Туманность

      Коннор был уверенным в себе. Он был прямолинейным, он никогда не стеснялся того, как он думал, он готов был идти напролом, если бы потребовалось, даже если периодически предпочитал полениться. И, если уж на то пошло, то Джек был уверен, что в отношениях Коннор такой же. Готовый на виду у всего мира кричать о своей любви каждому встречному, если бы его попросили.       Такой Коннор и был. С девушкой.       Джек девушкой не был. Коннор, в общем-то, тоже – Джек, вроде как, никогда не замечал за собой влечения к членам, да и с личной жизнью у него, до работы рейнджером, было всё вполне отлично. Джека в общем-то не привлекали мужчины.       Его привлекал Коннор.       Это был какой-то странный парадокс. Он нашёл как-то раз у себя на вышке женский порно-журнал, видимо, от прошлого рейнджера, но особого отклика у него это не вызвало от слова совсем. Ну, картинки и картинки. Сфоткано посредственно, ничего интересного.       Зато как-то раз он застал Коннора сразу после душа. Не нарочно, конечно. Это было как раз тогда, когда у него навернулся генератор, и раз в пару дней Джек ходил к нему наведываться.       Душевая кабинка находилась за сараем, да и особого интереса не вызывала. Джек поднялся на вышку, постучал в дверь, но никакого ответа не услышал – подождал ещё пару минут и, тяжело вздохнув, спустился обратно, думая, стоит ли ему подождать или идти обратно к себе. Только он хотел присесть на одну из ступенек, чтобы Хоккинса дождаться, как тот материлизуется из воздуха – мокрый, в одном полотенце на бедрах и сапогах. Наряд, надо было сказать, был уморительный.       Разговор у них вышел короткий: «чего тут сидишь?», «тебя жду», «ясно» и конечное «не смотри так на меня, я, блядь, одежду забыл. Подумаешь, не голышом же...».       А Джек смотрел. Правда, наверное, не в том смысле, в котором расценил Коннор.       Хоккинс был... нормального телосложения. Он был подтянутый, сложенный, но тренажёрного зала в пределах леса, естественно, нет, поэтому никаких ни кубиков, ни перекаченных бицепсов не наблюдалось. Джек знал, что Коннор занимается на вышке иногда от скуки, но никогда особо не думал, что настолько.       У него были шрамы на ключицах – несерьёзные, просто небольшие, едва заметные порезы. Коннор упрямо избегал поворачиваться к нему спиной, но Джек всё равно увидел: шрамы на спине были больше и заметнее. Это было похоже на ожог, затянувшийся крупными рубцами. Интересно, болит ли он у него до сих пор.       Джек смотрел. Он разглядывал, совершенно забывшись, и Коннор, кажется, либо этого не замечал, либо не хотел замечать – только хлопнул перед его лицом дверью, когда они поднялись на вышку, сказав, что он сперва оденется и уже после впустит Нельсона внутрь. Нельсон спорить не стал.       Он, впрочем, об этом случае забыл почти что сразу. Коннор оделся, впустил его внутрь, даже предложил ему чая. Они немного посидели над генератором, прочие мелочи и, наконец, Джек утопал к себе на вышку. Всё как обычно.       Он забыл об этом, но, как оказалось, этот случай жил на подкорке его сознания, ожидая удобного момента.       Надо признать, порно-журналов разных категорий на вышке было не мало. И мужских, и женских. Даже нашлось пару изданий Penthouse и Playboy: их Джек оставил себе, хотя все «teenage» и 18eighteen выпуски он выбросил. В общем, женские журналы он тоже чаще всего выбрасывал – даже один раз наткнулся на гейский журнал. Искренне удивился, надо признать, но большего восторга он не вызвал.       В общем, это было одним из его основных занятий – находить на вышке вещи прошлых рейнджеров и либо выкидывать их, либо оставлять себе. Периодически им даже находилось применение(и нет, речь идёт не о журналах), но в основном он оставлял что-то из жалости. То ложку именную оставит, при том, что ею не пользуется, то плед с диснеевской принцессой.       Женские журналы он даже не разглядывал. Просто знал, что не завлечет, ибо уже пытался.       До тех пор, пока, в один прекрасный день, он ненароком не представил на обложке Коннора и внизу живота приятно заныло.       Сказать, что этот журнал ему после этого хотелось сжечь(и самому броситься в огонь) – ничего не сказать.       Теперь он вообще старался туда не лезть – остерегался, как пожара(при том, что сам пожарный), и невыносимо боялся, что ему не просто показалось. Благодарил богов за то, что выбросил тот гейский журнал, иначе бы точно полез за ним. Просто чтоб убедиться, что ему показалось. Что это всё неправда. Что это чистое, дружеское «красавчик» и не больше.       Но в какой-то момент он смирился. Просто принял как должное. Решил для самого себя, что его не привлекают мужчины. Коннор это Коннор. Это другое.       Вот как-то так и спасал свою психику. То-ли самообманом, то-ли избеганием.       Коннор неоднократно, прямо и четко давал понять, что любит девушек и облизывать члены не горит желанием – он этим гордился, не стеснялся этого: открыто хвастался периодически и иногда просто делился историями со своих прошлых отношений. Джек слушал, но особого интереса не проявлял. Коннор в общем-то был довольно открытым: он не стеснялся ни того факта, что у него есть потребности, ни скрывал этого. Хотя вполне себе мог закрыться и не развивать таких тем слишком подробно, если собеседнику было некомфортно. Впрочем тогда, наверное, им бы просто не было о чем разговаривать.       В какой-то момент их отношения стали балансировать на грани. На тонкой такой – Коннор, когда у них была возможность, охотно его касался, открыто говорил о любви, делал комплименты. И в то же время умудрялся делать это максимально по дружески. Максимально без какой-либо романтики.       Джек не сразу понял, что Коннор в романтику попросту не умеет. Такое чувство, будто если бы ему пришлось позвать девушку на первое свидание, то он бы позвал её на футбольный матч. Джек неоднократно задумывался, как у него вообще с таким подходом были девушки, но вслух этого не произносил. Просто смирился.       Джек в общем-то, по жизни, очень часто просто смирялся.       Когда он это понял – каждое действие Хоккинса приобрело какой-то... более... интимный, что-ли, оттенок. Теперь он почему-то замечал, как скомканно Коннор бурчит себе под нос периодически, как напряженно хмурит брови и отводит глаза, как поджимает губы. Как выглядит, что несвойственно ему от слова совсем, неуверенно, неловко пытаясь замять каждое своё нихуя не романтичное признание в любви.       В последнее время это вызывало улыбку. И, надо признать, это принять было гораздо проще.       Коннор был уверенным в себе. Безусловно, когда рядом была какая-нибудь хрупкая красавица, которая тронула его душу легким взмахом ресниц и пухлыми, красными губками. Оо, тогда Коннор был похож на таран, готовый разнести стены, но добраться до замка любимой.       Но когда это был Джек – он становился по наивному растерянным и неловким, а ещё напряжённым. И только из-за этого Джек никогда не делал шаг навстречу. Наверное, Коннора это вполне себе устраивало.       Почему?       — Потому что это неправильно, — звучит из радиоприёмника в один из вечеров, — ну ладно, пусть любят друг-друга, но не виду у всех же.       Тогда совсем недавно всплыла книга, нашумевшая среди молодежи. Кажется, она была про геев и вышла пару лет назад – до них все новости доходили медленно и неохотно, если вообще доходили.       — Ты же её даже не читал.       — Ну да, — скомканно признает Хоккинс, — да и нахер мне её читать? Душераздирающая история про педиков. Чего тут ещё знать?       — Ну не знаю, — Джек скучающе подпирает щеку ладонью, — сюжет, например. Персонажей. Может, они там проходят тяжелый путь от непринятия себя до свободы.       — Ага, или их забивают до смерти где-то в подворотне.       — Ты считаешь, что они этого заслуживают, или веришь, что такова реальность?       Тишина. Радио тихонько трещит, будто пытаясь её разбавить, но получается не очень. Джек Коннора не торопит, только лениво отпивает из кружки чай и облизывает губы.       — Иди нахер со своими экзистенциальными вопросами, — наконец неловко выпаливает Коннор, — не знаю. И то и другое.       — И почему они этого заслуживают?       — А почему нет?       — То-есть, ты руководствуешься одним «почему нет?»? А если я скажу «почему да?»?       Снова тишина. Джек даже не смотрит в сторону радио, продолжая листать отчеты других рейнджеров.       Коннор до сих пор не отметился.       — Я не знаю, — Хоккинс тяжело выдыхает, — ну это... мерзко. Ты, блин, жопой срешь, а кто-то туда охотно хуи суёт.       — Ну, кто-то охотно целуется и обнимается, — Джек рефлекторно пожимает плечами, — рот тоже не всегда по назначению используется.       — Да, но, — Коннор запинается, — а я не понял. Ты, типа, за них что-ли?       Джек смотрит в окно, разглядывая горящие огни двенадцатой вышке. За них ли он?       Нет. Джеку не нравятся мужчины. Он любит девушек, любит мягкие груди, аккуратные талии и тонкие плечи.       Даже если Коннор ни разу не подходит к этому описанию.       — Я ни за кого, — он напряженно хмурит брови, — но не вижу причин кого-то ненавидеть.       — Я не ненавижу, — возмущается Хоккинс, — я просто... не понимаю, почему кто-то вообще без стыда и совести ходит по улице, сосется с парнями на виду у всех и ещё и не стесняется.       Джек произносит в шутку:       — А тебе хочется так же?       Последняя тишина за сегодня.       — Спокойной ночи. Двенадцатая вышка, отключаюсь.       Радио издаёт короткий, противный звук, и связь с двенадцатой вышкой обрывается.       Либо Джек его в конец задрал, либо задел за больное.       Коннора понимать сложно. Он загадка, неразгадываемый ребус: проще взобраться на Эверест, чем понять, что у него в голове. Даже если иногда Джеку кажется, словно он понимает.       Он смотрит на него, когда они оказываются рядом – не слишком часто, когда периодически пересекаются в будке у Билли или одновременно уезжают в город. Смотрит и не может отделаться от того, насколько Коннор становится напряженным и неловким в его присутствии. Как общается весело с Билли о чем-то, во что Джек особо не вслушивается: как тянет руку, чтобы положить Нельсону на плечо, а после одергивает, так и не успев коснуться. Джек это замечает. И замечает, что Коннору очень не хочется, чтобы он это замечал.       Со временем все его дружеские комплименты, невнятные признания в любви и откровенности сходят на нет. Джек должен бы выдохнуть, но ему становится некомфортно.       Один раз он встречает Коннора в лесу. Выходить из вышки приходится нечасто. Джек, вот, последние полчаса разбирался с туристами. Коннор – сидит у озера, в нескольких сотен километров от своей вышки, и о чем-то думает.       — Что ты тут делаешь? — Хоккинс подпрыгивает от испуга, а после мгновенно напрягается. Джеку становится неприятно.       — Во первых, не пугай меня так, — он тяжело выдыхает, но не уходит, когда Джек подходит ближе, — во вторых – сижу.       — Почему не на вышке?       — Костёр потушить пошёл, — неохотно отвечает Коннор, — а ты?       — Тоже, — Джек садится на землю рядом, выключая фонарик. Становится темно, но ещё не до конца опустившееся солнце до сих пор несильно греет лицо, — почему так далеко? Это моя территория.       Коннор не отвечает какое-то время.       — Задумался, — морщится, отводя взгляд в сторону, — загулял. Потом встретил по пути заблудившегося туриста. Отвёл его к Билли.       Джек подозрительно щурится. Коннор говорит непривычно коротко, кратко, без подробностей – хотя зачастую из повседневной истории делает целый роман.       — И снова задумался? — Коннор почти что бледнеет. Джек не очень понимает, почему.       — Да, — кивает, хмуря брови аж до морщинок между ними, — как хорошо ты меня знаешь.       Почему-то эти слова звучат с вызовом. Джек пытается увидеть в Конноре что-то, что даст ответы на его вопросы – но Коннор сам один и большой вопрос, поэтому он сдаётся, переводя взгляд на озеро. Вода спокойно колышется, лишь периодически потревоженная легким ветром.       — Да не очень, — почему-то отвечает, не замечая, как Хоккинс наконец смотрит в его сторону, — пазлы на пять тысяч штук собирать было проще, чем тебя понять.       Коннор тихо умехается:       — Я та ещё загадка, а? — Хоккинс расправляет ноги, опираясь руками позади себя, — ну. Тебя тоже не очень просто понять.       — Меня? — Джек переводит на него удивленный взгляд, выпадая ещё сильнее, когда Коннор уверенно кивает.       Ему всегда казалось, что он читаемый. Максимально понятный и простой. Может, даже слишком – до той степени, что с ним скучно.       — Почему?       — Ну, знаешь, — Коннор неловко пожимает плечами, отводя взгляд, — постоянно у тебя это заебанное выражение лица. По нему вообще хуй поймешь, какие эмоции ты испытываешь и что думаешь. И звучишь ты всегда... ровно, что-ли. Или уставше. И это я ещё кое-как научился различать у тебя разные интонации.       Джек отводит взгляд. Если сравнивать с Коннором, то он и правда был чистым покерфейсом – хотя он сам бы и не сказал, что лицо у него совсем не выразительно. Но, если у Коннора на лбу написано, что он думает, то у Джека, наверное, могут быть с этим проблемы.       — Тебя это напрягает? — Джек смотрит в его сторону снова. Потихоньку свет солнца уходит, и лицо Хоккинса всё больше освещает луна и всё меньше – солнечные лучи.       — Не мне судить, — Коннор пожимает плечами, но хмурится и отводит взгляд. Джеку этого достаточно, чтобы понять: «да», — будем друг друга не понимать.       — Я хотел бы тебя понимать, — возражает Нельсон, — ты единственный мой собеседник на ближайшие несколько сотен километров.       Коннор отмахивается, явно не сильно убежденный этим аргументом.       — А ещё ты мне нравишься, — и в этот момент Хоккинс, кажется, замирает: перестаёт дышать и двигаться, лишь спустя пару секунд неуверенно, медленно смотря в его сторону. Не хватает скрипа старой двери на фоне. Джек смотрит абсолютно спокойно, не продолжая своего предложения.       Коннор тяжело вздыхает, опуская плечи и горько усмехаясь:       — Ну вот и как по твоему каменному ебалу понять, что это должно значит? — он качает головой, — иди ты нахер. Ты тоже мне нравишься.       Джек усмехается, слегка склоняя голову в бок. Коннор улыбается ему в ответ, но довольно быстро отводит взгляд. Любит же он такие противоречащие друг-другу фразочки.       Джек совсем не против.       — Слушай, — Коннор неловко дёргает плечом, но преображается буквально в мгновения, — раз уж ты от меня без ума: слышал, там футбольный матч намечается. Может, хочешь сходить?       — Когда?       — А у тебя прям много дел? — Коннор смеётся, бросая многозначительный взгляд в сторону одиннадцатой вышки вдалеке. Джек закатывает глаза. Да, дел у него правда не особо, — тринадцатого числа.       — Если ты заплатишь, — Джек произносит это в шутку. Коннор сперва с полной уверенностью открывает рот, но довольно быстро смыкает губы обратно, тихо усмехаясь, — давай, почему бы и нет.       — Неправильный ответ, — Хоккинс качает головой.       И прежде, чем тот успеет придумать свой собственный, Джек отвечает:       — О боже, да, — Нельсон вздыхает, строя глазки, — конечно. Как же я могу тебе отказать?       Коннор растерянно хлопает ресницами буквально пару секунд. А после довольно улыбается:       — Правильный ответ, — удовлетворенно кивает, важно задирая нос, и Джек просто не может не улыбнуться.

***

      Матч проходит, в общем-то, неплохо. Они выезжают в город буквально на денёк, едут на стадион, сидят там несколько часов, попивая пиво, пока не темнеет и матч не заканчивается с счётом четыре-один не в их пользу. Джек пытается прочистить уши мизинцем, ибо их заложило где-то уже спустя пятнадцать минут от начала из-за криков болельщиков – и Коннора особенно. Хоккинс же, зло бурча себе под нос, идёт рядом, периодически пытаясь в десятый раз хрустнуть пальцами.       — Ну это какой-то пиздец, блядь, — Хоккинс пинает маленький камешек под ногами, но промахивается, становясь ещё злее, — ну как так можно! Я просто в ахуе! Это такое разочарование! Ладно бы ещё там в одно очко был отрыв, ну не знаю, в два максимум, но не почти же, блядь, в сухую!       Ухо снова рискует быть заложенным.       — Не кричи мне на ухо, ради бога, — Джек устало прикрывает глаза. Коннор скомканно, неохотно извиняется, и продолжает идти темнее грозовой тучи.       — Ну так обидно, — продолжает он, — мы только-только выбрались в цивилизацию, чтобы первым делом пожрать говна. Класс. Уже можно уходить в отшельничество?       — Да ладно, — Джек пожимает плечами, наконец слыша окружающий мир не сквозь толстый слой воды, — ничего страшного. В следующий раз победят.       — В следующий раз они тоже будут сосать хуи, — угрюмо заключает Коннор, — они каждый год сосут хуи. У них команда уже должна называться «хуесосы» такими темпами. И ещё и имеют наглость играть за нас! Да я бы лучше сыграл!       — Да ты что, — Джек саркастично приподнимает брови.       — Да клянусь! — Коннор рыскает взглядом по городу, натыкаясь на большой стадион, — вот стадион! Пошли один на один.       И, быстрее, чем он успевает спросить «ты серьёзно?» – Коннор хватает его за локоть и тащит за собой, с неожиданным рвением поднимаясь на этот стадион. В его углу как раз находится футбольный мяч: Джек почти готов поверить, что Коннор заранее сюда пришёл и всё подготовил, лишь бы повыпендриваться. Очень даже в его стиле.       — Коннор, — Джек хмурит брови, — я не умею играть.       — Ты и ходить когда-то не умел, то ниче ж, ходишь, — Хоккинс бросает мяч себе под ноги, упираясь в него стопой, — ну можешь на ворота встать. Я тебе сейчас покажу мастер-класс. Я в детстве на футбольную секцию ходил, чтоб ты знал!       Джек бормочет себе под нос тихое «класс», тяжело выдыхая. Иногда кажется, словно Коннор до сих пор в детстве. Иногда это кажется забавным, а иногда раздражает.       Сейчас, например, это оба варианта.       — Нам хоть можно без спросу пользоваться стадионом? — Джек хочет добавить «и мячом», отходя назад, чтобы быть на линии ворот, но Коннор его перебивает.       Как обычно.       — Ну, мы же не мячи пиздить пришли, — Хоккинс пожимает плечами, — готов?       — Не очень, — но Коннор уже пинает мяч: он разгоняется быстро, только лишь к концу пути немного замедляется. Джек, наверное, успевает среагировать и поймать его только благодаря этому.       — Видишь, а говорил, что не готов! — Хоккинс закатывает рукава, — это был разогрев! Верни мяч!       Джек тяжело вздыхает. Коннор напоминает маленького ребёнка: он слегка прыгает, словно персонаж в мортал комбат, и грозно хмурит брови. Придурок тот ещё, но это так забавно выглядит, что Джек не может не кинуть ему мяч, лишь бы посмотреть, что он ещё выкинет. И получится ли у него в итоге попасть.       Хоккинс пинает мячик ещё несколько раз – с каждым разом у него, стоит признать, и правда получается куда лучше, чем предыдущие. Он пинает сильнее, увереннее, даже в какой-то момент начинает брать небольшой старт перед тем, как пнуть мяч: видимо, вспоминает, как его учили играть когда-то в детстве, потому что Джек с каждым разом замечает всё больше уверенности в его движениях.       Или, может, Коннор просто включается в игру. Джеку это кажется забавным.       И, почему-то, милым.       Когда Коннор не напрягается, не сжимается в его присутствии, расслабляется, дурачится иногда, совсем как ребёнок – почему-то он кажется безумно милым.       Джеку не нравятся мужчины. Ему нравится Коннор. Вроде бы он смирился с этой мыслью – но почему-то в груди всё равно неприятно щимит и гудит, когда он в голове называет Хоккинса милым.       Коннор – мужчина. Он может быть красивым, привлекательным, но не милым.       Это неправильно.       — Гооооол! — Коннор поднимает руки вверх, а Джек аж подпрыгивает от испуга, ошарашенно смотря в сторону ворот. Мяч немного отскакивает от сетки, вяло откатываясь чуть назад по инерции. И правда гол.       — Молодец, — Джек поднимает мяч и выпрямляется.       — Что вы, что вы, не надо оваций, — Хоккинс театрально хлопает ресницами, — Роналдо Луиса знаешь? Я его тренировал.       — Да что ты, — Нельсон негромко усмехается, бросая мяч Коннору на автомате. Тот, впрочем, ловит его руками, довольно улыбаясь.       — Естественно, — гордо задирает нос, — но ты хороший вратарь. Может, нам надо создать собственную футбольную команду, а?       — Не дай боже, — Джек отрицательно качает головой, уходя от ворот. Почему-то голова кружится от мыслей: он давится неприятным комом в горле, тяжестью на груди от осознания, что он, блядь, на полном серьёзе подумал на почти что тридцати-летнего мужика «милый».       Это неправильно. Это совсем неправильно.       — Эй, ты чего? — Коннор смотрит ему вслед, уже было последовав за ним, но слегка заминаясь, чтобы бросить мяч в сторону, — ты что, обиделся? Ну, хочешь, я на воротах постою?       Джек отрицательно качает головой. Она кажется тяжелой, будто вместо спинномозговой жидкости ему в череп залили бетон.       — Давай лучше поедем в гостиницу и поспим, — Коннор равняется с ним, нагоняя его у выхода из стадиона, — а потом на работу.       И в этот момент Хоккинс снова напрягается, напряженно отводя взгляд в сторону.       Впервые от этого неприятно горчит на языке.       — Хорошо.

***

      Коннор чем-то напоминал домашнюю рептилию. Змею, например. Они не испытывали привязанности, не любили хозяина так, как любили собаки, коты или даже крысы. Просто спустя время они привыкают к человеку, не расценивают его как угрозу и позволяют себя касаться – до тех пор, пока человек не сделает им неприятно. Они тебя не простят, потому что они не обижаются: они просто укусят, расценят тебя как опасность и не подпустят к себе.       Коннор не был собакой, золотистым ретривером, или черной кошкой. Он был домашней змеей, которая привыкла, которая позволяла себя касаться и заботиться о себе, пока не сделаешь ей больно. Которая напрягалась каждый раз, когда ты пытался её коснуться, потому что ты для неё всё ещё опасность – просто, почему-то, страшно полезная и необходимая.       Кто-то рано или поздно должен был сдаться. И Джек знал, что ему нельзя быть первым. Он просто терпеливо ждал, наблюдал, считывал – видел, как Коннору хочется и как он, в то же время, чувствует себя из-за этого некомфортно.       И, к его сожалению, безумно сильно его понимал.       Это был замкнутый круг, а за ним были годами построенные и надежные принципы. Проверенные. Правильные. Привычные. Сломать этот круг безумно хотелось – но это означало выпустить из него что-то неизведанное, непонятное, смешать его с чем-то, что находилось в тебе годами, и от этого было жутко дискомфортно.       И, всё же, безумно хотелось.       Коннор не любил пить. Он почти что никогда не пил, а если и приходилось, то что-нибудь безалкогольное. Говорил, что просто не любит пьяных людей, а Джек верил ему потому, что не было причин не верить. Он часто верил на слово. Если Коннор так сказал, значит, пусть так и будет. Если он соврал – то, значит, зачем-то захотел соврать, ну и пусть. Джек просто сделает вид, что поверит.       Зачастую они выбирались из города по отдельности – это было сделано для того, чтобы была возможность подменить один-другого. Одновременно выезжать было крайне нежелательно, но это же Коннор: периодически он всё равно, раз в, наверное, сезон или полтора, тащил Джека в город просто потому. Джек был не против.       В один из таких дней их всё же занесло в бар. Первые пару стаканов были безалкогольные. А после Коннор сдался, поддался атмосфере и заказал один стакан пива. Джек подумал «ну ладно» и заказал тоже.       Джек сделал один глоток, и по горлу растеклась привычная горечь. Коннор сделал один глоток – и растекся он по столу.       Вернее, Коннор ещё не растекся, но его явно занесло: первая кружка закончилась спустя пару минут, при том, что безалкогольное он пил без особого энтузиазма; вторая, неясно откуда появившаяся на столе, улетела ещё быстрее; после третьей Джек перестал считать, но по Коннору было видно, что явно не последней.       Коннор не просто не любил пить. У него были с этим явные проблемы. Он держался, пока пил что-то неалкогольное, но стоило ему сделать один глоток – как его уносило до той степени, что состоял он уже на восемьдесят процентов из спирта, а не воды. Джек вообще был не из тех людей, кто пытается лезть в чужую тарелку и стаканы, но в какой-то момент даже начал переживать: Хоккинсу уже было плохо, но он всё равно продолжал пить, громко и невнятно что-то рассказывая.       Тащить его из бара пришлось едва-ли не за уши. И то, дотащить удалось недалеко: Коннор пытался ворчать, о чём-то пьяно ругался так, что выглядело это будто Джек сейчас начнет драться с пьяным бомжом от скуки. Голова начинала трещать по швам – один стакан пива, выпитый за компанию, ситуацию лучше не делал.       Итого Коннора удаётся посадить на скамейку посреди пустого парка. На улице опять темно, ни души вокруг. И слава богу.       Хотя, наверное, если бы и были, то от провонявшегося перегаром Хоккинса бежали, сверкая пятками.       — Прсти, — Коннор шмыгает носом, мямлит настолько невнятно, что Джеку аж приходится напрячься, чтобы разобрать его слова, — мня... уесло... снов...       Хочется сказать «блядь, проспись для начала», но Джек сдерживается, садясь рядом на скамейке. Коннор упрямо отворачивается от него в сторону.       — Я такое позрище, — хрипит, складываясь пополам и зажевывая буквы, — почму ты не остановил, — глухо икает, — меня...       — Я ничерта не понимаю, — Джек тяжело выдыхает, накрывая его плечо ладонью неосознанно.       Но Коннор сразу же валится в его сторону, падая ему на плечо и всхлипывая.       — Не злисс на мня, — снова глухо икает, прячась в его плече. Джек хмурится – мало того, что он в ахуе от того, что происходит, так параллельно этому ему ещё и надо пытаться разобрать, что Коннор там бубнит, — ненавижу.. пппьяных людей.       Джек отстраняет его от тебя за плечи, хочет уже было ответить, но Коннор за него цепляется:       — Нет, пджии, — Хоккинс серьёзно хмурит брови. У него на лице написано «сейчас будет серьёзный разговор», а Джек уже готов стонать от нежелания расшифровывать его пьяные бредни.       — Потом поговорим.       — Но это важно! — Коннор спотыкается об слова, в какой-то момент прерывается и прикрывает рот рукой, издавая противный звук из горла.       — Нет ничего настолько важного, чтобы ты блевал на меня! — Джек поднимается со скамейки, поднимая Хоккинса за шкирку. Он хочет было продолжить, сказать, что им бы лучше забронировать гостиницу поблизости, ибо Джек за руль не сядет, до Айронбарка они точно не доедут(по крайней мере с целыми конченостями), да и одни до вышки по лесу, пьяными, они не доковыляют, но Коннор вырывается из его рук, убегая блевать в ближайшую урну.       После нескольких сеансов рвотных позывов(от этих звуков хотелось блевать и Джеку тоже) Коннор, видимо, немного приходит в себя, поэтому дотащить их обоих до гостиницы становится легче. Номер они берут один, потому что денег особо не хватает(кое-кто пропил их в баре) – там, благо, оказывается две односпальной кровати, что удивительно: Джек был уверен, что на пьяную голову может случайно заказать даже кладовку.       Он помогает Коннору улечься на постель. Хоккинс пытается пару минут раздеться, но в итоге забивает на это хер и ложится под одеяло. Если, конечно, накинуть на себя скомканный край одеяла и уронить потом всё на пол считается.       Джек поднимает одеяло с пола, чтобы не мозолило глаза, и накидывает на Хоккинса сверху.       — Ты такой ахуенный, Джек, — бормочет на удивление четко, но сонно Коннор, — что бы я без тебя делал...       — Валялся бы в подворотне в стельку пьяный.       — Дааа, — Коннор хихикает, — но хорошо, что ты у меня есть... я так ценю тебя.       Джек замирает. Даже перестаёт дышать.       Коннор змея – он никогда не ластится, как собака, не мурчит, как кот, не лезет на руки, как маленький хомячок или попугайчик. Коннор шутит шутки, бросает невнятные комплименты, стебётся и никогда не говорит искренне – прячется за тонной масок и скользких формулировок, никогда не позволяя ухватить четкий посыл за хвост.       Джек никогда не думал, что услышать это от него будет вот так. Что сердце не будет стучать быстрее, щеки не будут краснеть, руки не будут трястись от восторга. Сердце, наоборот, перестанет стучать и дышать, боясь спугнуть момент, боясь, что показалось.       Джек морщится от мысли, насколько для него это важно.       — Я тоже, — Нельсон сглатывает неприятный привкус алкоголя, — тебя ценю.       Коннор не отвечает. Он оборачивается, но Хоккинс уже спит, пуская слюни на подушку и закутавшись в одеяло. Джек, почему-то, улыбается.       Ему ужасно некомфортно произносить эти слова вслух. Ему ужасно некомфортно заботиться, считать его красивым, хранить в памяти эти тупые, но такие нужные ему моменты – он кажется себе монстром, поломанной игрушкой, сбоем в системе, и ему от этого ужасно дискомфортно просто существовать, но, почему-то, с каждым разом всё равно хочется.       Он выступает из своей зоны комфорта, он делает что-то неправильное, когда заправляет русые волосы Хоккинса назад, чтобы они не липли ко лбу. Он чувствует себя грязным, когда ложится в свою кровать, и засыпает с тяжелым грузом вины на груди.       Но, почему-то, ему хочется сделать это ещё раз.

***

      Они никогда не признаются друг другу. Джеку кажется, что чтобы это случилось придётся вытащить Коннора из-под земли – да и его самого, наверное, придётся тащить оттуда же. Потому что это хочется обсудить и одновременно даже не хочется об этом думать. Хочется, чтобы случилось какое-то чудо, всё решилось само, лишь бы к этой грязи не приходилось прикасаться. Джек был абсолютно уверен – нет, – он знал наверняка, что если они в чем-то и были согласны, так это вот в этом.       Коннор был его другом. Просто этого друга почему-то хотелось. И, наверное, было бы даже проще, если бы хотелось только в сексуальном смысле, а не эмоциональном.       Коннору нельзя было «признаться». Коннор сам признаваться не умел. Нельзя было поговорить об этом по радио, потому что, во первых, каналы связи отслеживаются начальством, во вторых – хотелось видеть друг друга в лицо. Нельзя было обсудить это в живую, потому что смотреть друг другу в глаза было стыдно и некомфортно. Хоть голубя отправляй с письмом, ей богу.       Джек зависает. Конечно, письмами не пользовались уже лет так пять – к появлению кнопочных телефонов все отнеслись скептически, да и письмами продолжали пользоваться(да и стоили эти телефоны сперва дорого), а с появлением сенсорных пару лет назад популярность почты всё сильнее сходила на нет. Но в целом, а почему бы и нет?       Как оказалось, писать письмо тоже непросто. Потому что это, блядь, Коннор – ебучая шарада, которую разгадать у Джека так и не получалось, насколько бы близко он к этой разгадке не был. Коннор не тот, кому ты будешь писать романтичные стихи, да и Джек не признаётся ему в любви.       Он признаётся в чем-то большем.       Нет, это не любовь. Это что-то, что если бы нужно было дать этому название, то он бы назвал это его именем.       И как объяснить это? Можно ли это вообще объяснить? Джек считает, что нет.       Джек думает, пытается вспомнить что-то нежное, романтичное – и у него ни разу не получается. Он вспоминает, как они вечерами сидели и говорили о книгах, как играли ночью в футбол, как Коннор блевал в урну посреди нелюдимого парка. Это и есть Коннор. Он и его тихое, пьяное «я так тебя ценю».       Ну как можно ценить этого придурка? Почему Джек его ценит?       Джек был уверен, что сможет просто смириться. Наблюдать со стороны, терпеливо ждать, пока случится чудо, ничего с этим не делать – плыть по течению и не пытаться ухватиться за ближайшие ветки. И ведь он же плыл. Какое-то время.       Когда Коннор подключается к линии, в очередной раз несёт какую-то непонятную, размытую ересь – Джеку приходит в голову идея.       Джек, опуская коробку с провизией в очередное воскресенье на пол, задерживает Митча на лишние пару минут.       — Эй, Билли.       — М?       — Ты к Коннору уже ходил?       — Нет ещё.       Джек протягивает конверт:       — Передашь?

***

      В дверь стучат. Коннор поднимается из-за стола, даже не проверяет через жалюзи кто за дверью, сонно протирая глаза. За дверью ожидаемо стоит Митч.       — Спасибо, — Коннор забирает коробку, ставит её на микроволновку и там же её открывает. На глаза попадается бумажный конверт. Усмехается, — а это что? Зарплата?       — Нет, Джек просил передать, — улыбка как-то сама спадает с лица. Хоккинс кивает: бегло проверяет содержимое, после закрывая коробку обратно, — пора мне. Храни тебя господь.       — Ага, и тебе удачи, — Коннор неохотно провожает Билли взглядом, а после закрывает дверь, прокручивая конверт с разных сторон. Странно это.       Он думает о том, что стоило бы, на всякий случай, спросить у Нельсона – Билли бы, конечно, учавствовать в пранках детворы осознанно не стал, но мало ли его надурили, а тот повёлся?       Но это же Коннор. Он всё равно открывает конверт, из интереса пробегаясь взглядом по содержимому прежде, чем связаться с Джеком по радио.       И там было всего пару букв с цифрами.       «IC 1805 , S2-190».       Коннор растерянно хмурится. Он не может понять, что это – даже на мгновение думает, что это айпи адрес, но для айпи адреса слишком мало цифр.       Когда он подходит к столу и подключается к радио, то Джек почти ничего толкового не отвечает:       — Загадка.       — Загадка? — Коннор выгибает бровь.       — Загадка, — подтверждает Джек. А после негромко усмехается, — для загадки.       Коннору хочется улыбнуться, но он, почему-то, подавляет это желание.       — И обязательно было отправлять её письмом?       — А ты бы запомнил?       И Хоккинс сдаётся, признавая, что он бы, скорее всего, и правда забыл.       Это не имело смысла. Тут не было ни условий, ни намёков, ни подсказок. Коннор даже на всякий случай несколько раз проверил и конверт, и письмо, даже пошёл на крайние меры: провел по бумажке огнём, чтобы проверить, нет ли там невидимых чернил.       Невидимых чернил не было. По крайней мере он не сжег текст.       На координаты это точно не было похоже, но, впрочем, ни к одной другой системе Коннор приложить эти цифры не мог. Он бы, в общем-то, мог просто забить на это хер и жить себе спокойно дальше, но:       — Свяжись со мной, как разгадаешь, — произносит Джек прежде, чем отключиться от линии.       И Коннор, сука, разгадает. Это было делом чести – либо вернуться с победой, либо не возвращаться вообще.       К сожалению, пару раз пришлось прерваться на парочку недотёп-туристов. И, надо сказать, Коннор никогда так сильно их не презирал и не хотел вернуться на вышку.       Давать подсказки Джек тоже напрочь отказывался – Коннор только ненавязчиво, совсем неподозрительно намекнул на одну, но Нельсон умело намёк проигнорировал и отключился. Может, если бы Хоккинс попросил прямо, то тот бы и дал, но Коннор не пальцем деланный, чтобы подсказок просить. Так что это он отложил на крайний случай. Ну... на конец света там. Присмерти.       Понимая, что так просто он ни до чего не додумается, он пытается примерно представить, о чем бы вообще Джек мог загадать загадку. Выходит, честно говоря, не очень – Джек сам та ещё загадка, особенно когда нужно понять, что происходит у него в голове. Коннор пытается вспомнить что-то такое... что-то их, что-то, что принадлежит им: какие-то воспоминания, шутки, приколы, брошенные вскольз слова. Щеки приятно теплеют от улыбки.       Коннор мрачнеет сразу же, как это замечает.       Первый в голову приходит футбол. Как они ходили вдвоём на матч, играли на стадионе, обсуждали вечерами переданные Митчем новости. Коннор кое-как попытался сопоставить цифры с какими-нибудь датами и именами. На «IC» в голову приходил только Иашвили Сандро, который играл совсем недавно в сборной Грузии, но тогда цифры не вяжутся – поэтому он откладывает футбол в сторону, так и не найдя этому применение.       Следующим в голову приходит их посиделка в баре, но Коннор не очень хочет вспоминать этот позор, да и вспоминать там почти что нечего – на утро он проснулся с бадуном и едва-ли помнил, как его зовут. Так что этот вариант тоже отпадает.       Остаётся, в общем-то, не много. Вряд-ли бы Джек стал от балды писать что-то такое, что Коннор бы не смог разгадать – уж кто-то, а Нельсон лучше всех способен дать здравую и объективную оценку чему угодно, поэтому в этом плане Коннор в нём не сомневается. Так что нужно что-то, что он понимает. В чем он разбирается. В чем, может, разбирается и Джек тоже.       Коннор перебирает у себя воспоминания в голове, сверля взглядом уже ночное небо. Видит горящий свет одиннадцатой вышки вдалеке и негромко усмехается – Джек до сих пор не спит. Хотя и Коннор, на удивление, тоже.       Он в очередной раз опускает взгляд на проженную бумагу, упрямо отказываясь сдаваться.       Луна сегодня особенно яркая – её, кажется, хватает настолько, что даже фонариком пользоваться бы не пришлось. В лесу звезды видно потрясающе. Здесь тихо, нет людей, нет проезжающих мимо машин, шумного базара через дорогу. Нет наставленных каждые два метра фонарей и светового загрязнения, из-за которых звёзд совсем не видно. Здесь можно выучить даже планеты: здесь луна укрывает холодным одеялом макушки елей и ветер лениво перебирает их прохладными руками.       Коннор вновь смотрит в сторону одиннадцатой вышки. Там Джек вновь засиживается до поздна, делает невесть что, даже ему неизвестно – кажется, Нельсон как-то раз говорил, что любит перебирать вещи старых рейнджеров, когда ему скучно. Интересно, занимается ли он этим сейчас.       Хоккинс снова поднимает взгляд на небо. Вспоминает, как Джек, в очередной раз выручавший его в период сломанного генератора, стоял рядом с ним, опираясь об перила, и смотрел на небо. Слушал бесконечную болтовню Коннора о звездах, созвездиях, туманностях, заинтересованно кивал и задавал вопросы. Как спустя время, уже в городе, вскользь бросил слова о том, что тут плохо видно звёзды. Что его это расстраивает. Как сказал, что с удовольствием бы послушал Коннора ещё раз. Даже если на самом деле Хоккинс просто пошутил об этом, а Джек, не повёв и бровью, мгновенно согласился.       Он смотрит на небо ещё какое-то время, а после в голове щелкает выключатель.       IC. Туманность. Ну точно!       Коннор подрывается с места, убегая обратно в вышку. Переворачивает вверх дном все шкафчики и полки, которые только могут быть в этих треклятых нескольких квадратных метрах, пытаясь найти ту самую заветную книгу. Он был абсолютно уверен, что она уже загружена в его мозг дословно, но как, бляха, на зло – именно сейчас всё повылетало из головы. Эта книга была оставлена прошлым рейнджером(а может несколькими, ибо тут было много разных, но все Коннору читать стало лень), и Хоккинс молился, чтобы это было оно, чтобы оно там хотя бы, блядь, было.       И он её находит. Между спинкой кровати и стеной(какого хрена она вообще там делает?) с трудом просовывает руку, подцепляя за краешек обложки и вытягивая наружу. Сдувает с неё пыль и перелистывает сразу на последнюю страницу, надеясь, что именно эта туманность будет в списке глав. Он внимательно пробегается по каждому названию главы взглядом по нескольку раз, сверяет каждую цифру на листке и в книге, но так её и не находит.       От досады хочется выть. Но он абсолютно, блядь, уверен, что это туманность. И несколько страниц книги, посвященные другим туманностям, убеждают его только сильнее.       Он на полном серьёзе задумывается о том, чтобы сдаться и бросить эту херню, ибо перечитывать всю книгу на несколько сотен страниц ради одной туманности – это умом тронуться.       Но он, блядь, либо вернётся с победой, либо не вернётся вообще.       Лечь спать всё таки приходится. Коннор с кровати разглядывает небо какое-то время, а после вырубается. Ему снится что-то про звезды, но снов он никогда не запоминает – да и подрывается с постели с такой скоростью, стоит ему осознать, что проснулся, что начинает кружиться голова. Хоккинс всё же даёт себе короткий перерыв на проснуться и только потом подскакивает с кровати.       — Доброе утро, — звучит из радиоприёмника. Кажется, это первый раз, когда Джек подключается к станции первым.       Коннор не отвечает – он вообще едва-ли замечает знакомый голос, в ускоренном режиме пробегаясь взглядом по страницам. Лишь на мелькающих «IC» останавливается, чтобы свериться с запиской. Черт, дурак, ну почему не переписал на другую бумажку, прежде чем жечь?..       Приходится сделать перерыв примерно часам к четырем, потому что начинает урчать живот. Он быстро закидывается бутербродами, уже с меньшим энтузиазмом проверяя каждую страницу.       — Двенадцатая вышка, как слышно? — Коннор в очередной раз игнорирует, — Коннор. На твоей территории дым.       И только тогда Хоккинс отвлекается, вертит головой по сторонам и тихо ругается себе под нос, когда замечает дым на юге от себя. Вот же блядь.       Перерыв приходится сделать основательный, да и с Джеком он неохотно, но связывается, чтобы Нельсон не поперся туда сам. Возвращается домой он ближе к вечеру и, благодаря небольшой паузе, с новым рвением бросается за книгу.       На улице снова темнеет. До конца книги остаётся страниц сто или чуть меньше, но Коннор уже теряется в буквах и периодически засыпает. Свет одиннадцатой вышки как обычно горит дольше обычного.       Коннор думает о том, что если, после всего, это окажется зря, то на одиннадцатой вышке уже некому будет включать свет. Потому что он Джека придушит лично.       Он ни на что не надеется, вяло открывая страницу с созвездием Кассиопеи, зевая через раз. Он помнит об этом созвездии не много – только то, что оно похоже на букву «w» и легенду о девушке, привязанной к креслу. Её смысла он так и не понял.       Внутри этого созвездия находятся три туманности: первая, Рыбья Голова, глаз почти что не цепляет, ибо Коннор сразу видит, что цифры не совпадают(он уже успел выучить их наизусть); вторая, Душа, немного цепляется за глаза, но быстро проходит мимо; третья... Коннор аж просыпается – сердце начинает стучать быстрее от счастья, окончательно взрываясь огромной росписью фейерверков на небе, когда он сверяет цифры с листка с книгой.       Он уже было подлетает, встает с кровати, путаясь в своих ногах, до радиоприёмника, и в последнее мгновение останавливается. Ну уж нет. Это слишком просто.       Хоккинс пулей добирается до дверей и, накинув куртку, выбегает из вышки. Разве что в последнюю секунду разворачивается обратно и выключает свет, прежде чем продолжить путь.       Будь его воля – прям так бы спрыгнул, а не спускался по лестнице.

***

      На часах почти одиннадцать часов вечера. Коннор сегодня молчалив и неразговорчив – Джек подозревает, что тот пытается разгадать «загадку», поэтому особо его и не отвлекает. Со временем, правда, становится скучно: оказывается к ежедневному собеседнику довольно легко привыкнуть.       Нельсон уверен, что Коннор рано или поздно догадается. Это он знает наверняка. В этом он и не сомневается. Вопрос в другом: поймёт ли он, к чему это, или нет.       Свет в двенадцатой вышке не горит, да и Коннор, зачастую, ранняя пташка, поэтому Джек справедливо предпологает, что тот уже спит, и лениво попивает чай, опираясь руками об перила. Рассматривает звезды на небе, считает их – в голове всплывает целая сводка информации из википедии, звучащая голосом Коннора, и вялые попытки найти на небе Кассиопею.       Он опускает взгляд вниз, осматривая макушки елей, периодически колыхающихся на ветру. Сегодня спокойно и почти безветренно. Джек проходится взглядом по каждому дереву, то-ли выискивая взглядом что-то, за что зацепиться, то-ли задумавшись; делает медленный глоток чая и опускает взгляд ещё чуть ниже.       Нельсон давится чаем, выплевывая его обратно в кружку, видя неподалёку бегущего в сторону одиннадцатой вышки Коннора.       Пока он откашливается, то Хоккинс уже успевает добежать, восстанавливая дыхание у ступенек вышки. Джек смотрит на него, словно на галлюцинацию. И почти что вскрикивает от страха, когда Коннор с той же скоростью бежит по лестнице вверх. Но мужественно сдерживается.       — Ты бы знал, как страшно это выглядело, — Джек хмурится, когда Коннор наконец поднимается к нему, останавливаясь прямо перед ним и упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. Хоккинс что-то невнятно хрипит, — что?       — Се, — он выпрямляется, но почти что сразу же сгибается пополам снова, — щас! Секунду... фух.       Джек неловко делает медленный глоток чая. Коннору требуется пару минут, чтобы восстановить дыхание – Джек бы определенно предложил ему свой чай, если бы не наплевал туда пару секунд назад.       — Сердце! — Нельсон вздрагивает, не ожидая того, как резко Коннор выпрямляется, — это туманность сердце! В созвездии Кассиопеи!       Джек какое-то время растерянно хлопает глазами. Коннор даже успевает подумать, что он не прав и ошибся, что пробежал этот пусть зря. Но Джек внезапно смеётся.       — Да, — кивает, улыбаясь и смотря на Хоккинса из-под прикрытых век, — ты ради этого бежал аж до моей вышки?       — А ты ради этого говна мне письмо написал и в конвертик, блядь, завернул! Удивительно, что голубем не отправил! — Коннор аж задыхается от возмущения, — ты мудак! Я чуть умом не тронулся!       Джек пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, вновь делая глоток чая. Хоккинс опирается об перила рукой, тяжело выдыхая. И даже никаких оправданий не будет, мудила.       У него только сейчас появляется возможность подумать. Не потому, что не было времени, а потому, что Коннор даже думать не стал: просто подорвался на ноги и вылетел из вышки так быстро, как только мог. Потому что он выиграл. Он победил. Он не сдался. Он, бляха, король джунглей нахуй. А теперь... а теперь что?       — И к чему это было? Что это значит?       Джек смотрит на него без удивления:       — Значит, саму загадку ты ещё не разгадал?       — Всмысле? Там ещё часть есть? — Коннор еле сдерживается, чтобы не скинуть этого придурка с вышки. Или не спрыгнуть отсюда самому, — я везде смотрел, там только туманность была. Даже на невидимые чернила проверил!       — Хорошо, — Джек кивает, делая небольшую паузу, — тогда к чему это?       Коннор зависает. Напряженно думает, хмуря брови. Кажется, даже его извилины хмурятся – настолько усердно он пытается сложить параллели воедино.       — Я что, ебу что-ли? — Коннор тяжело выдыхает, опираясь обеими руками. Произносит раздраженно, с сарказмом: — что ты меня ебать как любишь, не знаю.       — Люблю, — Хоккинс замирает. Опять. Опять медленно, с фантомным скрипом двери поворачивает голову в его сторону. Джека это забавляет.       — С ебалом попроще говори, — хмурится Коннор. И Джек впервые тушуется, отводя взгляд.       Может ли, интересно, быть такое, что всё это время проблема была в нём?..       — Что значит ебало попроще?       — Ну типа, — Коннор слегка напрягается, поджимая плечи. Прокашливается, строя гразки, — «Коннор, я люблю тебя, ты самый прекрасный мужчина в моей жизни!». И можно ещё с миллионом долларов в чемодане.       Джек не сдерживает тихого смешка. Улыбается – Коннор рассматривает его улыбку, прищуренные глаза. Бьёт себя мысленно по лицу: потому что в жизни теплее этих глаз не видел никогда, но отказаться от своих слов уже попросту не может.       Джеку хочется это всё сказать, правда. Но он может только открывать рот и, теряя улыбку, напряженно смыкать губы обратно.       Он не может произнести это целиком. Ему всё ещё плохо. Всё ещё дискомфортно.       Всё ещё неправильно.       — Ну вот, — Коннор дёргает плечом, складывая руки на груди. Он хочет было продолжить, но Джек его прерывает.       Подходит ближе и крепко обвивает его плечи руками. Коннору кажется, что затыкает это лучше любого страстного поцелуя и слов.       — Коннор, — Джек сглатывает, — ты точно не самый прекрасный мужчина на свете. Это то, за что я тебя так ценю.       Нельсон переходит на шепот – слова даются тяжело, особенно тогда, когда они громкие, раздирающие глотку звуками. Коннор неуверенно, неловко обнимает Джека в ответ. Ему тоже хочется сказать что-нибудь, но слова застревают в горле.       — Мудак, — бубнит себе под нос, не зная, как говорить по другому, — признавайся в другой раз как-нибудь попроще. Мне ни одна баба так мозги не трахала, как ты.       Нельсон негромко усмехается, чуть увереннее кладя голову другу на плечо.       Нет. Коннору.       — Хорошо, — Джек зачем-то отвечает, тает, чувствуя, как Коннор обнимает его крепче. Кажется, словно в этот момент Хоккинс тоже расслабляется, и от этого становится проще дышать, — будешь знать, как ты мне мозги трахаешь, загадка.       Коннор смеётся, весело запрокидывая голову назад. И, смотря на звёзды, больше не может подавить улыбку.