды, скоро рухнет. Но пока они стояли на нем, держась за руки, пытаясь впитать в себя это солнце, эту близость, это хрупкое чудо своего "мы". Они еще не знали, выдержит ли их любовь предстоящее испытание расстоянием и взрослением. Но они знали, что этим летом они любили изо всех сил. И этого пока хватало, чтобы дышать. День рождения Коли выпал на хмурый сентябрьский четверг. Первые недели техникума и десятого класса уже нависли над ними серой пеленой усталости и нехватки времени. Их миры стремительно расходились: Эдика затягивали углубленные предметы и подготовка к олимпиадам, Коля вяз в чертежах, практикумах по слесарке и бесконечных разъездах между общагой на окраине, техникумом в центре и домом, где сестры ждали его помощи с уроками. Подготовка у Эдика была тщательной. Он отпросился с последних уроков под предлогом визита к стоматологу. Дома, пока родители были на работе, достал спрятанные деньги – накопленные с лета и часть от подарка бабушки. Купил то, о чем Коля обмолвился вскользь: добротный термос, чтобы чай горячий на работе был, коробку дорогих конфет «Белочка» для сестренок и… книгу. Не учебник. Художественную – «Три товарища» Ремарка, в красивом переплете. На форзаце аккуратным почерком вывел: «Коле. Чтобы знал – товарищи всегда рядом. С Днем Рождения. Эдик». Завернул все в плотную синюю бумагу, перевязал бечевкой. Подарок лежал на столе, глянцевый и чужеродный в скромной квартире Эдика. Он смотрел на него, сжимая в руке билет в кино на вечерний сеанс нового французского фильма. Сомнения грызли: не слишком ли это? Не покажется ли Колю книжка насмешкой? Он ведь почти не читал ничего, кроме техзаданий. Звонок Коле был коротким. Эдик дозвонился в общежитие вечером накануне. — Завтра? — голос Коли звучал устало, на фоне слышались крики и смех из коридора. — Эдик, да ну… Работа после пар до восьми. Потом домой, сестры… Мамка опять… — он смахнул невидимую соринку. — Не до праздника. — Я приеду, — твердо сказал Эдик. — Встретимся? Хотя бы ненадолго. У тебя же… день. — Приезжай, — Коля сдался без борьбы, в голосе прозвучала смиренная покорность. — В парк у техникума. У фонтана. В семь. Если успею. — И добавил, уже тише: — Только не… не ожидай ничего особенного. Ладно? Встреча была сумрачной. Ранние осенние сумерки опустились на город. Фонтан в скверике у техникума уже не работал, чаша была засыпана первыми опавшими листьями. Воздух пахнет сыростью и выхлопами. Эдик ждал, засунув руки в карманы легкого пальто, стуча зубами от холода и волнения. Подарок казался нелепым и тяжелым. Коля пришел с опозданием в двадцать минут. Он шел быстро, ссутулившись, в поношенной ветровке, поверх спецовки техникума. Лицо осунулось, под глазами – синеватые тени. От него пахло металлом и машинным маслом. — Привет, — хрипло бросил он, останавливаясь. Не обнял. Даже не улыбнулся. — Прости, задержался. Начальник цеха гонял как последнего… — Ничего, — Эдик сделал шаг навстречу, но Коля невольно отступил. — С Днем Рождения, Коля! — Он протянул пакет с подарком. Коля взял его не глядя, сунул под мышку. — Спасибо. — Он оглянулся по сторонам. В парке было почти безлюдно. Резким движением он схватил Эдика за рукав, потянул в темный проход между кустами сирени, подальше от фонарей. — Тут… потише. Они стояли в тесной нише из оголившихся ветвей. Эдик почувствовал знакомое волнение, смешанное с горечью от этой тайны, от этой необходимости прятаться. — Коля… — он начал, но Коля перебил. — Эдик, послушай… — он нервно провел рукой по лицу, оставив темную полосу на лбу. — Я не могу… Я не готов. Сегодня. Праздновать. Мамка… — он сжал кулаки, — …вчера устроила дебош. Соседи милицию чуть не вызвали. Сестры перепуганы. Я еле успокоил… С работы вырвался только чтобы к ним заскочить перед тем, как сюда… — Его голос сорвался. — У меня… нет сил. И нет… настроения. Прости. Он выглядел таким измотанным, таким разбитым, что у Эдика сердце упало. Вся его подготовка, подарок, билеты в кино – все казалось глупой, ненужной мишурой перед этой суровой реальностью. — Ничего, — прошептал Эдик, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я понимаю. Просто… хотел поздравить. Хотя бы так. — Он робко протянул руку, коснулся Колиной щеки. — С Днем Рождения. Коля наклонился. Его губы нашли Эдиковы. Поцелуй был коротким, влажным, беглым. В нем не было тепла, только усталость и какое-то отчаяние. — Спасибо, — прошептал он, отстраняясь. Пахнуло маслом сильнее. — Мне… правда, спасибо. Но мне надо… — Он сделал шаг назад, к выходу из кустов. — Домой. К сестрам. Мамка… может, очнется. — Подожди! — Эдик схватил его за рукав. — Хотя бы открой подарок! Хотя бы посмотри! — В его голосе прозвучала мольба. Он вложил в этот пакет столько надежды, столько попыток соединить их миры. Коля вздохнул, раздраженно. Но остановился. Достал пакет, порвал бумагу. Вытащил термос, конфеты… и книгу. Он посмотрел на толстый том в нарядной обложке, на аккуратную надпись внутри. Что-то мелькнуло в его глазах – не радость, а что-то тяжелое, горькое. — Книга? — спросил он глухо. — Ремарк? — Он перелистал страницы, шуршащие, белые, чужие. — Эдик… Я… — он поднял глаза, и в них горел холодный огонь обиды. — Мне некогда читать романы! Понимаешь? Некогда! Я после пар бегу на работу! Потом к сестрам! Потом уроки за них делать! Потом чертежи до ночи! Я еле глаза открываю! А ты… — он тряхнул книгой, — …ты даришь мне книгу?! Ты думаешь, у меня тут дача? Садик? Бабушка? Я в общаге живу! В комнате на шестерых! Там воняет носками и самогоном! Там орут всю ночь! Какая тут книга?! — Голос его срывался на крик. Он швырнул книгу на землю, в мокрые листья. — Ты живешь в каком-то своем… идеальном мирке! Ты не видишь, как я живу! Ты не понимаешь! Эдик стоял, оглушенный. Он смотрел на книгу, валяющуюся в грязи, на Колино искаженное злобой и болью лицо. Его худшие опасения сбылись. Он ошибся. Жестоко ошибся. — Я… я хотел… — начал он, но слова застряли. — Хотел что? — Коля наступил на книгу ногой, не глядя. — Показать, какой ты умный? Какой ты… правильный? А я – быдло? Которому нужно книжку подарить, чтобы… облагородить? — Он фыркнул. — Термос – спасибо. Конфеты сестрам – огромное спасибо. А это… — он пнул книгу ногой, — …забери. Не надо мне твоих… благотворительностей. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Эдик стоял, как вкопанный, глядя ему вслед. Боль и унижение жгли изнутри. Он подобрал книгу. Обложка была грязной, помятой, страницы в тине. Он вытер ее рукавом, чувствуя, как дрожат пальцы. Его подарок, его попытка быть ближе, его любовь – все это было растоптано. Он не помнил, как добрался домой. Родители что-то спрашивали про стоматолога, он буркнул что-то невнятное и заперся в комнате. Книга лежала на столе, жалкая и обреченная. Он открыл ее. Надпись «Коле…» смотрела на него с немым укором. Он сгреб книгу, термос, конфеты в пакет и засунул под кровать. Потом лег лицом в стену. Слезы текли горячими, бесшумными ручьями. Он чувствовал себя последним идиотом. Неуклюжим, слепым, не понимающим ничего в жизни того, кого он любил больше всего. Звонок раздался за полночь. Резкий, настойчивый. Эдик, не спавший, вскочил. Сердце бешено колотилось. Он снял трубку. — Алло? — Эдик… — голос Коли был еле слышен, хриплый, заплетающийся. — Это… это я. — Пауза. Потом тихие всхлипы. — Прости… Я… я сволочь. Полная сволочь. Не… не трогай трубку. Пожалуйста. Эдик молчал, прижимая трубку к уху так, что она врезалась в кожу. Слышал, как Коля шмыгает носом, как ему тяжело дышать. — Я… пришел домой. Сестры… спят. Мамка… тоже. Я сел… и понял… — голос оборвался. — Я испортил все. Опять. Ты… ты же хотел как лучше. А я… я просто… злой. И усталый. И… обиженный. На жизнь. На мамку. На учебу. На все. А ты… ты попал под руку. — Он снова заплакал. Тихо, безнадежно. — Книгу… я подобрал. Вытер. Она… красивая. Надпись… — он всхлипнул. — Я прочитаю. Обещаю. Просто… не сейчас. Пожалуйста… прости меня. Я… я не хотел… Я дурак. Эдик закрыл глаза. Боль от вечера была еще острой, но ее начала вытеснять жалость. Бесконечная жалость к этому сильному, сломанному парню на другом конце провода. — Где ты? — тихо спросил Эдик. — В… в подъезде. У таксофона. — Коля сглотнул. — Боюсь домой идти. Там… тихо. И пусто. И страшно. — Жди меня, — сказал Эдик. — Я еду. Сейчас. — Не надо! Поздно! Родители… — Жди! — повторил Эдик и бросил трубку. Ночь была холодной и ветреной. Эдик натянул первое попавшееся пальто, схватил со стола торт, который купил про запас маленький, с кремовой розочкой, и выскользнул из квартиры. Он бежал по спящим улицам, к Колиному дому. Сердце колотилось, но уже не от боли, а от страха опоздать, от желания быть рядом. Коля сидел на холодных ступеньках у таксофона, поджав колени. Он сгорбился, как маленький. В руках зажат помятый томик Ремарка. Увидев Эдика, он попытался встать, но не смог. Просто смотрел снизу вверх, глазами полными слез и стыда. Эдик подошел. Молча поставил коробку с тортом на ступеньку рядом. Потом опустился на колени перед Колей и обнял его. Крепко, изо всех сил. Коля вжался в него, спрятав лицо в его плечо. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. — Прости… — шептал он, снова и снова. — Прости, Эдик… Я не хотел… Я не… — Тихо, — прошептал Эдик, гладя его по коротко остриженной голове. — Тихо. Все хорошо. Я здесь. Они сидели так в холодном, пропахшем сыростью подъезде. Эдик чувствовал ледяную дрожь Колиного тела, слышал его прерывистое дыхание. Он достал торт, снял крышку. Кремовая розочка слегка помялась. Он зажег спичку – единственную «свечу», которая у него была. Маленький огонек заплясал в темноте. — Загадывай желание, — тихо сказал Эдик. Коля посмотрел на огонек, потом на Эдика. В его мокрых глазах отражалось пламя. — Я… я уже загадал, — прошептал он. — Чтобы ты… не ушел. Чтобы ты… простил. Эдик наклонился и задул спичку. Темнота снова сомкнулась вокруг них. — Исполнилось, — сказал он просто. — Я никуда не уйду. И… простил. Он отломил кусочек торта пальцами и поднес Коле ко рту. Коля взял его губами, осторожно. Потом сам отломил кусок и накормил Эдика. Торт был сладким, приторным, но в этот момент он казался самым вкусным на свете. Они ели молча, сидя на холодных ступеньках, в кромешной тьме подъезда, пачкая пальцы кремом. Книга Ремарка лежала рядом, на обложке проступало пятно от торта. Но Эдик больше не видел в ней ошибки. Он видел мост. Хрупкий, испачканный, но мост между их разными мирами. Мост, который они только что, в этой темноте, начали заново строить. Пусть неуклюже. Пусть со слезами и кремом на щеках. Но строить. Вместе. Потому что день рождения – это не про идеальные подарки. Это про то, чтобы быть рядом. Даже если рядом – это холодные ступеньки в подъезде в три часа ночи. Осень перешла в зиму, и этот переход был похож на спуск в темный, сырой колодец. Учеба в десятом классе давила Эдика гранитной плитой: олимпиады, углубленная физика, требования родителей и учителей, ожидающих только побед. Каждый день был бегом по лезвию. А Коля... Коля стал его вечным, болезненным допингом и ядом одновременно. Техникум превратил Колю в сжатую пружину. Общага с вечными склоками, ненавистные чертежи, которые не давались, унизительная подработка ночным сторожем на полуразвалившемся складе, чтобы хоть как-то помогать сестрам. Мать провалилась в запой глубже прежнего. Каждый звонок из дома был как удар током: то Машка с температурой, то Лиза в слезах потому, что мать опять что-то разбила и орала. Коля метался между точками, недосыпая, недоедая, с постоянной гудящей болью в висках. Его единственной отдушиной, его якорем, его единственным нормальным был Эдик. И этот якорь стал камнем на шее. Срывы стали их проклятым ритуалом. Коля приезжал к Эдику в редкие свободные часы – бледный, с трясущимися руками, с запахом дешевого табака и отчаяния. Сначала он пытался держаться. Рассказывал о проблемах сбивчиво, глотая слова. Потом, как по накатанной, напряжение копилось. Любая мелочь – не то слово Эдика, не тот взгляд, напоминание об учебе – могла стать спусковым крючком. — Ты вообще слушаешь?! — голос Коли срывался на визгливый крик в тишине Эдиковой комнаты. Эдик только что осторожно спросил, сдал ли Коля тот злополучный чертеж. — Мне плевать на этот чертеж! Понимаешь?! Плевать! У меня Лизка вчера чуть не отравилась, пока я на смене! Мамка забыла суп с плиты убрать, он прокис, а Лиза голодная съела! Еле откачали! А ты про чертежи! Ты в своем теплом мирке сидишь, в своих книжках копаешься, а мне тут ад! АД! Он вскакивал, опрокидывал стул, мог швырнуть книгу или тетрадь Эдика на пол. Его глаза становились бешеными, немигающими. Вся накопленная злоба на мир, на судьбу, на свою беспомощность выплескивалась на единственного человека, который был рядом. На того, кто не мог дать сдачи. Кто был его тихой гаванью, превращающейся в мишень. Эдик замирал. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя парализованным. Слова защиты, утешения застревали комом. Он хотел крикнуть в ответ, тряхнуть Колю, заставить замолчать эту несправедливую ярость. Но вместо этого внутри росло ледяное, тошнотворное чувство вины. "Он прав. Я в тепле. Я не понимаю. Я не могу помочь. Я эгоист." И гнев – гнев на Колю за эту жестокость, за разрушение их редких минут покоя. Гнев, который нельзя было выпустить наружу. Потому что Коля и так был на краю. Извинения следовали всегда. Через час, через два, посреди ночи звонком на домашний телефон. Голос в трубке – сдавленный, плачущий, разбитый: — Эдик… Прости… Я… Я не хотел… Я тварь… Я не могу… Я не справляюсь… Ты… ты единственный… Не бросай меня… Пожалуйста… Прости… И Эдик прощал. Каждый раз. Потому что слышал в этом голосе не манипуляцию, а настоящую, животную боль и страх. Потому что любил этого сломленного, жестокого, несчастного парня. Потому что сам боялся остаться один. Прощал, но внутри что-то ломалось. Каждый такой цикл – срыв, истерика, слезные мольбы о прощении – оставлял глубокую трещину в его собственной психике. Он начал бояться звонков, бояться встреч. Ждал подвоха. Ждал новой бури. Давление росло. Контрольная по высшей математике, которую Эдик, к своему ужасу, написал на четверку. Не на пятерку! Разочарованный взгляд учительницы, холодный тон отца за ужином: «На МИФИ с такими результатами не возьмут, Эдуард. Соберись». А вечером – Коля. Не срыв, нет. Слишком тихий, слишком спокойный. Говорил монотонно о том, что начальник на складе опять задерживает зарплату. Эдик кивал, пытаясь вспомнить формулу, которая вертелась на языке. Его голова гудела от усталости. — Ты меня вообще слушаешь? — Голос Коли был как лезвие. Тихое, но острое. — Тебе наплевать? Как и всем? Я тут с проблемами, а ты в своих облаках… — Коля, я слушаю, — Эдик попытался вдохнуть глубже. — Просто устал. Контрольная… — Контрольная! — Коля вскочил, стул с грохотом упал. Вот оно. Началось. — Вечно у тебя контрольные! Вечно твоя учеба важнее! Ты думаешь, мне легко?! Я ночь не спал, у Лизки сопли рекой, мамка орала как резаная! А ты – «контрольная»! Может, мне тоже пойти учиться, как ты?! Бросить сестер с пьяной мамашей?! Чтобы ты меня слушал?! А?! Крики лились потоком. Оскорбления. Обвинения в эгоизме, в черствости, в том, что Эдик живет в «башне из слоновой кости». Эдик сидел, сжав кулаки под столом. Гнев, жгучий и ясный, поднимался по груди, к горлу. Он чувствовал, как челюсти сводит от напряжения. Он хотел закричать. Закричать в ответ. Выплеснуть всю свою усталость, свой страх, свою ненависть к этой бесконечной карусели боли. Закричать, что он не железный. Что он тоже ломается. Что Коля его убивает. Но он видел глаза Коли – безумные, полные слез, которые вот-вот хлынут. Видел ту пропасть, в которой тот балансировал. И этот крик застрял у него в горле, превратившись в тугой, болезненный ком. Он не мог. Не мог ударить в ответ. Не мог добавить боли тому, кто и так тонул. — Прости, — прошептал Эдик, опуская голову. Голос его звучал чужим, плоским. — Ты прав. Я невнимателен. Рассказывай. Я слушаю. Коля замер на мгновение, словно ожидая отпора, которого не последовало. Потом его плечи сникли. Ярость сменилась привычной, изматывающей виной. Он поднял стул, сел. Начал говорить тихо, сбивчиво, о Лизкиных соплях, о мамке. Эдик кивал. Внутри все было пусто и холодно. Он не слышал слов. Он слышал только вой собственного бессилия и гнева, загнанного вглубь. Ванная. Родители давно спали. В квартире стояла гробовая тишина. Эдик заперся. Включил только свет над раковиной, оставив основную часть комнаты в темноте. Холодный кафель под босыми ногами. Зеркало, в котором отражалось его лицо – серое, с синяками под глазами, с бескровными губами. Маска усталости и пустоты. Он открыл шкафчик. Достал коробочку с отцовской безопасной бритвой. Аккуратно, механически, вынул тонкое лезвие. Оно блеснуло тускло в тусклом свете. Внутри не было мысли о смерти. Не было даже четкой мысли о боли. Было только невыносимое, давящее чувство – как будто его грудную клетку сжимали тисками. Гнев, который не мог вырваться наружу. Вина за то, что он не может помочь Коле. Вина за свою усталость. Страх перед завтрашним днем, новой контрольной, новым возможным срывом. Ощущение полной потери контроля. Над учебой. Над отношениями. Над собственной жизнью. Он поднес лезвие к внутренней стороне предплечья. Кожа там была тонкой, бледной, с проступающими голубыми венами. Он видел пульсацию крови под ней. Жизнь, которая казалась такой невыносимой. Первая царапина. Быстрая, неглубокая. Острая, чистая боль. Физическая. Реальная. Она пронзила туман онемения в голове. На коже выступила тонкая, ярко-алая линия. Капелька крови. Эдик вздохнул. Не от страха. От… облегчения? Наконец-то что-то реальное. Что-то, что он мог контролировать. Боль, которую он выбрал. Которая была его. Вторая полоска. Рядом. Глубже. Боль острее. Крови больше. Она стекала по коже, теплая, живая. Капала на белоснежную эмаль раковины. Звонко. Кап. Кап. Он смотрел на это. На эти две алые линии. На кровь. Внутри что-то отпускало. Тиски на груди ослабевали. Гнев, задыхавший его, находил выход. Не в крике, не в ссоре. Здесь. В тишине. В холоде ванной. В этой маленькой, страшной тайне. Он провел лезвием в третий раз. Сильнее. Рука дрогнула. Боль ударила ярче. Крови хлынуло больше. Он замер, глядя на темно-красную струйку, стекающую к локтю, оставляя путь по бледной коже. Вдруг стало страшно. Не за себя. А за то, что кто-то увидит. Родители. Коля. Стоп. Надо остановиться. Он сунул руку под ледяную струю воды из крана. Боль ударила с новой силой, заставив втянуть воздух. Вода смывала кровь, смешивалась с ней, окрашиваясь в розовый цвет, стекая в слив. Он намылил руки, смыл остатки крови с раковины. Потом нашел в аптечке лейкопластырь, заклеил порезы. Дрожь пробежала по телу – от холода, от адреналина, от осознания содеянного. Он посмотрел в зеркало. Лицо все еще было серым. Но в глазах, кроме усталости, появилось что-то новое – пугающее понимание. Понимание того, что он нашел выход. Страшный, неправильный, но выход. Клапан для невыносимого давления. И теперь он знал, где этот клапан находится. И знал, что, возможно, воспользуется им снова. Когда боль внутри снова станет невыносимой. Когда снова не будет сил кричать. Когда снова нужно будет почувствовать что-то реальное, что-то подконтрольное. Он выключил свет и вышел из ванной. В темноте своей комнаты он лег, прижимая заклеенное предплечье к груди. Боль под пластырем пульсировала, напоминая о его маленьком, ужасном предательстве по отношению к самому себе. За окном падал снег. Было тихо. Но внутри Эдика бушевал шторм, который он только что выпустил каплями своей крови. И он боялся, что этот шторм никогда не утихнет. Новый год висел в воздухе – не праздничной легкостью, а густым, тревожным ожиданием. Первые каникулы после полугода адской учебы и разлуки. Эдик должен был радоваться: родители уехали к друзьям в Питер, оставив его одного в квартире. Целых три дня полной свободы. Три дня для Коли. Коля пришел поздно вечером 30-го, с мороза, в наскоро почищенной спецовке поверх свитера. Лицо было усталым, но глаза горели редким спокойствием. — Мамку соседка к себе забрала «на передержку», — сообщил он, сбрасывая обувь в прихожей. — Сестренки у подруги ночуют. Я… весь твой. До утра третьего. Эдик почувствовал, как что-то внутри разжимается. На мгновение. Потом привычная тревога подкралась: А вдруг сорвется? Вдруг что-то пойдет не так? Он прогнал мысли, натянул улыбку. — Ура! — обнял Колю, стараясь не думать о спрятанной в ванной бритве и свежих пластырях под рукавом свитера. — У меня пельмени! И… шампанское одно есть. Родители забыли. Вечер был… почти идеальным. Неловким сначала, но теплым. Они варили пельмени на маленькой кухне, толкаясь локтями и смеясь над брызгами воды. Ели за столом, при свечах. Пили шампанское из граненых стаканов – Коля морщился от пузырьков, но пил. Говорили. Не о проблемах. Не о техникуме или МИФИ. О глупостях: о самом дурацком подарке в детстве, Коле – валенки на два размера больше, Эдику – энциклопедия «Птицы СССР», о том, как в пятом классе вместе подрались с соседским двором и отсиживались потом на чердаке. Смеялись. Настоящим, легким смехом. Эдик ловил себя на мысли, что забыл, когда так смеялся в последний раз. Забыл о постоянной тяжести в груди, о вине, о страхе. Забыл о лезвии. Они перебрались в гостиную, повалились на диван перед потрескивающим камином. Телевизор бубнил что-то про «Голубой огонек», но они не смотрели. Коля развалился, положив голову Эдику на колени. Эдик осторожно водил пальцами по его коротко остриженному затылку, чувствуя под кожей напряжение, которое постепенно уходило. Тишина была мирной, наполненной только треском «огня» и их синхронным дыханием. — Хорошо, — прошептал Коля, потягиваясь как кот. Его рука лежала на Эдиковом колене, большой палец слегка водил по ткани джинс. — Прям… как раньше. Без всего этого… дерьма. — Да, — Эдик улыбнулся, глядя на огоньки в «камине». Его рука продолжала гладить Колю по голове. Он чувствовал тепло, исходящее от него, слышал его довольное сопение. На душе было непривычно спокойно. Пусто и спокойно. Как будто боль наконец отпустила. Хотя бы на время. — Очень хорошо. Коля повернулся на спину, глядя на Эдика снизу вверх. Его глаза в полумраке блестели. — Знаешь, чего я хочу? — спросил он тихо. — Чтобы так всегда было. Тишина. Тепло. Ты. И чтобы… никто не орал. Никто не требовал. Ничего не ломалось. Эдик наклонился, коснулся губами его лба. — Я тоже хочу. Коля потянулся к нему, обвил руками его шею, притянул вниз. Поцелуй был долгим, неторопливым, сладким от шампанского и этого редкого покоя. Они целовались, медленно, как будто впервые, забыв про время, про Новый год за окном, про все, что ждало за порогом этой квартиры. Эдик чувствовал, как тает внутри, как нарастает давно забытое теплое желание, не омраченное страхом или виной. Коля перевернул его на спину, навис над ним, его руки скользили под свитером Эдика, касаясь горячей кожи ребер, живота. Эдик зажмурился, отдаваясь ощущениям. Он чувствовал, как Коля стягивает с него свитер, как его губы опускаются на ключицу, на грудь. Блаженство. Забвение. И вдруг – ледяной укол. Рука Коли, скользившая по его левому предплечью, резко остановилась. Замерла. Пальцы коснулись не гладкой кожи, а чего-то… неровного. Рельефного. Шершавого. Коля оторвался. Его дыхание, еще секунду назад горячее и прерывистое, замерло. Он поднял руку Эдика к свету мерцающего «камина». Глаза его, полные страсти секунду назад, стали огромными, непонимающими. Потом – ужаснувшимися. На внутренней стороне предплечья, от запястья почти до локтя, тянулись несколько тонких, четких линий. Свежие – розовые, чуть припухшие. Старые – белесые, впалые. Параллельные. Идеально ровные. Не от кошки. Не от падения. — Эдик… — имя сорвалось с Колиных губ шепотом, полным леденящего ужаса. — Что… что это? Эдик рванул руку, как ошпаренный. Инстинктивно. Панически. Сердце бешено заколотилось, ударив в виски. Кровь отхлынула от лица. — Ничего! — выпалил он, отползая по дивану, прикрывая руку другой ладонью. — Пустяки! Царапины… Старые… — Царапины? — Коля вскочил, его лицо исказилось непониманием и нарастающей паникой. Он был внезапно трезв. — Ты что, совсем меня за дурака держишь?! — Он схватил Эдика за запястье, с силой, от которой кости хрустнули. Вывернул руку, снова подставив свету. — Смотри! СМОТРИ! Это же… это же порезы! Ты… ты что, резал себя?! — Голос его сорвался на крик, полный невероятной боли и страха. Эдик вырвался. Отскочил к стене. Дышал, как загнанный зверь. Стыд, паника, ужас от разоблачения душили его. Он не мог смотреть Коле в глаза. — Отстань! — прошипел он, голос дрожал. — Не твое дело! Не лезь! — Не мое дело?! — Коля был перед ним, трясясь от эмоций. Его лицо было белым как мел. — Не мое дело?! Эдик, это же я! Это же я довел тебя?! Да?! Мои истерики? Мои срывы? Я же… я же виноват?! В его глазах стояли слезы. Не злости. Не обиды. А вселенского ужаса и вины. Вины, которая была страшнее любой ярости. — Нет! — крикнул Эдик отчаянно. — Ты не виноват! Я сам! Это я… я не справляюсь! Со всем! С учебой! С тобой! С… с этим чувством, что я ничего не могу сделать! Ни тебе помочь, ни себя нормальным быть! — Слова вырывались рывками, сквозь ком в горле. — Я… я просто хотел… чтобы боль внутри прекратилась. Хоть на минуту. Вот и все! Он съежился, прижав изуродованное предплечье к груди. Его трясло. Он ждал. Ждал крика, упреков, обвинений в слабости, в театральности. Ждал, что Коля развернется и уйдет, сломленный этим открытием. Но Коля не закричал. Не ушел. Он медленно опустился на колени перед диваном, на котором сидел Эдик. Его сильные плечи сгорбились. Он поднял руки, нерешительно, и осторожно, как что-то бесконечно хрупкое, взял Эдикову руку. Ту самую. Провел большим пальцем по самым свежим, еще розовым шрамам. Прикосновение было таким нежным, что Эдик вздрогнул. — Боже… — прошептал Коля. Голос его был хриплым от слез. — Эдик… Родной… Прости меня. Прости… — Он прижался лбом к его коленям. Его спина вздрагивала от беззвучных рыданий. — Я… я не знал… Я думал, ты сильный… Что ты справишься… А я… я тебя убиваю… Я же тебя люблю… — Последние слова прозвучали как стон, полный невыносимой боли и осознания. Эдик сидел, окаменев. Он смотрел на согнутую спину Коли, на его пальцы, сжимающие его руку так бережно, будто она была из хрусталя. Он ждал гнева. Ждал отвращения. Ждал всего, кроме этого… этого сокрушительного потока любви и вины. Этот невыносимый груз, который он носил в себе месяцами, который пытался выпустить лезвием, вдруг… вдруг стал общим. Его боль перестала быть только его. Коля взял ее на себя. Добровольно. Страшно. Он медленно опустил руку на Колину голову. Провел пальцами по коротким, жестким волосам. Потом наклонился и обнял его. Крепко. Прижал к себе. — Тихо, — прошептал он, чувствуя, как его собственная дрожь постепенно уходит, сменяясь странным, щемящим спокойствием. — Тихо, Коля. Я здесь. Мы… мы вместе. И мы… мы справимся. Как-нибудь. Они сидели так на полу у дивана, в свете фальшивого камина, под бой курантов по телевизору, возвещавший о наступлении Нового года. Снаружи взрывались хлопушки, кричали люди. А в их маленьком мире не было праздника. Была только боль, вытащенная на свет. Были слезы. Были шрамы. Но и было что-то новое. Хрупкое. Страшное. Возможно, спасительное. Обещание не молчать. Обещание не нести груз в одиночку. Даже если нести его вместе было еще страшнее. Они держались друг за друга, как за последнюю надежду в этом новом, незнакомом и таком пугающем году. Выходные тянулись как густой, сладкий сироп. После новогодней ночи, после слез и шрамов, вытащенных на свет, между ними повисло новое напряжение – не прежнее, гнетущее, а хрупкое, обжигающе-нежное. Они ходили по квартире, как по минному полю, где каждая неловкость могла напомнить о боли. Коля превратился в тень. Он был невыносимо внимателен. Слишком тихий. Слишком осторожный. Он накрывал на стол, мыл посуду, приносил чай, словно пытаясь искупить незримую вину каждым мелким действием. Его взгляд то и дело скользил к рукавам Эдикова свитера, искал очертания пластырей под тканью, а потом резко отводился, полный немого вопроса и страха. — Хочешь, я… я сбегаю за свежим хлебом? — спросил он утром второго января, стоя у окна и глядя на заснеженный двор. Голос звучал неестественно ровно. — Не надо, — Эдик оторвался от учебника по физике. Он чувствовал эту гиперопеку как колючую проволоку. — Все есть. Садись. Отдохни. Коля кивнул, но сел на самый краешек стула, словно боялся занять слишком много места. Он взял газету, но не читал, просто перебирал страницы. Тишина была густой, некомфортной. Эдик ловил себя на странном чувстве. Вина Коли, его подобострастие – они злили. Злили больше, чем прежние срывы. Ему хотелось встряхнуть его, закричать: «Я не инвалид! Я не сломался!» Но под этим гневом клокотало другое – жгучее, незнакомое желание. Желание доказать. Себе? Коле? Что они все еще они. Что шрамы – это не конец. Что близость, настоящая, телесная близость – возможна. Нужна. Как воздух. Он встал, подошел к окну, где сидел Коля. Встал сзади. Медленно обнял его за плечи, прижался подбородком к макушке. Коля замер, дыхание его участилось. — Не надо так, — прошептал Эдик. — Не надо ходить на цыпочках. Я… я здесь. С тобой. — Его руки скользнули вниз, обхватили Колину грудь. Ладони легли на твердые мышцы под тонкой тканью свитера. Он почувствовал, как сердце Коли колотится под его пальцами. — Я хочу… хочу чувствовать тебя. Не как больного. Не как виноватого. Просто… как тебя. Коля повернул голову, его губы оказались в дюйме от Эдиковой щеки. Глаза были темными, огромными, полными смятения и… надежды. — Я… я боюсь сделать больно, — выдохнул он. — А я боюсь не чувствовать, — ответил Эдик и наклонился, поймав его губы своими. Этот поцелуй был другим. Не как новогодний, страстный и забывчивый. Не как поцелуй примирения на холодных ступеньках. Он был медленным. Исследующим. Полным вопроса и обещания одновременно. Эдик вел. Его руки скользили под свитер Коли, находили горячую кожу спины, водили пальцами по позвонкам, по лопаткам. Коля вздрогнул, потом расслабился, откинув голову назад, на Эдиково плечо. Его дыхание стало глубже, прерывистее. Он повернулся в объятиях, ответил на поцелуй с новой, осторожной силой. Его руки нашли Эдиковы бедра, притянули ближе. Между ними не осталось пространства. Они не пошли в спальню. Они опустились прямо тут, на ворсистый ковер у окна, за которым кружил снег. Одежда слетала медленно, с паузами, с украдкой взглядами. Эдик видел, как Коля смотрит на его предплечье, где пластырь скрывал свежие линии. Видел, как его взгляд темнеет от боли. Он сам поймал этот взгляд, не позволил отвернуться. Потом наклонился и поцеловал каждую полоску пластыря. Легко. Без дрожи. — Это часть меня, — прошептал он. — Но не вся я. Понял? Коля кивнул, не в силах говорить. Его пальцы дрожали, когда он касался кожи Эдика, обходил ребра, скользил по животу. Каждое прикосновение было вопросом: «Так? Не больно? Можно?» Эдик отвечал вздохом, движением навстречу, тихим стоном. Он вел Колю руками, губами, шепотом: «Да… Вот так… Здесь…» Это было похоже на танец, где один учил другого заново доверять своим рукам, своему телу, своей силе, не боясь сломать хрупкое. Близость была медленной. Трепетной. Наполненной не только желанием, но и невероятной нежностью и страхом оступиться. Когда не осталось преград, Коля замер над Эдиком, опираясь на локти, его лицо было искажено борьбой между страстью и ужасом. — Я… — он не мог выговорить. — Я знаю, — Эдик поднял руки, обнял его за шею, притянул вниз. Их лбы соприкоснулись. — Я доверяю тебе. Всегда. Сейчас – особенно. Они двигались осторожно, как по тонкому льду. Каждое движение было выверенным, полным вопросов и ответов, данных не словами, а вздохами, стонами, сжатием пальцев. Боль была. Но она была иной – острой, чистой, желанной. Знаком, что они живы. Что они здесь. Вместе. Эдик впивался пальцами в Колины плечи, глотал его прерывистое дыхание, чувствуя, как что-то внутри, давно зажатое, сжатое в комок боли, начинает распрямляться, таять под этим натиском осторожной, испуганной, но такой настоящей любви. После они лежали, сбив одеяло с дивана на пол, сбив дыхание. Тела слипшиеся, влажные. Тишину нарушал только стук сердец и хриплое дыхание. Эдик чувствовал, как Коля прижимается к его шее, как его губы шевелятся против кожи. — Я… я не сделал больно? — прошептал он, голос полный той же детской неуверенности. Эдик повернулся, посмотрел ему в глаза. Улыбнулся. Устало, но искренне. — Нет. Ты сделал… хорошо. Очень хорошо. — Он провел пальцем по Колиной щеке. — Я чувствую… что-то хорошее. Впервые за долго. Коля закрыл глаза, прижался лбом к его плечу. Его рука легла на Эдиков живот, ладонью вверх. Эдик накрыл ее своей. Они лежали так, слушая, как за окном стихает вечер. Стыд, страх, боль – все это никуда не делось. Оно ждало за порогом, в реальном мире с его техникумами, МИФИ, пьяными матерями и бесконечным давлением. Но здесь, на этом ковре, в коконе из сброшенной одежды и общего тепла, они нашли временное перемирие. Они нашли язык тела, который оказался красноречивее слов, полных обид и упреков. Они нашли друг друга заново. Не как жертву и палача, не как спасителя и утопающего. А просто как двух парней, которые очень боятся, но очень хотят быть вместе. И которые, несмотря ни на что, только что сделали шаг навстречу этому «вместе». Хрупкий, неуверенный, но шаг. Третий день каникул выдался серым и тихим. Город, отсыпавшийся после праздников, замер под одеялом мокрого снега. В квартире было тепло, почти душно от работающего отопления. Они завтракали молча, но тишина уже не была колючей. Прошлой ночью, на ковре у окна, они нащупали новый язык – язык прикосновений, доверия, медленного открытия. Напряжение витало в воздухе, но теперь оно было иного рода. Не разрушительным, а созидательным. Заряженным. Эдик ловил на себе Колин взгляд – уже не испуганный, а темный, сосредоточенный, с легкой искоркой того самого старого хулиганского вызова. Сам Эдик чувствовал странную легкость в теле, будто с него сняли каменные доспехи. Шрамы под рукавом мягкой домашней кофты пульсировали не болью, а… напоминанием. Напоминанием о том, что он выжил. Что они – выжили. И теперь им нужно что-то новое. Что-то, что закрепит эту хрупкую победу. Он встал из-за стола, подошел к Коле, который мыл чашки у раковины. Встал сзади, обнял за талию, прижался щекой к его напряженной спине. Коля замер, вода продолжала течь. — Не хочешь… принять душ? — прошептал Эдик в его спину. Голос звучал ровно, но в нем была капля вызова. — Вместе. Чтобы… смыть все старое. Начисто. Коля медленно выключил воду. Повернулся в его объятиях. Его глаза искали ответ в Эдиковых. Видели не страх, не боль, а ясное, почти дерзкое желание. Желание идти дальше. Туда, где они еще не были. — Душ? — переспросил он, голос низкий. Рука его легла на Эдикову, сжимавшую его талию. — Там… тесно. — Тем лучше, — Эдик поднялся на носки, коснулся губами угла Колиного рта. — Не боишься? Вопрос был риторическим. Вызовом. Коля ответил поцелуем. Глубоким, властным, сметающим последние сомнения. Он взял Эдика за руку и повел за собой. Не в спальню. В ванную. Ванная встретила их прохладной белизной кафеля и запахом мыла. Тесная, запотевшая от пара после недавнего душа Эдика. Коля щелкнул замком двери. Звук гулко отдался в маленьком пространстве. Они стояли лицом к лицу, дыхание спутанное. Свет от плафона на потолке был ярким, безжалостным, выхватывая каждую деталь – тени под глазами, напряженные губы, пульсацию в горле. Эдик первым нарушил паузу. Он снял очки, аккуратно положил их на полочку над раковиной. Потом медленно, не отрывая взгляда от Коли, стянул с себя мягкую кофту. Оголилось предплечье. Свежие розовые полосы пластыря, старые белые шрамы. Он видел, как Коля сглотнул, как его взгляд задержался на них. Но Эдик не закрылся. Не отвернулся. Он стоял, позволяя смотреть. Принимая себя. Принимая свой выбор быть здесь и сейчас. Коля сделал шаг. Его пальцы, чуть шершавые, коснулись пластыря. Нежно. Потом скользнули выше, к плечу, к ключице. Он снял свою футболку через голову. Мускулы на груди и животе играли под кожей от напряжения. Разница в их телосложении была очевидна здесь, при ярком свете: Коля – крепкий, с рельефом от работы, Эдик – более стройный, почти хрупкий на его фоне. Они разделись молча. Каждый взгляд, каждый звук падающей на кафель одежды отдавался гулко в тишине. Стыд уступил место чему-то более древнему, более мощному – голой потребности и доверию. Эдик первым вошел под струи воды. Она была горячей, почти обжигающей. Он вскрикнул, отшатнулся, но Коля уже был за его спиной, не пуская обратно. Его сильные руки обхватили Эдика за талию, прижали к себе. Горячая вода хлестнула по ним обоим, по спине Коли, по груди Эдика. — Хорошо? — прошептал Коля ему в ухо, его губы коснулись мокрой кожи. Эдик кивнул, не в силах говорить. Вода лилась по лицу, по телу, смывая остатки мыслей, страхов. Он чувствовал каждую каплю. И чувствовал Колю – твердого, надежного за своей спиной, его руки на своем животе, его возбуждение, прижатое к его ягодицам. Это было оглушительно. Теснота пространства усиливала каждое ощущение. Коля взял мыло. Намылил руки. И начал. Медленно, методично, как изучая новую территорию. Его намыленные ладони скользили по Эдиковым плечам, по спине, огибая лопатки, спускаясь к пояснице. Каждое движение было ритуалом очищения. Очищения от прошлой боли, от недоверия. Эдик зажмурился, откинув голову на Колино плечо. Мыльная пена, горячая вода, шершавые, но бесконечно нежные пальцы Коли – все смешалось в какофонию чистого, животного удовольствия. Он стонал. Коротко, прерывисто. Его тело откликалось на каждое прикосновение дрожью. — Перевернись, — прошептал Коля, его голос был хриплым от желания и концентрации. Эдик послушно повернулся лицом к нему. Вода хлестала ему в лицо, но он не закрывался. Смотрел на Колю сквозь струи и ресницы. Коля намылил его грудь, живот. Его руки опустились ниже, к бедрам, к внутренней стороне бедер. Эдик вскрикнул, когда намыленные пальцы скользнули по его возбуждению, обхватили его. Это не было стремительным натиском. Это был медленный, почти научный разбор. Коля мылил его, гладил, изучал реакцию каждой мышцы, каждого содрогания. Его взгляд не отрывался от лица Эдика, ловя каждую гримасу удовольствия, каждый стон. Он как будто заново открывал его тело, доказывая себе, что может приносить не боль, а наслаждение. Потом Коля выключил воду. Резкая тишина оглушила. Они стояли мокрые, дышащие, в облаке пара. Коля прижал Эдика к прохладной кафельной стене. Плитка была холодной на спине Эдика, а тело Коли, прижатое к нему спереди – обжигающе горячим. Контраст сводил с ума. Коля нашел его губы. Поцелуй был влажным, соленым от воды, безжалостным. Его руки скользнули под ягодицы Эдика, приподняли его, прижав к стене. Эдик обвил ногами его талию, вцепился руками в мокрые плечи. Позиция была неудобной, вынужденной, но невероятно возбуждающей своей беззащитностью и полным доверием. Коля достал тюбик с гелем для душа – единственное, что было под рукой. Выдавил немного на пальцы. Его глаза снова встретились с Эдиковыми – искали разрешения, подтверждения. Эдик кивнул, коротко, прикусив нижнюю губу. Первое прикосновение смазанных пальцев было неожиданным, холодным, иноземным. Эдик вскрикнул, вжался спиной в плитку. Коля замер. — Больно? — Нет… — выдохнул Эдик. — Не останавливайся. Пожалуйста. Коля продолжил. Осторожно, с невероятным терпением, готовя его. Его взгляд не отрывался от лица Эдика, читая малейшую тень дискомфорта. Каждое движение пальцев было вопросом и заботой. Эдик дышал ртом, прерывисто. Ощущения были новыми, странными, немного пугающими, но по мере того как Коля не спешил, терпеливо работая, дискомфорт сменился нарастающим давлением, теплом, странной пустотой, жаждущей заполнения. Он стонал, запрокинув голову, вода с мокрых волос стекала ему на лицо, смешиваясь со слезами облегчения и чего-то большего – полного растворения в ощущениях. Когда Коля наконец вошел в него, это было не резкое вторжение, а медленное, неумолимое заполнение. Эдик вскрикнул – резко, громко. Боль была острой, но чистой, быстро сменившейся невероятной *полнотой*. Он чувствовал каждую прожилку, каждый сантиметр. Чувствовал, как Коля замер внутри него, тяжело дыша, сжав его бедра так, что останутся синяки. — Эдик… — его имя было стоном на Колиных губах. — Ты… Боже… Ты в порядке? Эдик не мог говорить. Он мог только кивнуть, судорожно сжимая Колины плечи. Он был распахнут, пригвожден к стене, наполнен им до предела. Это было унизительно и невероятно мощно. Он был полностью во власти Коли. И это было… освобождением. От контроля. От необходимости быть сильным. От всего. Коля начал двигаться. Медленно сначала, выверяя каждый толчок, каждый отход. Его движения были не порывистыми, а мощными, глубокими, контролируемыми. Каждый толчок вгонял Эдика в холодную плитку, а затем отрывал от нее. Эдик висел на нем, как тряпичная кукла, его ноги онемели, руки скользили по мокрой спине Коли. Он не пытался контролировать, не пытался соответствовать. Он просто *чувствовал*. Огромность Коли внутри него. Жар его тела. Шум его дыхания у своего уха. Горячую воду, снова включенную Колей одной рукой, которая лилась на них, смывая границы между телами. Он был пассивен, принимая, и в этой пассивности была невероятная сила. Сила доверия. Сила отдачи. Коля ускорился. Его контроль начал трещать по швам. Толчки стали резче, глубже, требовательнее. Он прижимал Эдика к стене сильнее, его губы нашли Эдикову шею, кусая, целуя, оставляя метки. Его стоны смешивались с Эдиковыми в единый, нечленораздельный крик нарастающего удовольствия. Эдик чувствовал, как внутри него нарастает волна. Не знакомая волна от собственного оргазма, а что-то другое – глубокое, пульсирующее, рожденное от этой невероятной полноты и трения внутри. Он кричал, когда его накрыло – волной судорожных сокращений внутри, выжимающих каждую каплю наслаждения из Колиного члена, из его собкого перевозбужденного тела. Его оргазм был глухим, внутренним взрывом, сотрясшим его до костей. Коля вскрикнул ему в шею – дико, нечеловечески – и вогнал себя в него до упора, застыв в судорогах наслаждения. Эдик чувствовал горячие толчки внутри, наполняющие его, чувствовал, как Коля дрожит всем телом, прижимаясь к нему, как к спасительному плоту. Они замерли. Вода лилась на них. Дыхание вырывалось хриплыми рывками. Коля все еще держал его прижатым к стене, его голова уткнулась в Эдиково плечо. Эдик обнял его за голову, гладя по мокрым волосам. Его ноги онемели, спина болела от плитки, внутри все горело и пульсировало. Но он чувствовал… целостность. Странную, болезненную, но целостность. Коля наконец осторожно опустил его. Эдик пошатнулся, ноги не держали. Коля подхватил его, удержал. Они стояли под душем, обнявшись, вода смывала с них смесь геля, пота и следы их близости. Коля смотрел на Эдика. Его глаза были огромными, темными, полными немого вопроса и… благоговения. — Эдик… — он прошептал. — Я… я не знал… что так может быть. Эдик улыбнулся. Слабо. Устало. Но искренне. Он поднял руку, коснулся Колиной щеки. — Я тоже. — Его голос был хриплым. — Это было… — он искал слово, — …нужно. Они помылись молча, помогая друг другу. Вытерлись большим пушистым полотенцем. В тесной ванной было душно от пара, но они не спешили выходить. Коля прижал Эдика к себе, просто держал. Его руки были сильными, уверенными, но не сковывающими. Защищающими. Эдик прислушивался к стуку его сердца под ухом. Шрамы на предплечье пульсировали в такт, но боль была приглушенной, далекой. Замененной новой, живой чувствительностью всего тела. Они вышли в прохладу квартиры. Легли на диван, не одеваясь, укрывшись одним пледом. Тела их помнили каждое прикосновение, каждую волну удовольствия и боли. Эдик лежал на боку, спиной к Коле, чувствуя его тепло вдоль всей спины, его руку на своем животе. Коля прижимался к его затылку, его дыхание ровное, сонное. — Спасибо, — прошептал Коля в его волосы. Не за что-то конкретное. За все. За доверие. За боль, которую он смог превратить не в разрушение, а в новую форму близости. За эту невероятную, страшную и целительную близость в тесной ванной под шум воды. Эдик накрыл его руку своей. Не нужно было слов. Теперь у них был новый язык. Язык тела, доверия и той невероятной силы, которая рождается, когда один полностью отдается другому, зная, что его примут. Даже со шрамами. Даже со страхами. Даже в тесноте маленькой ванной комнаты. Это был их шаг. Взрослый. Страшный. Исцеляющий. В новую главу. Утро четвертого января встретило их колючим морозцем и пронзительной синевой неба за окном. Последний день каникул. Последние часы их хрупкого перемирия. Они завтракали в тишине, но тишина эта была уже другой – насыщенной невысказанным, теплой от воспоминаний о вчерашней ночи, о близости в тесноте ванной, о доверии, которое казалось таким хрупким и таким нерушимым одновременно. Коля мыл посуду. Эдик стоял рядом, прислонившись к дверному косяку, наблюдая, как двигаются мускулы на его спине под тонкой тканью футболки. На душе было странно спокойно. Пусто и спокойно. Как после бури. Шрамы под рукавом кофты пульсировали едва заметно, напоминая не о боли, а о переломе. О том, что что-то внутри сдвинулось. — Поезд у меня в три, — сказал Коля, не оборачиваясь. Голос его был ровным, но Эдик уловил подспудную ноту сожаления. — Надо успеть к сестрам. Мамку забирать от соседки. Эдик кивнул, хотя Коля этого не видел. — Я… я тебя провожу? До автобуса. Коля выключил воду, обернулся. Его глаза были серьезными, темными. — Не надо. Холодно. Да и… — он махнул рукой, — …лучше так. Быстрее. Они понимали друг друга. Проводы растянули бы прощание, сделали его еще более мучительным. Воздух в квартире снова начал сгущаться – не тревогой, а щемящей грустью неизбежного возвращения в свои колеи: Эдика – в мир учебников и МИФИ, Коли – в мир техникума, ночных смен, пьяной матери и вечной ответственности. Собирался Коля быстро, молча. Бросил немногие вещи в потрепанный рюкзак. Эдик стоял в дверях комнаты, сжимая в руке маленькую, плоскую коробочку – новую, невскрытую. — Держи, — он протянул ее Коле, когда тот застегивал куртку в прихожей. — Не открывай сейчас. Коля взял коробочку, повертел в руках. На его лице мелькнуло недоумение, смешанное с настороженностью. — Что это? — Просто… возьми. На память. Обо… обо всем этом. — Эдик не смог удержать легкую, грустную улыбку. — Откроешь… когда будет совсем паршиво. Или когда будет хорошо. Не знаю. Коля посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Потом сунул коробочку во внутренний карман куртки, похлопал по нему ладонью. — Спасибо. — Он сделал шаг, обнял Эдика крепко, по-мужски, пряча лицо в его шею на мгновение. — Эдик… — его голос сорвался. — Береги себя. Обещай? Никаких… — он не договорил, но его взгляд скользнул к рукаву Эдика. — Обещаю, — прошептал Эдик, сжимая его в объятиях. Голос его был твердым. Он чувствовал это – обещание не было пустым. Вчерашняя ночь, эта странная, целительная близость, подарила ему что-то вроде… стержня. Хрупкого, но настоящего. — Ты тоже. Звони. Всегда. Коля кивнул, резко оторвался. Его глаза блестели подозрительно ярко. — Позвоню. — Он схватил рюкзак, распахнул входную дверь. Морозный воздух ворвался в прихожую. — Пока, Эдик. — Пока, Коля. Дверь захлопнулась. Гулко. Окончательно. Эдик стоял посреди прихожей, слушая, как быстрые шаги затихают в лестничном пролете. Тишина квартиры обрушилась на него, тяжелая, звенящая. Он подошел к окну в гостиной, отодвинул край шторы. Через минуту Коля вышел из подъезда. Он шел быстро, не оглядываясь, засунув руки глубоко в карманы куртки, воротник поднят от ветра. Шел к автобусной остановке в конце двора. Эдик следил за его спиной – прямой, но какой-то невероятно одинокой на фоне заснеженных дворов и серых многоэтажек. Автобус подъехал быстро. Коля зашел, заплатив за проезд. Автобус тронулся. И в этот момент, когда он проезжал мимо окна, Эдик увидел его. Коля сидел у окна. Его лицо было прижато к холодному стеклу. И по его щеке, той самой, шершавой, которую Эдик целовал бесчисленное количество раз, медленно, тяжело катилась слеза. Одна. Яркая. Как капля крови на снегу. Эдик отпрянул от окна, как от удара. Сердце сжалось в ледяной тисках. Он видел эту слезу. Видел безмолвную боль, которую Коля больше не выплескивал на него, а увозил с собой. Обратно в свою реальность. Он закрыл глаза, прислонился лбом к холодному стеклу окна. Внутри не было паники. Не было отчаяния. Была только огромная, всепоглощающая грусть и… понимание. Они оба были ранены. Оба несли свой крест. Но вчера они нашли способ не ранить друг друга еще больше. Нашли способ быть близкими даже в боли. Это было мало. Но это было все, что у них было. Он отошел от окна. Квартира была пуста и тиха. Он прошел в свою комнату. На столе лежал учебник по физике. Толстый, скучный. Билет в его «светлое будущее». Рядом – тетрадь с нерешенными задачами. Реальность наступала на пятки. Эдик сел за стол. Взял учебник. Открыл на закладке. Но не читал. Он смотрел на свое отражение в темном экране выключенного монитора компьютера. На бледное лицо с темными кругами под глазами. На юношу, который слишком много видел боли. Который сам причинял ее себе. Который только что отпустил того, кого любил, обратно в ад, и видел его слезу на автобусном стекле. Он глубоко вдохнул. Потом выдохнул. Медленно. Провел рукой по лицу, как бы стирая усталость. Его пальцы непроизвольно коснулись рукава кофты в районе предплечья. Шрамы под тканью напомнили о себе слабым зудом. Но не болью. Боль была внутри. И она была… терпимой. Он открыл тетрадь. Взял ручку. Завтра – снова в школу. Завтра – снова гонка за оценками, за олимпиадами, за призрачным МИФИ. Завтра Коля будет вонять солидолом в гараже или успокаивать перепуганных сестер. Завтра их миры снова разойдутся. Но сегодня… Сегодня у него была память о тепле его тела. О доверии в его глазах, когда он вел его в ванную. О невероятной силе, с которой Коля держал его у стены, наполняя до предела, принимая всю его боль и отдавая взамен нечто большее – подтверждение того, что они живы. Что они борются. Эдик нажал на ручку. Вывел на чистой странице тетради дату. Потом поднял глаза на свое отражение в мониторе. И очень слабо, едва заметно, улыбнулся. Самому себе. Борцу. Выжившему. Человеку, который любит и любим. Несмотря ни на что. Он наклонился над задачей. Работа ждала. Жизнь – продолжалась. Они оба сделали свой выбор. И теперь им предстояло идти по своим дорогам. Надеясь, что где-то впереди эти дороги снова пересекутся. Уже не как тропинки страдающих мальчишек, а как пути взрослых людей, которые знают цену боли и силу настоящей близости. Он верил в это. Потому что другого выхода у них просто не было. Конец мая палил московские асфальты раскаленным маревом. Воздух в школьном дворе дрожал от смеха, криков и натянутой праздничности. Последний звонок. Для Эдика – финишная черта долгого, изматывающего марафона. Для его одноклассников – старт во взрослую жизнь. Для него же – лишь переходный этап. Еще два года. Два года до МИФИ. Два года впереди. И целая пропасть позади. Он стоял чуть в стороне от шумной толпы десятиклассников в нарядных, но уже тесноватых костюмах и платьях. На нем был новый, купленный родителями костюм – темно-синий, строгий, с иголочки. Галстук давил горло. В руке он сжимал колокольчик – символ уходящего детства, который казался ему сейчас нелепой игрушкой. Он ловил на себе восхищенные взгляды учителей «Наша гордость!», «Будущее физики!», одноклассниц, родителей других учеников. Но внутри была пустота. И странное чувство вины. Как будто он предатель. Предатель, который сбегает в свой «светлый» десятый класс, пока другие… пока Коля… Коля пришел. Эдик увидел его в тот момент, когда директор начал торжественную речь. Он стоял у дальнего забора, за спинами родителей младшеклассников. В той же поношенной спецовке техникума, поверх грязноватой футболки. Лицо загорелое, осунувшееся еще больше за год работы и учебы. Руки в карманах. Он не махал, не улыбался. Просто стоял и смотрел. Смотрел на Эдика в его новом костюме, на его безупречный пробор, на его лицо отличника, обласканного учителями. В его взгляде не было ни злобы, ни обиды. Была лишь глубокая, усталая грусть и… гордость? Эдик поймал этот взгляд и не смог оторваться. Весь шум – речи, музыка, смех – отступил куда-то далеко. Остались только они двое. И пропасть между ними, ставшая за этот год глубже и непреодолимее. После официальной части, когда двор заполнился суетой объятий, фотографий, слез и смеха, Эдик пробился сквозь толпу. Коля отступил к акациям, под сень листвы, подальше от всеобщего веселья. — Привет, — сказал Эдик, останавливаясь перед ним. Голос звучал неестественно громко в его ушах. — Привет, выпускник, — Коля усмехнулся криво. — Шикарно выглядишь. Настоящий академик. — Не смейся, — Эдик сглотнул. — Спасибо, что пришел. — Куда деваться? — Коля пожал плечами. — Последний звонок же. Твой. — Он посмотрел куда-то поверх голов толпы. — У меня через час смена. На складе. Суббота – двойной тариф. Молчание повисло тяжелое, неловкое. Год техникума и ночных смен оставил на Коле неизгладимый отпечаток. Он казался старше своих лет. Грубее. Отстраненнее. Эдик чувствовал, как его собственный новый костюм, его галстук, его статус «будущего светила» – все это стало вдруг непроницаемой стеной между ними. — Коля… — начал он, не зная, что сказать. Извиниться? За что? За то, что учусь? За то, что у меня есть шанс? За то, что мы… разные? — Держи, — Коля резко сунул руку в карман спецовки, достал что-то маленькое, металлическое. — Это… тебе. На память. Окончание… этапа. Эдик взял. Это был небольшой, слегка потертый металлический значок. На нем был схематично изображен гаечный ключ и молот. Сверху – надпись: «Юный слесарь. 3 разряд». — Первая практика, — пояснил Коля, избегая смотреть в глаза. — Сдал на третий разряд. Начальник выдал. Говорит, молодец. — Он фыркнул. — Фигня, конечно. Но… у тебя же коллекция значков? Пионерские, октябрятские… Пусть и этот будет. От… от слесаря. Эдик сжал значок в ладони. Металл был теплым от Колиной руки. Острая кромка впивалась в кожу. Этот кусочек жести, символ Колиного мира, мира машинного масла, чертежей и ночных смен, казался невероятно тяжелым. Гораздо тяжелее всех его медалей за олимпиады. — Спасибо, — прошептал он. Голос дрогнул. — Это… это круто. Третий разряд. — Он поднял глаза. — Я горжусь тобой. Коля наконец посмотрел на него. В его темных глазах мелькнуло что-то – боль? Удивление? — Да ладно, — он махнул рукой. — Брешешь. Кому нужен этот разряд? Тебе в МИФИ с ним делать нечего. — Он помолчал. — А ты… ты молодец. Вытянул. Десятый класс. Теперь… теперь у тебя все по плану. «По плану». Эти слова прозвучали как приговор. Их плану. Их детской мечте быть вместе, несмотря ни на что. План Эдика вел в МИФИ, в науку, в другой социальный слой. План Коли – в гараж, на склад, в борьбу за выживание для себя и сестер. Их дороги расходились неумолимо. — Коля, — Эдик сделал шаг вперед, сжимая значок так, что он впивался в ладонь. — Мы… мы же… — Знаю, — Коля перебил его. Голос его был тихим, но твердым. Он положил руку Эдику на плечо. Нежно. По-взрослому. — Знаю, Эдик. Мы попробовали. Держались. Но… — он посмотрел на школьное здание, на толпу нарядных выпускников, на Эдика в его безупречном костюме, — …но поезда ушли с разных платформ. Твой – быстрее. Чище. Мой – груженый. Идет медленнее. И воняет соляркой. — Он усмехнулся, но в глазах стояла непролитая слеза. — Не надо врать себе. Осень… осень будет еще хуже. Ты уйдешь с головой в учебу. Я… я просто не успею за твоим поездом. И ты… ты не должен тормозить. Эдик стоял, оглушенный. Он ждал многого: новых срывов, слез, обвинений. Но не этой… этой спокойной, страшной констатации факта. Не этой взрослой мудрости от парня, который еще год назад орал и плакал от беспомощности. Коля вырос. Вырос в боли, в труде, в ответственности. И понял то, что Эдик боялся признать. — Я не хочу терять тебя, — выдохнул Эдик, и голос его сорвался на шепот. Предательские слезы застилали глаза. Он ненавидел себя за них, за эту слабость здесь, на глазах у всех. — Не теряешь, — Коля сжал его плечо. — Просто… отпускаешь. Чтобы не сломать. Обоих. — Он убрал руку. Его лицо стало строгим, как у солдата, принимающего приказ. — Ты нужен миру вот таким. Умным. Перспективным. Не связывай себя со мной. Иди. Добивайся. Я… я буду знать, что ты там. Где-то. И мне будет… спокойнее. Он сделал шаг назад. Потом еще один. Его взгляд скользнул по значку в Эдиковой руке. — Носи его. Иногда. Вспоминай, что где-то есть слесарь Колька. Который… который очень тобой гордится. По-настоящему. Он развернулся и пошел. Не к автобусной остановке. Просто пошел прочь, растворяясь в толпе родителей и младшеклассников. Шел ровно, не оглядываясь. Сильная, чуть сутулая спина. Рабочая спецовка. Человек, принявший свою судьбу и отпустивший чужую во имя ее сохранения. Эдик стоял, сжимая в одной руке звенящий колокольчик, в другой – холодный металлический значок слесаря. По его щеке скатилась слеза и упала на блестящую поверхность значка, оставив мокрый след. Он смотрел всему удаляющейся фигуре, пока она не скрылась за углом школы. Шум двора вернулся – оглушительный, праздничный. Кто-то тронул его за локоть: — Эдик! Идем фотографироваться! Вся группа ждет! Он обернулся. Улыбнулся. Натянуто, но так, как от него ждали. Умный. Перспективный. Будущее физики. — Иду, — сказал он и сунул значок глубоко в карман брюк. Металл жгло кожу бедра через ткань. Напоминание. О другой жизни. О другой любви. О слесаре Кольке, который отпустил его, чтобы не сломать. И который был где-то там. На своем медленном, груженом поезде. Он пошел к одноклассникам. К фото на память. К своему «плану». Унося в кармане тяжесть прощания и каплю слезы на жестяном значке – крошечный, горький символ их конченого учебного года. Года, который сделал их взрослыми. И навсегда разделил. Лето ворвалось в Москву влажным, душным пеклом. Окна в Эдиковой комнате были распахнуты настежь, но не приносили прохлады, только запах нагретого асфальта и пыли. Выпускные экзамены за десятый класс были сданы на одни пятерки. Родители сияли. «МИФИ почти в кармане, сынок!» – похлопал его по плечу отец за ужином. На столе лежала брошюра для поступающих. Толстая. Пугающая. Эдик сидел за столом, пытаясь решать задачи из этой брошюры. Цифры и формулы плыли перед глазами. В ушах стоял звон – тот самый, от которого он раньше спасался лезвием. Но лезвия больше не было. Он поклялся. Коле. Самому себе. В ту ночь после их последней близости, когда Коля уезжал со слезой на щеке. Поклялся, что больше не тронет себя. Что найдет другой выход. Но выходов не было. Только водка. Она стояла под столом. Бутылка дешевой «Столичной», купленная в подворотне у барыги. Первая в его жизни. Он откупорил ее после того, как родители ушли в театр. Выпил первый глоток – жгучий, противный. Второй. Третий. Пустота внутри начала заполняться мутным, ватным теплом. Тревога притупилась. Мысли о Коле, о его усталом лице на последнем звонке, о его словах «отпускаешь, чтобы не сломать» – отступили. Стали далекими. Не такими острыми. Он встал. Комната слегка качнулась. Он посмотрел вокруг. На полки с аккуратно расставленными книгами, моделями планет, подаренными отцом. На стол с горой учебников, тетрадей, чертежей. На плакат с формулами, висящий над кроватью. Весь этот его «идеальный», «перспективный» мир. Мир, который должен был вести его в МИФИ. Мир, который отнял у него Колю. Первой полетела модель Солнечной системы. Дорогая, хрупкая, подарок на шестнадцатилетие. Он схватил ее и швырнул об стену. Пластик треснул, макет Юпитера отлетел в угол. — мифи! — прохрипел Эдик, и голос его, обычно тихий, прозвучал дико, хрипло. — Нахер твой мифи! Он рванул плакат с формулами. Бумага порвалась с громким треском. Он бросил обрывки на пол, затоптал ногами. Потом подошёл к столу. Сгреб рукой стопку тетрадей – годовой труд, аккуратные конспекты – и швырнул их в стену. Листы разлетелись белым облаком, оседая на пол, на кровать, на разбитую модель Сатурна. — Нахер! Нахер все! — он орал теперь, не узнавая собственный голос. Голос, полный боли, наконец вырвавшейся наружу. Голос истерики, которую он годами загонял внутрь. — Отличник! Умник! Предатель! Он опрокинул стул. Пнул мусорное ведро. Бумаги, фантики, обломки пластика разлетелись по полу. Он схватил брошюру для поступающих в МИФИ, начал рвать ее на куски, швыряя клочья в воздух. — Возьми свою брошюру! Возьми свои пятерки! Отдай мне Колю! — он завыл, захлебываясь слезами и алкогольными парами. — Верни! Верни его! Он мой! Мой! Слезы текли ручьями, смешиваясь с потом. Он шатался посреди погрома, который устроил собственной комнате, своей прежней жизни. Дышал, как загнанный зверь. Пустота вернулась, но теперь она была оглушительной, звенящей. Алкоголь больше не помогал. Он лишь обострил боль до невыносимого предела. И единственное, что оставалось... единственное, что он мог сделать, не нарушая клятвы... Он нашел телефон. Упавший под кровать во время погрома. Экран был треснут, но работал. Дрожащими, мокрыми от слез и пота пальцами он набрал номер. Тот самый. Единственный. Гудки. Долгие. Безнадежные. Он прижал трубку к уху, всхлипывая. — Возьми трубку... возьми, пожалуйста... Коля... — шептал он, молясь. Гудки оборвались. Автоответчик. Нейтральный женский голос: «Абонент временно недоступен...» Эдик бросил трубку. Набрал снова. И снова. И снова. Пять раз. Десять. Все тот же автоответчик. Коля не брал. Не хотел брать. Выполнял свое обещание – отпустил. Отчаяние ударило с новой силой. Эдик вцепился в телефон, прижал его к груди, упав на колени среди обломков своей прежней жизни. Он нажал кнопку вызова еще раз. Дождался писка автоответчика. И закричал в трубку. Кричал так, как никогда в жизни не кричал. Истерично, разбито, срываясь на хрип. — Коля! Коля, слушай! Я знаю... знаю, ты не возьмешь! Знаю! Но... но я не могу! Слышишь?! не могу! — он всхлипнул, глотая воздух. — Я разбил все... все! Комната... как после бомбежки! Я пьяный! Впервые! Потому что... потому что пообещал! Пообещал тебе не резать! А болит! Коля, как же болит! Ты же знаешь! Ты же знаешь! — он бил кулаком себя в грудь, в живот. — Вернись! Пожалуйста! Хоть на минуту! Спаси меня! Я больше не могу один! Я сломаюсь! Я... я нарушу обещание! Я хочу лезвие! Хочу! Он замолчал, задыхаясь. В трубке тишина. Только его тяжелое, хриплое дыхание. Потом короткие гудки – автоответчик отключился. Сообщение записано. Он сидел на полу, среди хаоса, обняв колени. Слезы текли беззвучно. Алкогольная волна накрыла с новой силой, принеся тошноту и головокружительную слабость. Он пополз к окну, к потоку душного ночного воздуха. Уперся лбом в прохладный подоконник. Внизу, в темноте двора, горели редкие фонари. Никто не спешил на помощь. Миру не было дела до его истерики, до его сломанной клятвы, до его тоски по парню в рабочей спецовке, который уехал на своем «грузовом поезде». Он набрал номер снова. Автоответчик. На этот раз он не кричал. Говорил тихо, почти шепотом, с ледяной, пьяной отрешенностью. — Ладно... Не приезжай. Я понял. Ты... ты уже не мой Коля. Тот... тот остался в прошлом году. В ванной. Под душем. — Он всхлипнул. — А я... я тут один. Среди обломков. И с бутылкой. Которую... которую я выпил вместо того, чтобы порезаться. Как обещал. — Пауза. Он видел отражение своего опухшего, заплаканного лица в темном окне. — Наверное... это и есть взросление? Становиться чужими? Ну... что ж. Спи спокойно, Коля. Я... я больше не позвоню. Обещаю. Он бросил телефон. Тот упал на осколки разбитой модели Марса. Экран погас окончательно. Эдик опустил голову на руки, лежащие на подоконнике. Тело сотрясали беззвучные рыдания. Пьяный туман сгущался, уводя в забытье. Он не видел, как поцарапал руку о сколотый край подоконника. Небольшая ранка на предплечье, рядом со старыми шрамами, выпустила тонкую струйку крови. Он смотрел на нее сквозь слезы и пьяный марев. На обещание, которое он почти сдержал. Почти. Перед тем как пьяное забытье окончательно накрыло его, он подумал, что в ящике стола, под грудами порванных бумаг, лежит упаковка сильных снотворных, которые мать принимала после стресса на работе. Не лезвие. Таблетки. Это ведь не нарушение клятвы? Звон громкой музыки бил по вискам, смешиваясь с гулом голосов и смехом. Коля щурился от мигающих диско-шаров, чувствуя себя чужим в этом клубном угаре. Рядом визжала от восторга Танька – девчонка со слесарки, которая третий день не отходила от него. Она пыталась танцевать, прижимаясь, но Коля отстранялся механически. Он пил пиво за пивом, пытаясь заглушить не голос разума, а назойливый внутренний звон – звон тревоги, который преследовал его с вечера. Эдик. Мысль пробивалась сквозь алкогольный туман. Эти проклятые звонки. Десять пропущенных. Он видел на экране телефона в гардеробе. Видел и... проигнорировал. Нарочно. Заклялся же – отпустить. Дать Эдику идти своей дорогой. Не тянуть его вниз. Не быть якорем.  — Колян, чего бухой? Пошли танцевать! – Танька дернула его за рукав, надув губки.  — Отстань, – буркнул он, отпихивая ее стаканом. Пиво расплескалось. – Домой пойду.  Он вырвался из толчеи, вывалился на улицу. Ночной воздух ударил в лицо – влажный, душный, но трезвящий. Достал телефон. Десять пропущенных. И... голосовое. Одно. Отправлено три часа назад.  Сердце упало куда-то в сапоги. Он знал Эдика. Знавал. Тот не звонил десять раз просто так. Не орал в трубку без причины. Коля нажал на воспроизведение, поднес телефон к уху.  Сначала – тишина. Потом – дикий, нечеловеческий вопль, от которого у Коли похолодела спина:  «...Я не могу! Слышишь?! Не могу! ...Я разбил все... Все! ...Я пьяный! ...А болит! Коля, как же болит! ...Вернись! ...Спаси меня! ...Я хочу лезвие! хочу!»  Голос сорвался на исступленный хрип, потом – на рыдания. Коля замер посреди тротуара, как парализованный. Мурашки побежали по коже. Он нажал на следующее сообщение. Тихий, мертвенный шепот:  «...Я понял. Ты... ты уже не мой Коля... А я... я тут один. ...И с бутылкой. ...Спи спокойно, Коля. Я... я больше не позвоню. Обещаю.»  Тихий щелчок.  «Нет!» – вырвалось у Коли, гулко и страшно в ночной тишине. Он рванул к дороге, дико маша руками пустой такси.    Больница. Белые стены. Резкий запах хлорки и лекарств. Бесконечный коридор, по которому Коля бежал, не разбирая пути, хватая за руки медсестер:  — Эдуард Крайний! Где он?! Покушавшийся! Крайний!  Его направили в реанимационное отделение. У дверей – фигуры, знакомые и чужие. Отец Эдика, бледный, в помятой рубашке, курил у окна, не глядя ни на кого. Мать – рыдала в плечо какой-то тетке, всхлипывая:  «...Наркоман! Говорила же... Скрывал все! А теперь... передоз!»  Колю будто пырнули ножом. Передоз. Таблетки. Не лезвие. Таблетки. Потому что он поклялся не резаться.  — Вы кто? – строго спросила дежурная сестра, преграждая ему путь в реанимацию.  — Друг! Брат! – выпалил Коля, не думая. – Соколов! Как он?!  Сестра смерила его взглядом – грязная спецовка, перегаром, дикие глаза.  — Стабилизировали. Тяжелая интоксикация. Выкачали желудок. Кома. Неизвестно, очнется ли без последствий. – Она бросила взгляд на родителей. – Родственники здесь. Вам тут не место.  Коля отшатнулся, будто от удара. Кома. Не очнется. Слова впивались в мозг. Он увидел, как мать Эдика подняла на него заплаканные глаза. В них не было узнавания. Только пустота, а потом – щемящая жалость.  — Коля... – тихо выдохнула она. – Ты? Зачем...  Отец Эдика резко обернулся. Его лицо, обычно холодно-сдержанное, исказила гримаса ненависти.  — Ты! – он шагнул к Коле, сжав кулаки. – Это ты его довел! Друг! Знаем мы таких друзей! Урод! Гад! Убирайся отсюда! Пока я тебя не...  Коля не слышал конца фразы. Он видел только ненависть в глазах этого человека и бесконечную боль в глазах матери Эдика. Он видел дверь в реанимацию. За ней – Эдик. Тот, кого он любил. Кого бросил. Кто кричал ему в пустоту, а он... он был в клубе. С какой-то Танькой.  Он повернулся и пошел. Шаг. Другой. По бесконечному, ярко освещенному коридору. Шаги гулко отдавались в тишине. Он чувствовал на себе взгляды – медсестры, родителей Эдика, других людей. В ушах стоял крик Эдика из сообщения: «Спаси меня!»  Он не спас. Не услышал. Не приехал.  Выбежав на крыльцо, Коля втянул полной грудью ночной воздух. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Но она не могла затмить другую боль – ледяную, всепоглощающую вину. Он поднял лицо к черному, беззвездному небу.  — Прости... – прошептал он в пустоту. Не Эдику. Не Богу. Себе. Потому что он знал: если Эдик не очнется, или очнется не тем, – он не простит себе этого вечера в клубе. Никогда. Его «нормальная жизнь», его попытка забыться – разбилась вдребезги у дверей реанимации, оставив только запах больницы и эхо отчаянного крика в телефонной трубке. Три дня. Семьдесят два часа. Каждая минута – как ножевой укол под ребра. Коля лягулярно приходил в  больницы. Спал урывками, скрючившись. Питался тем, чем придётся. Друзья молчали, видя его глаза – пустые, как два выгоревших угля. Они приносили вести из реанимации, пробитые через знакомую санитарку: "Стабильно тяжело", "Кома", "Повреждение печени", "Неизвестно, проснется ли". Родители Эдика не подходили. Мать, увидев Колю издалека, прятала лицо в ладонях, ее плечи содрогались. Отец бросал в его сторону взгляды, полные ледяной, немой ненависти. Однажды вечером он подошел сам. Стоял перед Колей, который съежился на скамейке, не в силах поднять глаз. — Убирайся, — голос был тихим, но таким ядовитым, что Коля вздрогнул. — Ты уже все сделал. Довел. Почти убил. Чего ты ждешь? Чтобы он очнулся и ты добил? Чтобы мы с женой с ума сошли, глядя на тебя? У тебя нет совести? Убирайся, пока я милицию не вызвал. Или сам не задушу. Коля не ответил. Не двинулся. Просто сжался еще больше. Отец Эдика плюнул себе под ноги и ушел. Коля сидел, глядя на серый линолеум. Слова "довел", "почти убил" звенели в ушах, сливаясь с Эдиковым криком из телефонного сообщения. Он прав. Я убийца. Я мог приехать. Я слышал его крик. И я проигнорировал. Ради какого-то клуба. Ради попытки забыться. Он полез в карман спецовки. Нащупал плоскую коробочку. Ту самую, которую Эдик дал ему в тот последний день каникул. "Откроешь, когда будет совсем паршиво". Сейчас было паршивее некуда. Он открыл ее. Внутри, на черном бархате, лежали два пионерских значка. Не новые. Потертые. Один – Эдика, идеального отличника. Другой – его, Колин, с чуть погнутой иголкой. И маленькая записка, аккуратным Эдиковым почерком: "Два товарища. Навсегда. Даже если поезда на разных путях." Коля сжал коробочку в кулаке так, что пластмасса треснула. Боль от острых краев впилась в ладонь. Навсегда? Он чуть не убил их "навсегда". Из-за своей трусости. Своей попытки убежать. Слезы, жгучие и бессильные, наконец хлынули. Он плакал тихо, опустив голову на колени, сотрясаясь от рыданий, которых не могло быть рядом с реанимацией Эдика. Он плакал за их сломанное детство, за невыносимую боль, которая довела Эдика до таблеток, за свою слепоту, за этот проклятый клуб, за каждый момент, когда он отворачивался, думая, что делает лучше. На четвертый день утром в подъезде появилась знакомая санитарка, Тома. Лицо ее было необычно оживленным. — Твой… – она кивнула в сторону верхних этажей. – Очнулся. Ночью. Сознание ясное, говорят. Печень… повреждена, но не критично. Выкарабкивается. Коля вскочил. Сердце колотилось, как бешеное. Жив. Сознание ясное. Слова были как глоток воздуха после удушья. — Можно? К нему? – голос сорвался на шепот. Тома поморщилась. — Родители там. И врачи. Тебя… тебя вряд ли пустят. Да и состояние… слабое очень. Лучше не тревожь пока. Коля кивнул, сжимая коробочку со значками в кармане. Радость смешивалась с ледяным страхом. Очнулся – и что? Увидит его – и станет хуже? Вспомнит тот ужасный вечер? Его крики в пустоту? Он отступил к стене, давя в себе порыв рвануться наверх любой ценой. Не навреди. Не навреди еще раз. Он ждал. Еще час. Два. Родители Эдика спустились, бледные, но с каплей надежды в глазах. Мать плакала, но это были слезы облегчения. Они прошли мимо, не глядя на Колю. Он не решился подойти. Потом спустилась Тома. — Ну что, герой? – вздохнула она. – Врачи разрешили на пять минут. Только тихо. И без… без нервов. Понял? Коля кивнул, не в силах вымолвить слово. Сердце колотилось где-то в горле. Он шел за ней по стерильным, пахнущим больницей коридорам, чувствуя, как ноги подкашиваются. Палата была полутемной. Шторы прикрыты. Тикал монитор. В узкой больничной койке лежал Эдик. Бледный, как простыня под ним, с фиолетовыми тенями под глазами. Вены на руках, обмотанных бинтами (после капельниц), выпирали синими шнурками. Он был подключен к трубкам и проводам. Но глаза… глаза были открыты. Смотрели в потолок. Пустые. Усталые. Но живые. Коля замер у порога. Дыхание перехватило. Вид Эдика, такого хрупкого и изломанного, ударил сильнее, чем любой крик. Это я. Это все я. Эдик медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Коле. Не было ни удивления, ни радости, ни ненависти. Было… ничего. Пустота. Как будто смотрел сквозь него. — Коля… — прошептал он. Голос был хриплым, чуть слышным, как шелест сухих листьев. – Ты… пришел. Коля сделал шаг вперед. Упал на колени у койки, не в силах стоять. Он схватил Эдикову руку – холодную, с синяками от капельниц – и прижал ко лбу. Его плечи тряслись. — Прости… — выдохнул он, сдавленно. Слова застревали в горле комом вины и слез. – Прости, Эдик… Я… я не приехал… Я не услышал… Я… Эдик слабо потянул руку. Коля отпустил, боясь причинить боль. Эдик медленно поднял ее, посмотрел на бинты, на синяки. Потом его взгляд упал на Колю. — Я… кричал? – спросил он тихо. В его глазах мелькнуло что-то – смутное воспоминание? Стыд? — Да, – прошептал Коля. – Кричал. Очень. Я… я был в клубе. Слышал… но не взял трубку. Потом… потом было поздно. – Он сглотнул. – Это я… я довел тебя до этого. Эдик закрыл глаза. Долго молчал. Потом открыл их снова. Взгляд был уже не пустым. В нем появилась глубокая, взрослая усталость. И… понимание. — Не ты, — прошептал он. – Я. Я не справился. Со всем. С разлукой. С давлением. С… с мыслью, что ты… отпустил. – Он сделал паузу, собирая силы. – Я сломался. Потому что был слабым. А ты… – его губы дрогнули в подобии улыбки, – …ты попытался стать сильным. Отпустить. Я… я не смог тебя догнать. — Не надо! – Коля схватил его руку снова, осторожно. – Не надо меня оправдывать! Я виноват! Я должен был быть рядом! Должен был услышать! — Услышал бы, — Эдик посмотрел прямо на него. Глаза были мокрыми. – И что? Приехал бы? Успокоил? А потом? – Он слабо покачал головой. – Потом ты снова уехал бы. К сестрам. На смену. А я… я снова остался бы один. С мыслями. С учебниками. С МИФИ. И… с ножом. Или с таблетками. – Он сглотнул. – Ты был прав. Наши поезда… они на разных путях. И чем дольше я цеплялся… тем больнее было падать. Он замолчал, истощенный. Монитор тикал ровно. Коля сидел на коленях, сжимая его холодную руку, чувствуя, как рушится последняя надежда. Эдик не обвинял его. Он просто констатировал факт. Страшный, окончательный факт. Они не могли быть вместе. Потому что их миры разорвали их на части. И попытка Эдика "догнать" его поезд закончилась здесь. В больничной койке. — Что… что теперь? – прошептал Коля, не узнавая свой голос. — Теперь… — Эдик снова закрыл глаза. – Теперь мне нужно научиться жить. Одному. Без… без саморазрушения. – Он открыл глаза. Взгляд был твердым. Как никогда. – А тебе… тебе нужно идти своей дорогой. Не оглядываясь. И… быть счастливым. Хоть немного. Ради меня. Потому что если я узнаю, что ты страдаешь… мне будет еще больнее. Коля не мог больше сдерживаться. Он прижался лицом к больничному одеялу рядом с Эдиковой рукой. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он чувствовал легкое прикосновение Эдиковых пальцев к своим волосам. Слабое. Прощальное. — Прости… — снова выдохнул он. — Я прощаю, — прошептал Эдик. – И себя. И тебя. Теперь… иди. Пожалуйста. Коля поднялся. Ноги были ватными. Он посмотрел на Эдика – на его бледное лицо, на твердый, взрослый взгляд в детских глазах. Потом достал из кармана треснувшую коробочку. Положил ее на тумбочку рядом с койкой. — Твои… — прошептал он. – Два товарища. Навсегда. Как ты написал. Он развернулся и вышел. Не оглядываясь. Шел по коридору, глотая слезы, чувствуя, как кусок его сердца навсегда остался в той палате, рядом с человеком, которого он любил больше жизни, но потерял дважды. Сначала – отпустив. Потом – не успев спасти. Дороги действительно разошлись. Одна – вела в больничную палату и долгое восстановление. Другая – в неизвестность, где нужно было пытаться жить дальше. Несмотря на боль. Несмотря на вину. Ради того, кто простил.