Перечеркнуто. Забыто

      Поток воды бьет в кружку и брызги летят во все стороны, попадая на платье. Рита зачем-то дотрагивается до пятен, словно хочет смахнуть капельки воды. Бесполезно. Ткань вмиг впитала воду.       Рита аккуратно поворачивает голову и в поле зрения попадает армейский ремень, небрежно брошенный на скатерть. Бронзовая пряжка, литая и тяжелая, оставившая на ягодицах и бедрах синие отпечатки, лежит ребром, чуть задевая вазочку с вареньем. Не дай бог перевернет, Рите прилетит сразу же. А у девчонки итак все тело болит. Она всхлипывает, и слезы вновь льют.       Евгения Семеновна колотила дочь с какой-то особой злостью: за отстранение из комсоргов, за позорное поведение, за коньяк, равный трем зарплатам учителя, за то, что посмела явиться как алкашка подзаборная домой, и конечно же за «неблагонадежного элемента», который ее привел.       Хорошо хоть сразу бить не стала, подождала пока дочка протрезвеет и только потом взялась за ремень. Пару пощечин Рита все же получила, но когда её снова вырвало на пол в ванной, Евгения Семеновна бросила попытку как либо наказать дочь. Оставила на утро.       От резвых ударов тучной матушки на теле остались синяки разных диаметров, порванный воротник школьной формы, клок вырванных шоколадных волос, шрам от заколки, которая неудачно впилась в кожу во время «воспитательного момента» и вновь кровоточащая лопнувшая старая ссадина на губе.       Шаги в коридоре заставляют вздрогнуть Лисицыну и тщательнее тереть тряпочкой посуду.       — Хорошо мой, иначе заставлю перемывать, — строго говорит Евгения Семёновна, проходя на кухню. В её руках Рита замечает тонкую книжку, утыканную закладками. Мать кладет брошюру на стол.       — Устав ВЛКСМ тебе принесла. Выучишь! — мать стучит пальцем по книжке. — Какой позор! Отец в гробу небось перевернулся. Не смей плакать!       Её ладонь звонко опускается на стол. Вазочка и сахарница дребезжат. В тон к ним звенит пряжка ремня.       Мокрыми руками Рита вытирает щеки, трет глаза, чтобы успокоиться. Получается плохо. Тело ноет от ударов, так же как душа по отцу. Она его предала. Не выполнила обещание, не стала примерной комсомолкой и комсоргом. Рита нервно дышит, глотая воздух большими порциями. Срочно нужно прийти в себя, иначе мать озвереет вновь. Повторные удары Рита не выдержит.       — Раньше думать надо было, когда в драку лезла, — рычит мать, сверля взглядом спину дочери. — Такую должность потерять. Позорище! Самой не жалко? Сколько ты юлой вертелась, чтобы значок на лацкане увидеть? А теперь все, Маргарита, пиши пропало. Повезет, если в личное дело не внесут. Что ж там такого могло произойти, что ты кулаками махать стала?       Рита молчит, только звенит приборами, слушает тираду.       — Молчишь, — хмыкает Евгения Семеновна. — С меня ведь тоже три шкуры сдерут, ты это понимаешь? Как у директора гимназии может быть дочь драчуньей?       Воцаряется тишина, нарушаемая только потоком воды. Рита знает, монолог ещё не окончен, лишь набирает обороты, поэтому тихо глотает слезы, ждет продолжения реквиема.       — Марго, — голос Евгении Семеновны становится на ноту мягче. — Неужели не понимаешь, в какой стране ты живешь? Здесь без комсомольского и партийного значка невозможно поступить в институт, работать на хорошей должности в Казани, а не где-нибудь на Камчатке. Или ты на Камчатку хочешь? А может в глухую деревню, где туалет на улице? Если ты служишь партии, великой идее, строишь коммунизм — все дороги тебе открыты. Или ты может быть решила на все наплевать, перечеркнуть все достижения ради чего-то или может быть кого-то?       Звякнув немытой тарелкой, небрежно опущенной в раковину, Рита подлетает к матери, бросается на колени и хаотично цепляется за руки:       — Мамочка, прости! Мамочка, милая, я все исправлю! Четное слово! Я верну себе значок, правда. Только прости, пожалуйста.       Рита ревет белугой, прислонясь лицом к коленям матери, утыкаясь в теплую ткань халата. Сначала Евгения Семёновна пытается отвертеться от дочери: вырывает руки из ее захвата, ерзает на стуле, но затем жалость берет вверх и она уже прижимает дочь к себе, легонько гладя девочку по голове и плечам, силясь успокоить поток слез. Маргарита обнимает ноги матери и сидит на студеном полу, периодически всхлипывая. Голова сильно стучит то ли от напряжения, то ли от похмелья. Безумно хочется пить, но Рита не смеет встать, не хочет рушить идиллию.       Свистит чайник на плите, и Евгения Семеновна поднимается со стула. Рита так и остается на полу, наблюдая за матерью. Как она выключает газ, как наливает заварку в кружку, как плескает кипяток и кладет в чай ложку сахара. Затем еще одну.       — Не сиди на полу, — бросает она Рите, пристраиваясь у окна, вглядываясь в морозной двор.       Рита тут же встает обратно к раковине. Посуды немного, надо домыть. Шмыгая носом под звон воды, Рита слышит:       — Тебе весело там было, на дискотеке у мотальщиков? — спрашивает мать, размешивая сахар в кружке. — Конечно, с хулиганами поначалу всегда интересно. Только знаешь к чему это всё приводит? А я тебе расскажу. У нас в гимназии была парочка: девочка на золотую медаль шла, дневник пестрил в пятерках; он — не пойми что, зверье дворовое, как этот Валера. С таким же синяком под глазом, — хмыкает мать. — Сколько ей не говорили, все без толку. Лишь твердила: «он хороший, ах какой дерзкий, какой свободный». И что ты думаешь? Этот свободный магазин ограбил, его взяли, а за ним потянулись и те, кто с ним дружил. И вот у отличницы Людочки метка в личном деле: «контакты с неблагополучным элементом». Вместо МГУ пошла в местный ПТУ, — усмехается мать. — Думаешь, это забывается? Нет, Марго. Пятно остается на всю жизнь.       Рита старается не выдать волнение в теле, продолжает неистово тереть ложку под струей воды.       — Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что с такими парнями общаться нельзя. Особенно, если ты хочешь вновь получить значок отличия, — сталь в голосе Евгении Семеновны пронзает Риту под ребра. Она тихо сглатывает. — От таких маргиналов одни лишь проблемы. Скопятся в подворотне и идут со всех шапки стягивать да мелочь воровать или что похуже вытворять. Нормальным людям жить мешают.       Халат шелестит, когда мать подходит ближе, прислонясь к кухонной тумбе и строго смотря на дочь.       — Мам, я не собиралась…       — Тем лучше, — не дожидается окончания фразы Евгения Семеновна. — Потому что я запрещаю тебе общаться с такими парнями.       Безапелляционно Евгения Семеновна трясет указательным пальцем, еще раз сверлит взглядом и оставляет Риту наедине с посудой.

***

      Окурок летит в снег, быстро утопая. Пальцы ныряют в карман телогрейки, рыщут внутри и находят заветную конфетку. В рот тут же летит барбариска. Сладкий вкус обжигает, но Турбо потерпит. Не особо он хочет дышать табаком на девчонку.       Приплясывая от холода, Туркин примостился около елки, наблюдая за главным входом в школу. Уже прозвенел звонок, и школьники вываливались из здания с радостными криками. Лисицыной среди них не было.       Вроде бы Турбо правильно рассчитал время. Семь уроков, плюс время на перемены, плюс гардероб, туды-сюды, и она уже должна появится на лестнице. Но из жерла знаний вылетают только незнакомые комсомолки да гурьба чушпанов. Знакомые пацаны подходят, с каждым из которых приходится ручкаться и обмениваться тупыми фразами.       — Валера, привет, — Ленка Смирнова, запыхавшаяся от быстрого шага, легонько дотрагивается до его локтя.       Прикосновение обжигает кислотой, становится противно. Турбо не терпит, когда к нему прикасаются посторонние, особенно без предварительного согласия. Он сразу напрягается и ощетинивается, как злая старая псина. Недовольно ведет плечом, отстраняется от девушки.       — И тебе не хворать.       Сам виноват: долго пялился, пока Ленка стояла на лестнице. Думал, та подружку ждёт, и Лисицына следом выйдет. Не вышла. Зато Смирнова заметила его и решила, что он к ней пришел, и чуть ли не вприпрыжку в два счета долетела до елки.       — Пацанов ждёшь или кого-то еще? — интересуется Лена, поправляя выбившуюся из платка прядь. Улыбается во весь рот и глазками по сторонам сверкает: все ли видят с кем разговаривает? Даже мимолетное общение с супером группировки хорошо отвяжет назойливых поклонников, а девчонки с параллели обзавидуются.       — Тебя, Ленок, — усмехается Туркин и вальяжно кладет руку на плечо Смирновой, чуть сдавливая. От неожиданного прикосновения Ленка ойкает, улыбка становится еще шире. Туркин видит ее покрасневшие уже совсем не от холода щеки, искорки надежды в глазах, как она рефлекторно закусывает нижнюю губу. Турбо доволен произведенным эффектом. Теперь начинается его самая любимая часть: с грохотом опустить оппонента на землю. — Чтобы ты мне сказала, как подружку твою найти.       Все краски сходят с холеного и припудренного красивого лица. Ленка агрессивно фыркает, дергает плечом, отходя на пару шагов в сторону от супера. Вновь поправляет светлые пряди, почти яростно заталкивая их под платок.       — Зачем тебе Рита? — резко спрашивает она, затем криво улыбается и продолжает язвительно. — В комсомол решил вступить? Тогда ты опоздал, — шлепает она Турбо по руке. — Рита больше не комсорг. Сняли с должности. Так что ничем тебе помочь не может. Как и я.       Она разворачивается, делает пару шагов прочь, но вдруг оборачивается. Смотрит на Туркина с прищуром, хмыкает и ядовитым голосом чеканит:       — А может это ты анонимку накалякал?! — Каждое слово вылетает громче предыдущего. Турбо краем глаза улавливает, как некоторые школьники устремляют на них любопытные взоры. — Шалава твоя часики Ритке отдала, и теперь вы решили скинуть комсорга за то, что она вас прижала? Ну точно, так и есть!       Внутри у Турбо все горит огнем, даже руки, замерзшие от ветра, начинают пульсировать. Хочется вломить этой суке наотмашь, чтобы чуши не порола. Он подрывается к ней, но она ловко отпрыгивает в сторону, не дает вставить слово в защиту.       — Теперь Маргоша до ночи в школе ишачить будет, репутацию восстанавливать, — обвиняюще причитает Смирнова, поправляя лямку сумки, скатывающейся с плеча.       Кулаки Турбо давно держит сжатыми, но хода не даёт. Девочек бить нельзя. Но вот эту очень хочется. Надо же какая мстительная.       Туркин сразу почуял подвох от неё в тот вечер, когда залетная мелкотня к девчонке пристала. Как быстро включился кокетливый тон, стояло ему мотальщиков отогнать. Сразу касаться его рук вздумала и улыбалась до ушей. Валера лесть принял, но косо посматривал, когда Ленка начала появляться в тех же местах, где и он. Хотя мест особо много не было, настырность Смирновой настораживала. Туркин ненавидел прилипал больше, чем стукачей. Те хоть какой-то принцип имеют, а такие как Лена ухватятся за одни штаны и таскаются хуже половой тряпки. Насколько надо себя не уважать, чтобы так себя пацану предлагать? Был бы на месте Турбо кто-то более беспринципный, давно бы Смирнову за гаражи утащил и всунул без вазелина. Ходила бы рыдала в три ручья.       Туркин смотрит на неё недовольно, дышит как конь, мощно пар пуская. Обвинять его беспочвенно не позволит. В голове закрадывается мысль, чего она так завелась из-за подруги. Уж не стрелки ли переводит? Сама небось подружку на гильотину отправила, а теперь в срочном порядке решает, как следы замести. Он ощетинивается, готовый зубами клацнуть, но девчонка опережает:       — Хотя с другой стороны, может и к лучшему. Будет ближе к Коневичу. Она с восьмого класса в него… ну ты понял, — Ленка довольна тем, как от злости стиснул челюсти Турбо. Ядовито улыбаясь, продолжает. — Он Марго на поруки взял. Сойдутся наверное от совместной работы, общих дел, целей, интересов. Романтично, — взяв томную паузу, Смирнова с любопытством обходит Туркина. — Или что, ты на нее глаз положил, Валер?       Громкий наигранный смех вырывается из Смирновой, словно она главная прима на сцене. Туркина передергивает от бездарной актерской игры. Овца специально его задевает. Выдумывает байки ради мести. Не понравилось ей, что такую красавицу отшили. Аж в драку полезла. За Турбо никто ещё кулаками не махал, и ему приятно, чего греха таить. Но переходящим призом он себя не считает и благосклонность к участникам не проявляет. Кроме Ритки. Но тут совершенно другая история.       Он бы и рад сказать, что в брехню этой овцы не верит, но червячок сомнения заерзал в груди, укусив. Речь о возможной симпатии Риты к усатой гниде так просто не забудешь.       — Нужен ты ей больно, — не унимается Смирнова. — Она мотальщиков презирает, за врагов народа считает и даже в твою сторону не посмотрит, — презрительно фыркает она.       — Ну ты же посмотрела.       Ленка на миг краснеет, рукой машет, словно воздух в легких набрать не может:       — Так от испуга, Валер! Я же в шоке была, потом присмотрелась — ничего в тебе особенного. Так что можешь не стоять под елкой как серый волк. Не будет с тобой Ритка ходить, как бы ты не фантазировал под колючим одеялом, — бросает Лена, уходя, но притормозив, оборачивается, — если только для твоего исправления!       Издевательский смех задевает Турбо, он брезгливо сплевывает в снег.

***

      — Куды по помытому! — раздаётся окрик в спину Турбо. Он, затерявшись в толпе у входа, поспешно шмыгает в коридор. Бегемотиха-уборщица грозит ему мокрой тряпкой.       — К комсоргу, куда ж еще, — отвечает он, поднимая руки в примирительном жесте. Бочком, осторожно продвигается вперёд. — За школой пионеры устроили драку. Лица уже успели поразбивать, а комсомол не чешется.       Бабка заводит свою песню о «нынешнем поколении», бандах и страшных следах на линолеуме. Но её ворчание, становясь всё тише, остаётся позади и совсем пропадает за поворотом.       Ноги сами ведут Турбо к Ленинской комнате — месту, где в школьные годы его не раз отчитывали за «аморальное поведение, недостойное советского школьника». Логичнее всего искать комсорга именно здесь.       Дверь приоткрыта. Внутри знакомый голос нравоучительно говорит о пионерской чести, осуждая привычку плеваться в девочек бумажными комочками из трубочки. Второй голос, писклявый и хныкающий, просит прощения с вечной неправдивой фразой «я больше так не буду».       Внезапно дверь распахивается, и на пороге возникает пухлый мальчишка с громоздким портфелем. Увидев Турбо, он замирает в нелепой позе: рот приоткрыт, глаза расширены от страха. Кажется, он перестает дышать.       Мальчишка застывает, словно врос в пол. Возможно, его напугал суровый облик Туркина, разбитые кулаки или тяжёлый, оценивающий взгляд. Но Турбо по глазам пацана — круглым, как бусины, — понимает: тот безошибочно распознал в нём группировщика.       — Ну? — отрывисто бросает Турбо, грозно сдвигая брови.       Он с усмешкой следит, как «колобок» бочком, едва заметно, начинает смещаться вправо, прижимается к дверному косяку, надеясь в него вжаться, раствориться в тени.       — Быстрее! — взрывается Туркин.       И тут же разражается коротким смехом: мальчишка срывается с места, торопливо семенит по гладкому линолеуму, спотыкается на каждом шагу, путается в собственных ногах. Портфель, огромный, почти с него самого, мотается из стороны в сторону — то дёрнет влево, то швырнёт вправо, словно не даёт беглецу ускользнуть.       — Что ты здесь делаешь? — сердито интересуется Рита, настороженно выглядывая в коридор. Пусто. Колобок уже скрылся за углом.       Турбо улыбается. Живая. Без увечий, не считая все ещё не прошедший синяк под глазом.       — Тебя хотел увидеть. Телефончик‑то ты мне не черкнула, — тянет Валера и картинно проводит рукой в воздухе, изображая, будто что‑то записывает.       В тот же миг за эту самую руку его резко втаскивают в кабинет. Валера спотыкается на пороге, чуть не налетает на Лисицыну, но ловко изворачивается — и в следующий миг уже заключает её в объятия. Прижимается чуть теснее нужного, зато спасает их обоих от неминуемого удара об острый угол парты.       Пара секунд — и они застывают в этой позе. Туркин окидывает девушку неторопливым взглядом, явно наслаждаясь моментом.       Две туго заплетенные косы, немного растрепались, кое-где выпустив пряди на волю. Щеки порозовели, и уж явно не от мороза. В классе духота несусветная, а значит — Валерино обаяние действует. Россыпь веснушек манит пересчитать каждую. Отпечаток дурацкой драки уже поблек, остался лишь тоненький контур. Валера бесстыже тянется к нему, словно прикосновение залечит. В голове играет песня «Белая ночь» группы «Форум». И сразу вслед за мелодией всплывает заветная строчка: «Слышу знакомую речь, вижу облик твой…»       — Телефончик значит, — отворачивается Рита, не позволив ему дотронутся до себя. — Если так нужен, сам ищи.       Турбо всё равно тянет её ближе, к тёплой мужской груди. Она сопротивляется: брыкается, на мгновение утыкается носом в колючий воротник телогрейки, вдыхая резкий запах одеколона. И всё же ей удаётся вырваться.       Рита отходит к дискуссионной трибуне, опирается на её край и медленно, чуть дрожащими пальцами поправляет подол юбки, прилипший к колготкам.       — Лады, выясню, — Валера садится на парту напротив девчонки. — Только трезвонить буду каждый час, вот мамка твоя обрадуется.       Возмущенный вздох срывается с губ Риты. Надувшись как мыльный пузырь, она с трудом сглатывает недовольство. Валера сразу понимает: он попал в цель. Лисицыну не погладили по головке, а так отчитали, что мало не показалось — дали хорошего ремня, как говорится.       — Сильно ругали? — мягко спрашивает Валера. На её лице бликуют разные чувства, но неловкость побеждает. Она заставляет Риту вдруг быстро зайти за тумбу и перебирать бумажки.       — Достаточно, — выпаливает она жестко, — чтобы попросить тебя уйти, — голос смягчается, и она наконец поднимает глаза на Турбо. — Сейчас сюда весь ОКОД придет. Срочное собрание. Если тебя здесь увидят, достанется обоим. А я больше не хочу из-за тебя получать.       На этой фразе Рита рефлекторно потирает левое бедро, но вдруг очухивается и убирает руку, откидывает косы на спину, возвращается к бумагам, что-то переставляет на трибуне — занимает себя любым ненужным делом, чтобы сбросить неловкость.       Турбо кипятится. Конечно ей влетело по первое число за знакомство с «сомнительным кадром». Сам дурак! На кой чёрт он начал кричать «я её друг»? Можно же было прикинуться шлангом: мол, сосед с первого подъезда, шёл мимо, увидел, что комсорг в беде, вот и помог.       Ему стало интересно, а если бы он заявился весь такой аккуратный, в пальто, в начищенных ботиночках, мамаша Лисицыной посмотрела бы на него иначе? Да куда там! Подобные церберные мамашки хулиганов на раз вычисляют по глазам, по осанке, по манере стоять. Получается, сам же Ритку и подставил, ишак. Думать надо, Валера, прежде чем варежку открывать.       Но как трезвым рядом с ней быть? В голове — туман, в сердце — ураган, стоит ей только попасть в поле его зрения. Несколько дней ее не видел и совсем извелся. Впервые в жизни летел в школу пулей: хотелось проводить девчонку, сжать её ладошку в своей пятерне, позвать в кино на места для поцелуев или на каток, чтобы похвастаться разными трюками. А она в этом пыльном до тошноты кабинете сидит, дышит партийными лозунгами. Неужели еще верит в это?       Турбо оглядывает класс. Плакаты с призывами к труду и дисциплине чуть выцвели на солнце. Фотографии активистов в пионерских галстуках. Улыбки кажутся застывшими, ненастоящими. Потрёпанные папки с протоколами собраний лежат на подоконнике, пылятся. Обстановочка как сто лет назад, их переживет.       — Раз виноват — исправляюсь! Айда в кино? — на лице Турбо пляшет довольная усмешка. Рита бросает на него короткий взгляд.       — Я наказана.       — Тогда провожу. Сколько ваше собрание длится? — Турбо поднимает взгляд на часы, прибитые к стене.       Если комсомольцы будут балакать целый час, можно успеть смотаться в качалку. Там пацаны наверняка уже собрались и ждут своего старшего. Надо же с ними побазарить, узнать, кто чего натворил за день, кто новые трюки освоил, а кто опять ленился. Да и без него там, поди, уже кто‑нибудь что‑нибудь учудил.       Лисицына долго молчит, затем шумно вздыхает, упирается локтями в стол и роняет голову на ладони. Её голос звучит глухо, будто из‑под толщи воды:       — Я должна исправить ситуацию, в которую попала. Сделать всё, чтобы мне не испортили характеристику. — Но с каждым словом интонация меняется, крепнет, набирает силу. Валера чувствует, как внутри что‑то сжимается.— Я здесь навечно! — выкрикивает она вдруг, резко вскидывая голову.       А затем, также внезапно обмякнув, тихо добавляет:       — А потом… репетитор.       — Да ёпрст! — Кулак стучит по парте, которая дрожит от удара и качается, когда Туркин спрыгивает.       Он кидается к тумбе, запускает руки в бумаги. Перебирает их торопливо, почти ожесточённо, мельком просматривая каждый лист. Беспорядок растёт: углы загибаются, страницы мнутся. Бурча что‑то неразборчивое, он отрывает неровный клочок от тетради, хватает карандаш и с резким хлопком кладёт всё перед Лисицыной.       — Телефон черкни. А то искать тебя везде — удовольствие так себе. Хотя бы на проводе услышу.       Рита молчит секунду, раздумывает, стоит ли вообще связываться с таким нахальным типом. Потом все-таки тянется к карандашу и быстро что-то пишет, стараясь не смотреть на Туркина, довольно ухмыльнувшегося. Когда клочок с шестью цифрами и подписью «Рита - комсорг», оказывается у Турбо, Лисицына вдруг быстрыми, почти нервными шагами подходит к портфелю, открывает его, на мгновение замирает, собирается с мыслями, затем достаёт блокнот и протягивает Валере.       — Ты тоже пиши.       — О! — потирает ладоши Туркин. — Пошло дело!       Пока Валера выводит кривые циферки в клеточках, он поглядывает на Риту, которая закатывает глаза, но уголок губ все равно дергается, и она тут же прячет это за строгим видом. Лед тронулся, господа! И это определенно Валере нравится.       — Телефончик я проверю, — хлопает по карману, куда спрятал заветную записку. — Надеюсь, ни одной цифрой не ошиблась.       — Иначе? — складывает руки Рита на груди.       Турбо улыбается и медленно, чуть насмешливо, неторопливо надвигается на Лисицыну. Та делает два поспешных шага назад и вдруг упирается спиной в холодную школьную доску. Бежать некуда: он ловко загнал её в ловушку.       Одна его рука с силой упирается в доску рядом с её головой, полностью заслоняя путь к отступлению. С другой стороны — немой свидетель сцены: постамент с гипсовым Ильичем. Слепой взор вождя осуждающе смотрит на эту пару, так неприлично и антисоветски близкую друг к другу.       «Что же это творится, товарищи? — словно бы вопрошает Ильич с постамента — Комсомолка, опора строящегося социализма, позволяет себе подобные вольности? Разве не знаешь, Лисицына, что личная жизнь должна быть подчинена интересам коллектива, а не слепым инстинктам? Хулиган и бездельник Туркин — не товарищ тебе, а классовый враг в миниатюре! Очнись, дочь пролетариата! Вперёд — к созидательному труду, а не к этим мелкобуржуазным нежностям!»       — Иначе я буду приходить к тебе домой, в школу, сюда — каждый день, — произносит Турбо тихо, но со стальной уверенностью в голосе.       Он медленно тянется к ее лицу, пробуя на прочность невидимую границу между ними. Чуть наклоняет голову, подаётся вперед. Валерин взгляд скользит по ее лицу: задерживается на дрожащих ресницах, вновь пунцовых щеках, опускается к губам. Внутри у супера все гремит погремушкой: начинается в сердце и пульсирует в висках, в ушах, прокатывается по животу. Он уже торжествует внутри: она не отталкивает, стоит, затаив дыхание, и позволяет ему сокращать дистанцию. Ещё чуть‑чуть, ещё сантиметр… «Смогу урвать поцелуй?»       В коридоре раздаются шаги. Чёткий, размеренный ритм каблуков, напоминающий мелодию гимна, разбивает эту хрупкую магию.       Рита вздрагивает и с силой отталкивает Турбо. Тот даже не пытается сопротивляться. Отскакивает от неё на безопасное расстояние, засовывая руки в карманы спортивок и делая вид, что просто так и стоял всё время.       Дверь Ленинской комнаты распахивается так резко, что кажется, вот‑вот сорвётся с петель. На пороге — Денис Коневич. Водолазка болотного цвета облегает шею, горлышко натянуто до ушей; под мышкой — пухлая папка, которую он держит с какой‑то излишней решимостью.       Он замирает на секунду, увидев Турбо. Усы Коневича подрагивают то ли от раздражения, то ли от удивления. Рука тянется к карману, пальцы нервно шарят, ища свисток — привычный инструмент власти.       За его спиной тут же застывает девчонка. Её волосы собраны в неаккуратную гульку, на носу огромные очки. Глаза за стёклами расширяются до невероятных размеров, выражая чистый, неподдельный шок.       Турбо прячет улыбку, но на губах мелькает насмешка: «Чё, чушпаны, не ожидали встретить здесь Универсамовского?»       — Смотри-ка, Римма, на ловца и зверь бежит! — выходит из ступора Коневич, окидывая Турбо неприязненным взглядом.       — Завались, я за сестрой пришел, — цедит Турбо и сразу поворачивается к Рите. — Где ты говоришь, продленка в школе?       — Направо по коридору до конца.       — Фенкью вери мач, — хмыкает Турбо и разворачивается к выходу.       Он бесцеремонно толкает плечами представителей комсомола, не заботясь об их комфорте. Девчонка с гулечкой отскакивает в сторону, вжимается в стену. Её большие очки сползают на нос, а глаза всё ещё расширены от шока. Коневич с места не двигается. Стоит, пыхтит в усы, сверлит Турбо взглядом своих крысиных глазок, пока плечо парня, словно ледокол, пробивает путь в коридор.       — Увидимся, — бросает Туркин через плечо Лисицыной с хитрой улыбкой на лице. Затем скалится на Коневича: — И с тобой, усатый, тоже встретимся.       ОКОДовец краснеет, захлебывается возмущением и сыплет комсомольскими обвинениями. Турбо не слушает, ему всё равно. Карман приятно греет заветный телефончик, а в сознании закрепляется твердая мысль: теперь Рита никуда от него не денется.