Ошибка сценариста

      Удар. Темнота. Опять.       Этот цикл превращался в какую-то дурную бесконечность. Кажется, Вселенная просто не могла оставить меня в покое, не приложив чем-нибудь тяжелым по затылку хотя бы раз в неделю.       «Да сколько, блядь, можно?!» — крик застрял где-то в пересохшем горле, превратившись в хриплый выдох.       Честно, я на грани. Внутри всё просто выкипало от бессильной ярости.       Пытаешься быть «хорошей девочкой» — на тебя объявляют сезон охоты. Решаешь примерить роль злодейки — за твоей головой выстраивается очередь из праведников с факелами. Пытаешься просто забиться в угол и никого не трогать — и вуаля, ты снова главная мишень в чьем-то безумном тире. Весь мир словно сговорился: «Убей её, это весело!»       Когда же вы все от меня отъебетесь?       Голова не просто болела — она превратилась в раскаленный колокол, по которому методично лупили кувалдой. Попробовала открыть глаза, но веки весили тонну, а мир за ними тонул в кровавом тумане. Странно. Обычно я восстанавливаюсь по щелчку пальцев, но сейчас регенерация ползла со скоростью раненой улитки. Горький, металлический привкус во рту и жжение в венах подсказали ответ.       Вербена.       Черт. В крови плескалась эта дрянь, блокируя мои силы и превращая каждый вздох в пытку. Кто же у нас такой самоуверенный и изобретательный?       Я начала перебирать варианты, отсекая лишнее. Братья Сальваторе отпадают — эти «герои» сейчас мирно гниют в склепе, запертые в своих уютных гробах. Малышка Гилберт и её группа поддержки? Слишком мелко, они бы не рискнули действовать так чисто. Да и зачем им это?       Оставался только один кандидат, способный на такую методичную жестокость и обладающий достаточным запасом терпения, чтобы выследить меня. Тот, кто слишком долго варился в этой сверхъестественной каше и сохранил рассудок (или окончательно его потерял).       Аларик Зальцман.       Ну что ж, Рик... Надеюсь, ты подготовил надгробную речь. Потому что, когда вербена выйдет из моей системы, одной головной болью ты не отделаешься.       Холодный душ обрушился внезапно, выбивая остатки сознания из сонной одури. Ледяная вода стекала по лицу, забираясь под одежду, но это было лишь верхушкой айсберга. Стоило мне дернуться, как запястья обожгло нестерпимой, пульсирующей болью. Кожа шипела и плавилась — веревки, пропитанные концентрированным настоем вербены, впивались в мясо до костей.       Я чувствовала, как яд циркулирует по венам, превращая кровь в жидкий свинец. Каждое движение отзывалось электрическим разрядом в позвоночнике.       — Доброе утро, дорогая, — раздался сухой голос.       Глухой удар пластикового ведра о пол отозвался в моей голове пушечным выстрелом. Рик сделал шаг вперед, выходя из тени.       Я попыталась что-то сказать, но горло словно засыпали битым стеклом. Регенерация буксовала, задыхаясь от токсинов. Единственное, что мне осталось — поднять голову и вцепиться взглядом в лицо этого «охотника на нечисть».       Но то, что я увидела, заставило остатки моей крови похолодеть.       Взгляд Аларика... он был неправильным. Мутный, подернутый какой-то белесой пеленой безумия, совершенно отстраненный. Это не был взгляд человека, движимого местью или праведным гневом. Это был пустой взгляд мясника, который уже разделал тушу в своем воображении. Что-то пугающе знакомое мелькало в этой пустоте.       — Даже не поздороваешься? — Рик наклонил голову набок, и в его тоне прорезалась притворная обида. — А-а, или тебе настолько больно, что ты даже говорить не можешь?       Его голос изменился. Теперь это был змеиный шепот, сочащийся ядом и садистским удовольствием. Он наслаждался каждой секундой моей агонии, словно это был лучший десерт в его жизни.       — Да что... вам всем... от меня надо? — каждое слово стоило мне титанических усилий. Хрип больше напоминал треск ломающихся костей.       Вопрос был риторическим. Горькая классика жанра. За столетия сценарий не поменялся ни на йоту: я — монстр, я — чудовище, я — корень мирового зла, который нужно выкорчевать любой ценой.       Зальцман улыбнулся.       Приняв мое вынужденное молчание за жажду знаний, Рик вальяжно перевернул пустое ведро, водрузил его на бетонный пол и уселся сверху, словно учитель перед классом. Началась проповедь. Старая, как сам мир, песня о «священном долге», об «очищении земли от скверны» и о том, какое я исключительное чудовище.       Бла-бла-бла.       Я почти не слушала. За тысячу лет этот репертуар не обновился ни на строчку. Сменились только декорации и фасон костюмов на инквизиторах. Вместо того чтобы вникать в его пафосный монолог, я осторожно, превозмогая искры в глазах, начала осматриваться.       Подвал. Пахнет сыростью, плесенью и моим собственным поджаренным вербеной телом. Позади послышался едва уловимый сквозняк — там была решетка.       Я попыталась повернуть голову, но шею прошило такой болью, будто позвонки решили провернуться в мясорубке. Сцепив зубы, я вернула взгляд на Аларика.       Мой «историк» как раз дошел до кульминации своего бреда. Он сидел, подавшись вперед, и сплел пальцы в замок прямо перед собой. Я уставилась на его руки.       Кольцо Гилбертов. Оно тускло блеснуло на пальце, как смертный приговор.       В голове моментально сложился пазл. Мутный взгляд, несвойственный Рику садизм, эта зацикленность на «очищении»... Внутри всё похолодело. Это был не тот Аларик, который пьет бурбон с Деймоном и проверяет домашку у школьников. Тьма, живущая в кольце, окончательно сожрала его разум, выплюнув на свет нечто куда более опасное.       Передо мной сидело его Альтер эго. Психопат, заточенный на уничтожение вампиров, в теле человека, который знает все наши слабости.       Я медленно опустила голову, и только сейчас осознала масштаб эстетического бедствия. Юбка моего платья была разодрана в клочья до самых колен, а подол и вовсе отсутствовал, обнажая испачканные в пыли босые ноги.       — Ах да, — бесцветно бросил Рик, проследив за моим взглядом. — Твое платье слишком мешало тащить тебя к машине, а потом заталкивать в багажник. Пришлось немного укоротить.       В его голосе не было ни капли извинения, лишь холодная, механическая констатация факта.       — Это платье подарил мне… — я запнулась, на мгновение запутавшись в определениях. Кем он мне приходился? Любовником? Врагом? Проклятием? — Клаус, короче. Подарок первородного гибрида, Рик. У него очень специфическое чувство собственности.       — Мне плевать, — отмахнулся Зальцман.       Он резко поднялся, и пустой звук пинка по ведру эхом разнесся по подвалу. Ведро отлетело в угол, ломаясь об бетон, но я даже не вздрогнула.       На моем лице не отразилось ни тени страха, ни вспышки ярости. Пустота. Глухая, обволакивающая апатия. Наверное, он ждал классической реакции: слез, мольбы о пощаде или пафосных угроз в духе «я вырву твой позвоночник и заставлю его съесть». Но внутри меня словно перегорели все предохранители.       Я просто устала. Душевно, физически, метафизически — как угодно. Даже моя вампирская натура, вечно жаждущая крови и действия, сейчас скорбно молчала, подавленная дозой вербены и грузом прожитых веков.       Я смотрела на него снизу вверх, и в моих глазах отражалось лишь одно желание: чтобы этот очередной акт бессмысленной драмы поскорее закончился. Любым из возможных способов.       «Хочу умереть».       Эта мысль не была панической или отчаянной. Она была уютной, как старое одеяло. Тысяча лет — это чертовски долго. Я видела, как империи восставали из пепла и превращались в пыль. Я пила вино на террасах, которых больше нет, и любила людей, чьи имена стерлись с надгробий. Я наелась этой жизнью досыта. Хватит. Пора на покой.       — …тебя уже все ищут, скоро они будут тут, — голос Рика вырвал меня из меланхоличного оцепенения.       Я снова пропустила мимо ушей добрую половину его «великолепной» тирады, но финал был предсказуем. Интонации выдавали всё.       — И ты всех нас убьешь, потому что ты — Великий Охотник? — я выдавила хриплый смешок.       Каждое слово отзывалось такой болью, будто я глотала битый гранит, перемешанный с серой. Но остановиться я не могла.       — Не смеши меня, Рик. Максимум, на что ты способен сегодня — это убить меня. И то лишь потому, что мне смертельно надоело сопротивляться. Но те, кто придут за мной... они не устали. Они полны сил, ярости и адреналина. А ты? Ты просто человек, у которого окончательно поехала крыша.       Зальцман замер. Его взгляд изменился — теперь он смотрел на меня так, словно я нанесла личное оскорбление не только ему, но и всем поколениям охотников, когда-либо топтавших эту землю. В этом взгляде было столько запредельного высокомерия и брезгливости, будто это он, а не я, прожил десять веков, оттачивая искусство нести смерть.       Для него я была не личностью, не женщиной и даже не врагом. Я была мусором, досадным пятном на ткани реальности, которое он, в своем мессианском безумии, вознамерился стереть.       Он медленно сократил дистанцию, и я почувствовала, как от него веет холодом — не тем, что бывает у мертвецов, а тем, что исходит от чистого, незамутненного психоза. Его «Альтер эго» явно не понравилось мое здравомыслие.       — Тогда я хотя бы тебя убью, — фыркнул он, и в этом звуке не было ничего человеческого. — Одним всемирным злом на планете станет меньше.       — Да почему «всемирным»-то? — я не выдержала и издала болезненный смешок, откидываясь на спинку стула. Шею прострелило, я закинула голову назад, глядя в серый потолок и тихо мыча от пульсирующей боли. — Рик, ну серьезно... Я не стирала города с лица земли, не вырезала деревни ради забавы. Если на моей совести и есть трупы, то все они... ну, заслуженные. Ладно, может, не все до единого. Но большинство моих жертв были теми еще подонками. А как только появилась донорская кровь, я вообще перешла на пакеты. Ты издеваешься?       Зальцман резко остановился. Его раздражение росло, проступая красными пятнами на скулах.       — А как же твоя милая привычка похищать людей? — выплюнул он. — Приносить их в жертву своей семейке на ритуалах? Это тоже «заслуженно»?       Я с трудом выпрямилась, ловя его безумный взгляд своим — усталым и вызывающим.       — Ах, ну извините! — я развела бы связанными руками, если бы не вербена, впившаяся в кожу. — Если бы я не вмешалась в те ритуалы и не взяла процесс под контроль, смертей было бы в десятки раз больше. Я минимизировала ущерб, Рик.       — Да ты у нас прямо мать Тереза, — с тяжелым сарказмом протянул он, скрещивая руки на груди.       — Не мать Тереза, конечно, но точно не «всемирное зло». Мне до этого титула как до Китая пешком, — прохрипела я, чувствуя, как во рту снова скапливается металлический привкус.       — Даже слушать не хочу этот бред, — Аларик резко отвернулся, направляясь к выходу. — Любой вампир будет петь о своей святости, лишь бы его не вогнали в гроб.       — Честно признаться, мне плевать, — я с трудом вытянула затекшие ноги, чувствуя, как они гудят от отеков. — Я уже так смертельно от всего этого устала, что смерть для меня сейчас — скорее награда, чем наказание.       Зальцман замер у самой двери. Он медленно обернулся, вскинув бровь с таким видом, будто я только что призналась в любви к вербене.       — Что? — коротко бросил он.       — Нет, я серьезно, — я пожала плечами, и в тишине подвала отчетливо хрустнули ключицы. — Может, во мне сейчас говорит истощение, но в данный момент я отчетливо осознаю: мне пиздец как всё это надоело. Быть сильной, вести бизнес, мирить бесконечно грызущихся членов семьи, отбиваться от врагов... Думаешь, мне это в кайф? Ни фига. Я на пенсию хочу, Рик. Хочу сидеть на пляже, смотреть на закат и знать, что завтра никто не придет вбивать мне кол в сердце. Просто знать, что я не обязана быть идеальной.       Я перевела дух, чувствуя, как внутри закипает старое, накопленное веками раздражение на всё человечество в его лице.       — Вот тебе самому... Тебе же было легко быть обычным учителем истории! На кой черт ты полез в охотники? Ты идиот? Жил бы себе спокойно, проверял тетрадки, в отпуске отсыпался бы и бухал. Что тебе еще надо было? Колья точить? Бегать за нами по лесам? Вершить самосуд? На твоем месте я бы сидела и не рыпалась, обзавелась семьей и в ус не дула.       Я разошлась не на шутку. Видимо, вербена окончательно развязала мне язык, превращая предсмертную исповедь в ядовитый монолог.       — Я вообще не понимаю людей. Такое ощущение, что в этом мире у всех поголовно проблемы с башкой. Одни мечтают стать вампирами, другие их до чертиков боятся — это еще ладно, это логично. Но те, кто лезут в охотники... Вас же убить легче простого! Ладно, новичка ты завалишь, но лезть на тех, кому за тысячу? Вы серьезно? Кто-то строит из себя вечную жертву, кто-то — дофига умного стратега, хотя на деле — два дебила, это сила. Вас что, всех мама в детстве недолюбила? Меня тоже не баловали, и что теперь? Нужно бегать с арбалетом по Мистик-Фоллс?       — Ты закроешь свой рот когда-нибудь или нет?! — рявкнул Аларик.       Он буквально закипал. По мере моего «душевного излияния» его лицо стремительно наливалось пунцовым цветом — от скул до самых кончиков ушей. Моя апатия в сочетании с наглой лекцией о смысле жизни явно не входила в его планы по «торжественному очищению мира». Вместо трепещущей жертвы он получил ворчливую старуху с внешностью топ-модели, которая откровенно высмеивала его жизненный выбор.       Но мне было кристально, до звона в ушах плевать на его гнев. Хоть раз в тысячу лет я имела право выговориться, пусть даже аудитория состояла из поехавшего учителя истории с садомазохистскими наклонностями. В одном я была уверена точно: если я выберусь из этого подвала живой, мой первый визит будет к психотерапевту. Потому что это не жизнь, Рик, это — затянувшийся сюрреалистичный кошмар. Я потащу туда всю свою семейку, всю эту толпу древних социопатов. Пусть врач проработает нас всех, до самого последнего детского триггера, потому что мы все больные. И я — первая в очереди.       Думаете, так легко прожить десять веков и остаться в здравом уме? Ха! Посмотрите на смертных бабушек, которым стукнуло восемьдесят. У них мозг начинает «плыть», деменция стучится в двери, и внуки закатывают глаза, слушая их неактуальные советы и старческий бред. А вы всерьез полагаете, что вампиризм — это такая магическая таблетка, которая сделает вас психическим эталоном на миллиарды лет вперед?       Чушь. Даже если у меня нет классического маразма, я всё равно «поплыла». Вчера я строила планы на столетие, мечтала, как мы всей семьей наконец-то отправимся в Париж, как на том балу, и будем просто путешествовать... А уже сегодня я искренне хочу сдохнуть. Просто потому, что этот груз бытия протер мне плечи до костей.       Тысяча лет никого не оставит нормальным. Это проклятие, которое я не пожелаю даже самому заклятому врагу.       Но сколько бы ты ни распинался перед людьми, тебя никто не поймет. Сострадательные нацепят грустную мину и скажут: «Я понимаю твою боль», — хотя это наглая ложь. Они просто обнимут тебя, чтобы почувствовать себя «хорошими». Те, кому плевать, либо обесценят всё фразой «нашла на что жаловаться, мне бы твои проблемы», либо просто не поверят.       И хрен ты им что докажешь. Если человек вбил себе в голову догму, его не переубедить. Тяжело донести глубину своего ада, когда мир вокруг зациклен на собственных проблемах. Всем плевать, Рик. Абсолютно.       Людям не нравится, когда тебе хорошо — это вызывает зависть. А когда тебе плохо, они надевают маску лицемерия и цедят: «Держись, ты же сильная, ты справишься», — а сами втайне злорадствуют, что не они сейчас гниют в подвале с вербеной в венах. Так устроен этот чертов мир. И мы, при всей нашей силе и возрасте, ничего не можем с этим сделать.       И будь ты хоть трижды тысячелетним существом с полным пакетом сверхъестественных плюшек, этот мир прожует тебя и не подавится. Мир не меняется.       За десять веков я, конечно, пыталась внести свои правки в этот черновик истории. Женское равноправие началось в паре регионов на пару столетий раньше только потому, что я шептала нужные слова на ухо нужным людям. Но это капля в море. Люди в своей массе остались такими же, какими были в эпоху костров и соломенных крыш: жадными, мелочными и зацикленными на собственной правоте.       И вот теперь передо мной стоит это... подобие человека. Существо, которое возомнило себя Богом и решило, что имеет право распоряжаться моей судьбой. Какого черта, Рик?       Кто выдал тебе лицензию на правосудие? Я, прожившая эпоху за эпохой, не смею решать, кому жить, а кому умирать по велению левой пятки. А ты — можешь? Обычный учитель истории, который прочитал пару пыльных фолиантов и возомнил, что понял суть мироздания?       Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось от абсурдности момента. Неужели это действительно финал? Неужели тысяча лет интриг, войн, любви (?) и созидания закончится здесь, в вонючем подвале, от руки человека с поехавшей кукушкой?       Такой конец я заслуживаю? Быть прихлопнутой, как назойливая муха, разочарованным в жизни вдовцом с магическим кольцом на пальце?       — Знаешь, Зальцман, — прохрипела я, глядя ему прямо в глаза, в которых не осталось ничего человеческого. — Если ты всё-таки решишь это сделать... сделай это быстро. Потому что, если я выживу, твоя история закончится на самой позорной главе. А я, как ты понимаешь, в отличие от тебя, умею писать длинные сюжеты.       Он ничего не ответил, лишь сильнее сжал кулаки. В воздухе отчетливо запахло озоном и грядущей развязкой. Наверное, это и был мой личный ад: осознавать, что великая история заканчивается банальным фарсом.       — Ты начинаешь меня раздражать, — процедил он, медленно извлекая из-за пазухи острие.       Кол. Судя по тому, с каким благоговением и уверенностью он его сжимал, это был не просто кусок дерева. Белый дуб. Единственное, что могло отправить меня в небытие окончательно и бесповоротно.       — Не поверишь, Рик, ты меня заебал еще больше, — я устало вздохнула, прикрыв глаза. — Сорри за мой французский, но этикет — последнее, о чем я сейчас думаю.       Внезапно сверху донесся тяжелый грохот. Звук был таким мощным, что с потолка посыпалась вековая пыль. Я невольно задрала голову, словно мои глаза могли прожечь каменные своды и увидеть, что происходит наверху.       — Гости? — безразлично поинтересовалась я.       Зальцман скривился, приняв моё спокойствие за очередную порцию ядовитой издевки. Он замер, прислушиваясь. Я тоже поймала ритм: тяжелые, уверенные шаги прямо над нами. В голове пронеслась ленивая мысль — закричать, привлекая внимание, или просто молча наблюдать за тем, как этот «вершитель судеб» начнет паниковать?       — Ладно, времени нет, — Аларик резко шагнул ко мне, занося руку для удара. В его глазах вспыхнул фанатичный блеск. — Теперь на одного Первородного станет меньше.       — Ох, Рик… твоя информация безнадежно устарела, ты не знал? — я подалась вперед, навстречу дереву, и он замер в сантиметре от моей груди, сбитый с толку моим тоном. — Я — еретик.       Воздух в подвале мгновенно сгустился, завибрировал от сырой, темной магии. Одним коротким, резким движением воли я ударила по пространству. Раздался сухой, мерзкий хруст — шея Аларика неестественно выгнулась, и его тело, словно тряпичная кукла с обрезанными нитями, рухнуло к моим ногам. Выглядело это почти комично.       — Извини, — прошептала я.       Щелчок пальцев — и веревки, пропитанные вербеной, рассыпались в прах. Магия вытягивала яд из моих вен, заменяя жжение приятным холодом.       — Но я выговорилась, и мне правда стало легче. Смерть пока отменяется. По крайней мере, моя.       Я задумчиво потерла запястья, наблюдая, как глубокие ожоги стягиваются, оставляя лишь розовые полосы. Концентрация вербены была запредельной, но магия еретика — это читерство, которое я обожала (с недавних пор).       Вытерев руки о то, что осталось от подола платья, я попыталась встать. Ноги предательски подогнулись, мир качнулся, и я едва не вписалась лицом в бетон.       Упершись руками в стену, я дала себе пару секунд, чтобы привыкнуть к вертикальному положению, и сделала первый неуверенный шаг.       Тяжело опустившись на корточки рядом с «трупом» (временным, к сожалению), я слегка похлопала Аларика по щеке. Его голова мотнулась, как у манекена.       — А ведь можно было просто мирно договориться, Рик, — вздохнула я, глядя на его бездыханное лицо. — Но ты же у нас великий герой. А герои, как известно, редко слушают женщин. Тем более — старых и мудрых.       Я ухватила Аларика за ворот его нелепой клетчатой рубашки и, как мешок с несвежим картофелем, поволокла к выходу. Бетонный пол услужливо собирал пыль его телом.       — Тут есть кто-нибудь?! Я слышала шаги! — прикрикнула я, вывалившись из духоты темницы к подножию каменной лестницы.       Голос прозвучал жалко и надтреснуто, но мне было плевать. Сцепив зубы и покрепче перехватив воротник рубашки, я начала восхождение. Каждая ступенька отдавалась в коленях тупой болью, а тело Рика, казалось, с каждым шагом прибавляло в весе.       Когда я, наконец, преодолела последнюю ступень и выбралась в основное помещение, яркий дневной свет ударил по глазам, словно раскаленный хлыст. Я зажмурилась до искр.       Оглядевшись сквозь пелену, я невольно хмыкнула. Пансион Сальваторе. Какой, однако, полет фантазии — притащить меня в логово врагов, пока те в отключке. Гениально, Рик, просто гениально.       — Эй! — крикнула я снова, чувствуя, как сознание начинает предательски плыть.       Перед глазами смазанным пятном возник парень. Один из тех гибридов, что вечно ошивались в свите Клауса, изображая преданных псов.       — Калеб? — уточнила я, щурясь и пытаясь сфокусировать взгляд.       — Тэд, — поправил он, в его голосе проскользнула тень обиды.       — Прости, Тэд. Честно признаться, я сейчас почти не вижу твоего лица, — я едва не добавила, что мне в целом глубоко фиолетово, как его зовут, но вовремя прикусила язык. — В глазах всё плывет.       Парень, надо отдать ему должное, сообразил быстро. Видимо, мой вид — босая, в лохмотьях, с обожженными запястьями и мертвым охотником в руке — красноречиво намекал, что я держусь на одном честном слове и магии. Он подскочил ко мне, по-хозяйски перекидывая мою руку через свое плечо. Мои пальцы разжались, и Аларик с глухим, сочным стуком приземлился на паркет.       — Я помогу вам дойти до машины, — деловито сообщил гибрид.       — А этого... в багажник, — я слабо кивнула на тело Рика. — Не оставлять же здесь этот мусор.       — Понял, — коротко бросил шатен.       Всё, что я могла о нем сказать в этот момент — что он шатен и что от него пахнет лесом и свежей кровью. Этого было достаточно. Голова кружилась так сильно, что мир превратился в карусель с неисправным управлением. Кажется, я была в шаге от повторного свидания с темнотой.       Тэд аккуратно усадил меня на переднее сиденье внедорожника. Предложил плед, но я раздраженно отмахнулась — любая ткань на израненной коже сейчас казалась наждачной бумагой. Прежде чем вернуться за телом охотника, парень выудил из бардачка пакет крови и протянул мне. Умный малый. Цены ему нет. Нужно будет запомнить его имя... если, конечно, мой мозг не решит окончательно катапультироваться из черепа.       Я впилась в пакет, осушив его за считаные секунды. Холодная, густая жидкость начала свою работу, гася пожар в венах. Откинувшись на спинку сиденья, я закрыла глаза. Гул в ушах начал стихать, превращаясь в уютный шум прибоя.       Последним, что зафиксировало мое угасающее сознание, был тяжелый, металлический хлопок крышки багажника.       «Можно и поспать», — подумала я, проваливаясь в глубокий, долгожданный сон.

***

      Стоило Тэду помочь мне переступить порог особняка, как гостеприимная тишина дома взорвалась. Моя семья налетела на меня, словно стая голодных коршунов на раненого зверька. Каждый пытался что-то спросить, коснуться, проверить, жива ли я вообще.       Но Клаус, в своей привычной манере «царя зверей», просто растолкал всех локтями. Он возник передо мной, как грозовая туча, и начал лихорадочно осматривать мои раны.       — Боже, да в порядке я… — устало протянула я, хотя голос больше напоминал шелест сухой листвы.       — В порядке? — его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. Он схватил меня за плечи, и пальцы впились в кожу слишком сильно. — Так теперь называется прогулка «выйти подышать на пять минут»?       — Мне больно, отпусти, — строго отрезала я.       Он не сразу ослабил хватку, затуманенный собственным гневом, поэтому мне пришлось самой смахнуть его руки. Я заставила себя выпрямиться и встретилась с ним взглядом. Только сейчас, вглядываясь в его обычно безупречное лицо, я заметила нечто странное. Тёмные круги под глазами, резкие тени у рта… Неужели великий Никлаус Майклсон не спал всё это время?       — Что случилось? — Кай выступил вперед, его лицо было бледнее обычного. — Мы прочесали весь город. Я пытался найти тебя магией, но ты будто испарилась из этого измерения.       — А, точно… — я виновато потерла переносицу. — Я-то гадала, чего вы так долго не идете на помощь.       Совсем вылетело из головы: пару дней назад я ради эксперимента наложила на себя заклятие, как я его назвала, «невидимки». Хотела иметь тихий уголок, где никто не сможет меня достать, если я захочу спрятаться от этого дурдома. Кто же знал, что мой «тихий уголок» превратится в сырой подвал.       — Так уж получилось, — я небрежно махнула рукой в сторону Тэда, который всё еще держал на плече обмякшее тело Зальцмана, — что вот это недоразумение проломило мне голову, порвало подарок Клауса, запихнуло меня в багажник и заперло в подвале пансиона Сальваторе. В надежде на эпичную казнь. Бедолага просто не знал, что я еретик. Это, собственно, его и сгубило.       В гостиной повисла тяжелая, осязаемая тишина. На лицах читался коктейль из беспокойства и жажды крови. Честно? У меня не было ни сил, ни желания их утешать. Сейчас я хотела, чтобы кто-нибудь утешил меня. Или просто оставил в покое в темной комнате на ближайшую вечность.       На этой жизнеутверждающей мысли мои ноги окончательно превратились в вату. Мир накренился, пол взлетел куда-то вправо, и я наверняка бы поцеловала паркет, если бы Клаус не среагировал мгновенно. Его руки подхватили меня, прижимая к груди.       — Давайте потом поговорим, — буркнула я, уткнувшись лицом в его плечо. Пахло знакомым парфюмом и немного сталью. — Кстати, кол из белого дуба остался там, в подвале. А где всё остальное — узнаем, когда этот идиот изволит очнуться.       Клаус лишь коротко кивнул остальным, отдавая безмолвный приказ разобраться с «гостем», и понес меня наверх по лестнице. Внизу еще долго продолжался шум голосов, споры и угрозы, но для меня они превращались в белый шум.       Впервые за этот бесконечный день я чувствовала себя в безопасности.       Клаус занес меня в спальню и, не останавливаясь, проследовал прямиком в ванную. Там он опустил меня на пол — бережно, словно я была бесценной фарфоровой куклой, которая могла рассыпаться от малейшего сквозняка. Его взгляд снова прошелся по мне, сканируя каждый дюйм поврежденной кожи.       — Я еретик, Никлаус. Даже если там и были раны, они уже зажили, — устало пробормотала я, едва ворочая языком.       Разговоры, магия, вербена — всё это выпило меня досуха. Я отвернулась, подставляя ему спину.       — Помоги расстегнуть платье.       На несколько секунд воцарилась тишина. Я уже решила, что он в своем репертуаре проигнорировал просьбу, застыв в очередном приступе молчаливой ярости, но тут почувствовала почти невесомое прикосновение пальцев к лопаткам. Затем раздался едва слышный, характерный звук расходящейся молнии. Ткань мгновенно ослабла, намереваясь соскользнуть к моим ногам, но я успела перехватить её у груди.       Наши отношения были странным гибридом преданности и дистанции.       Несмотря на то что мы делили одну комнату и одну кровать, между нами оставалась незримая черта. Мы не были любовниками в привычном смысле, и полная нагота друг друга всё еще оставалась неизведанной территорией. Не то чтобы я стеснялась — за тысячу лет стыд выветривается из души подчистую — просто сейчас я была слишком истощена для любых двусмысленных пауз или объяснений.       — Я приму ванну. Пожалуйста, приготовь мне чистую одежду и... пару пакетов крови, — попросила я, всё еще не оборачиваясь.       Ответа не последовало. Тишина стала абсолютной. Я нахмурилась и обернулась через плечо, но ванная была пуста. У Клауса было всего два варианта: либо он ушел в бешенстве, не дослушав, либо — что более вероятно — молча отправился исполнять мою просьбу. Я искренне надеялась на второе.       Щелкнул замок двери, отсекая меня от остального мира. Я позволила испорченному платью упасть к ногам, переступила через груду дорогого шелка, ставшего тряпьем, и залезла в ванну.       Включила душ. Первая струя ледяной воды больно ударила по коже, заставив вздрогнуть, но я не отодвинулась. Спустя пару минут холод сменился теплом, а затем вода стала почти обжигающей. Пар начал заполнять комнату, окутывая меня густым белым туманом. Я закрыла глаза, подставляя лицо горячим струям. В этом жаре постепенно плавились остатки боли, страха и той липкой безнадеги, что преследовала меня в подвале Сальваторе. Горячая вода всегда была моим единственным легальным наркотиком. Только здесь, за закрытой дверью, я могла позволить себе просто дышать.       Минут десять я просто стояла под струями, позволяя воде делать всю грязную работу. В буквальном смысле. Серая пыль подвала, ошметки вербены и запекшаяся кровь медленно стекали в слив, унося с собой часть моего позора. Только когда кожа начала краснеть от жара, я соизволила взять мочалку.       Густой гель с запахом вишни должен был вернуть мне человеческий облик, но пока я лишь вяло размазывала пену по плечам, уставившись в одну точку на кафельной стене. Сил не было даже на то, чтобы намылить левую пятку.       «Как же я, черт возьми, задолбалась».       Эта мысль пульсировала в висках в такт заживающим ранам. Что-то похищения в моем графике стали появляться чаще, чем обеденные перерывы. Каков прогноз на следующую неделю? Кто на очереди? У меня уже предчувствие: через пару дней какая-нибудь особо морализаторская школьница подкараулит меня в подворотне и приставит к горлу остро заточенный карандаш, затирая лекцию о том, какая я «злая и плохая».       Серьезно, мир полон законченных психопатов — и среди людей, и среди клыкастых, — которым всё сходит с рук. Они вырезают города и спят как младенцы. А я? Я просто пытаюсь отпраздновать воссоединение своей сумасшедшей семейки, никого не трогаю, примус починяю — и бац! — получаю по голове дубовым аргументом.       Справедливость, ты где? Вышла за хлебом и не вернулась?       Где этот гениальный сценарист этого идиотского сериала? Клянусь, если я до него доберусь, я его лично придушу его же собственным пером. Хотела, называется, немного подправить историю, внести свежих красок... Внесла. Теперь всё лицо в красках и синяках.       Вот скажите, если уж Вселенная решила меня переродить, почему именно в семейке Майклсон? Почему нельзя было выбрать что-то менее... взрывоопасное? Двадцать первый век, тихий пригород, нормальные родители, которые не пытаются тебя заколоть или запереть в гробу. Школа, университет, стартап по продаже органического латте... Никакой магии, никаких еретиков, никакой бесконечной Санта-Барбары с привкусом крови. Жила бы себе спокойно, платила налоги и ворчала бы на цены на бензин.       Но нет. Мне выдали полный пакет: бессмертие, кучу врагов и родственников, каждый из которых — ходячая реклама психиатрической клиники.       — Пофиг, — прохрипела я.       Серая пена окончательно исчезла в сливе, оставляя после себя лишь запах искусственной вишни и стерильную чистоту. Физически мне не полегчало, но на смену ярости пришла абсолютная, ледяная апатия. Знаете, это то состояние, когда на дом может упасть метеорит, а ты лишь поправишь одеяло, размышляя, стоит ли закрывать окно от пыли.       Наверное, сейчас это был лучший вариант. Мне не нужны были ни слезы, ни праведный гнев — только холодный расчет. В этом доме нельзя позволить себе роскошь «закрыться в комнате и страдать», глядя в окно на меланхоличный дождь. Стоит мне дать слабину, как остальные члены семейки Майклсон наворотят таких дел, что разгребать придется еще пару столетий.       Из раздумий меня вывел настойчивый стук в дверь.       — С тобой всё в порядке? — голос Клауса за дверью звучал непривычно приглушенно.       — Выхожу, — коротко бросила я, делая шаг из ванной.       Я обмоталась пушистым полотенцем, вторым наспех промокнула мокрые волосы и вышла в спальню. Никлаус ждал. Ярость в его глазах поутихла, сменившись чем-то средним между обеспокоенностью и глубоким истощением. Он молча протянул мне чистую одежду — его белую футболку. Видимо, идти в мою гардеробную и выбирать наряд по этикету у него тоже не было сил.       Я молча взяла вещь, выудила из комода белье и шорты, и скрылась в ванной, чтобы одеться. Когда я вернулась, на тумбочке уже ждали пакеты с кровью.       — Спасибо, — выдохнула я, опускаясь на край кровати.       Я старалась пить медленно, хотя инстинкты требовали впиться клыками в пластик и осушить всё одним глотком.       Послевкусие вербены всё еще жгло горло, и свежая кровь была единственным антидотом от этого пожара. Когда с «ужином» было покончено, я просто рухнула на подушки, уставившись в потолок.       — Давай я расскажу всё тебе, а ты уже передашь остальным, — произнесла я, повернув голову к нему. — Повторять этот бред сто раз у меня нет ни желания, ни голосовых связок.       Клаус сел на кровать напротив. Очень осторожно, словно я могла рассыпаться от прикосновения, он взял мою ладонь в свою, медленно поглаживая кожу большим пальцем. Это было так нетипично для «великого и ужасного» гибрида, что я на секунду забыла, как дышать.       Я рассказала всё. От удара по затылку до философского монолога в подвале и финального хруста шеи Зальцмана. Лицо Клауса за это время превратилось в настоящий калейдоскоп эмоций: от желания немедленно четвертовать учителя истории до болезненного облегчения.       Выяснилось, что я отсутствовала два дня. Два дня они буквально переворачивали Мистик-Фоллс вверх дном, но мое заклятие скрыта сработало слишком хорошо. О пансионе Сальваторе вспомнили в последнюю очередь — слишком очевидное место, чтобы искать там еретика. Только сегодня Клаус, уже готовый объявить войну всему штату, отправил туда гибридов скорее для галочки, чем с надеждой.       — Два дня... — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Значит, я пропустила кучу интересного. Но, честно говоря, Рик — худший собеседник, которого я только могла встретить за эти сорок восемь часов.       Клаус ничего не ответил, лишь крепче сжал мою руку. В этой тишине я поняла, что, несмотря на всё моё ворчание, я всё-таки дома. И, кажется, в этом «сериале» у меня всё же есть роль, от которой я пока не готова отказаться.       Выяснилось, что в мою «поисково-спасательную операцию» втянулись даже Елена с Дженной. Обе местами доводили себя до истерики и обрывали телефоны Финна и Кая каждые полчаса. Но самым трогательным — и до абсурда наивным — было то, что они распечатали листовки с моей фотографией и ходили по городу, опрашивая прохожих.       Листовки. С моим лицом. В городе, кишащем древними вампирами и гибридами.       — Я хочу спать, — я на секунду прикрыла веки, чувствуя, как реальность ускользает. — Но прежде чем я отрублюсь, позови ко мне Кая.       Лицо Клауса тут же исказилось, будто он лимон целиком проглотил. Кай Паркер явно не входил в его список «желаемых гостей в спальне любимой женщины», но, встретив мой непоколебимый взгляд, он лишь тяжело вздохнул. Нехотя выпустив мою руку, Никлаус вышел, одарив дверной проем таким видом, будто собирался его испепелить.       Прошло минуты две, не больше, прежде чем Кай буквально влетел в комнату. Он искрил — и в переносном, и, кажется, в буквальном смысле. Магия вокруг него вибрировала от ярости.       — Он труп! — рявкнул Кай, меряя шагами комнату. — Я лично выпотрошу этого учителя истории. Я разорву его на такие мелкие кусочки, что даже его драгоценное кольцо не поймет, кого воскрешать!       — Успокойся для начала, — я похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой. — Хватит пыхтеть, ты сейчас самовар напоминаешь.       Паркер замер, несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь усмирить свой психопатический пыл, и все же приземлился на край кровати.       — У меня для тебя поручение, — продолжила я, глядя в его дикие глаза. — Я бы сделала всё сама, но у меня сейчас сил меньше, чем у однодневного котенка.       — Ты чего? — он мгновенно сменил гнев на подозрительность, вглядываясь в мое лицо. — Мы и не из таких передряг выбирались. Он что-то сделал с тобой? Сказал что-то особенное?       — Нет, Кай. Я просто… устала. Слушай внимательно. Как только этот идиот внизу проснется, проверь его магией. Тьма в кольце Гилбертов окончательно выжгла ему мозг и выпустила на волю Альтер эго. Оно решило, что обязано истребить всех вампиров, начиная с Первородных. Я хочу, чтобы ты вытравил из него это безумие. Если понадобится — попроси помощи у Бонни.       Паркер скривился так, будто я предложила ему съесть ведро дождевых червей.       — Не попросишь, знаю твой характер, — я сощурилась, приглушая его протест взглядом. — Попрошу Елену, она уговорит Беннет помочь.       — Ни за что! — выдавил он.       — Молчи и слушай сценарий. Избавь Аларика от маньяка внутри, а потом внуши ему новую биографию. Он знает о вампирах, но не охотится на них — только защищается в крайнем случае. Он приехал в Мистик-Фоллс начать жизнь с чистого листа после смерти жены, завел здесь неудачный роман и с разбитым сердцем решил уехать. Пусть катится в Уитмор. Там как раз вакансия учителя истории заждалась. Наверное.       — Что? Уитмор? Зачем столько сложностей? — Кай искренне не понимал, почему мы просто не можем закопать Рика в лесу.       — Там он встретит свою судьбу, — я загадочно усмехнулась.       Боже, как же иронично это выглядело со стороны. Кай Паркер, кипящий от ненависти, сейчас должен был спасти жизнь и рассудок человеку, который в будущем станет мужем его сестры-близняшки Джозетт. Но Кай об этом не знал. И, видит Бог, я буду хранить эту тайну до последнего. Кто знает, какие демоны проснутся в нем, если он поймет, что спасает будущего зятя.       Пусть этот идиот Рик живет. Пусть станет отцом двух прекрасных дочерей и будет счастлив со своей женой. Подальше от нас. Я постараюсь держать Кая подальше от этого семейного гнездышка, но контролировать этого стихийного бедствия вечно невозможно.       — Сделай, пожалуйста, всё так, как я просила. И не забудь вытрясти из него, где остальные колья, — я посмотрела на него с такой смесью мольбы и надежды, что даже у психопата вроде Кая что-то дрогнуло.       Он замер, скривившись, и уставился на меня так, будто видел впервые в жизни. Пару минут в комнате висела тишина, пока он взвешивал на своих внутренних весах желание убивать и желание угодить мне. Наконец, он громко фыркнул, картинно развернулся на пятках и направился к выходу.       — Ладно, — буркнул он, и дверь за его спиной захлопнулась с таким грохотом, что у меня перед глазами снова поплыли круги.       — Подарил же бог сына, тьфу... — прокряхтела я, с трудом переворачиваясь на бок и зарываясь лицом в прохладную подушку.       — Я всё слышу! — донесся из-за двери возмущенный вопль Паркера. Его слух, как и эго, был необоснованно острым.       — Нечего орать! Я тебя тоже слышу! — зачем-то заорала я в ответ, хотя каждое слово отдавалось в затылке набатом.       В особняке снова стало относительно тихо, если не считать отдаленных криков внизу. Я закрыла глаза, чувствуя, как магия и кровь наконец-то начинают убаюкивать моё истерзанное тело. День определенно не задался, но, по крайней мере, я всё еще была жива, Аларик получил шанс на нормальное будущее, а Кай... Ну, Кай остался Каем.       В этом безумном мире это можно было считать хэппи-эндом.       Моя шахматная партия продолжалась, и на этот раз я передвинула фигуры так, чтобы у каждого был шанс на финал, который они заслужили (хотя, может кто-то и не заслуживает). Даже если они об этом не просили.

***

      Следующие несколько дней я провела в режиме «растение обыкновенное». По моей настоятельной просьбе Клаус переехал в свою спальню, хотя его взгляд при этом выражал нечто среднее между обидой брошенного щенка и жаждой тотального контроля. Остальные Майклсоны тоже порывались дежурить у моей кровати, аргументируя это «заботой», но я просто заперлась изнутри. Да, я всё же это сделала. И что? Мне можно.       Я сидела у окна и часами тупила на колышущиеся ветки деревьев. Сама себя не узнавала. Где та первородная фурия? Где расчетливый манипулятор? Сейчас я была просто уставшей женщиной в огромной футболке, чьи внутренние батарейки сели в ноль.       Периодически мой покой нарушали Елена и Дженна. Они завалились ко мне с целым арсеналом: корзины фруктов, пакеты с соками и гора фастфуда, от которого пахло солью и трансжирами.       — Это лучшее средство от депрессии, — авторитетно заявила Дженна, выставляя на столик коробки с наггетсами.       Я зависла. Какая, к черту, депрессия?       — Э-э... девочки, вы о чем? — уточнила я, осторожно ковыряя картошку фри.       — Кай рассказал нам всё, — Елена сочувственно положила руку мне на плечо. — Сказала, что ты немного перебрала на балу, ушла в лес и там заснула. А когда проснулась, тебя накрыл экзистенциальный кризис, и ты решила остаться в чаще еще на пару дней, чтобы «побыть с природой и пострадать». Мы так рады, что они тебя нашли!       Я в ахуе. Иного слова в моем лексиконе просто не нашлось.       Цензура плакала в углу, пока я представляла, как Кай с самым честным лицом вешает эту лапшу на уши Гилбертам.       «Ушла в лес из-за депрессии после пьянки» — это, конечно, гораздо лучше, чем «была похищена психопатом-охотником и получила по голове».       Оспаривать этот бред я не стала. Во-первых, лень. Во-вторых, так было безопаснее для их хрупкой психики.       — Ну... всё было не совсем так, но на душе действительно было тяжело, — пробормотала я, решив, что доля правды в этом есть.       Мы просидели пару часов, болтая о всякой ерунде, и, признаться, их обычное человеческое тепло немного отогрело мою ледяную апатию.       Так пролетела неделя.       Я поняла, что пора вылезать из кокона. Апатия всё еще тянула свои липкие лапы к моему горлу, но вечно смотреть в окно — не вариант для Майклсон.       Кай, как ни странно, блестяще справился с заданием. Аларик Зальцман уже два дня как покинул Мистик-Фоллс, увозя в своей переписанной памяти новую, спокойную жизнь. Колья из белого дуба превратились в горстку пепла в камине. Казалось бы — вот он, мир. Занавес, титры, все счастливы.       Но внутри меня скреблось нехорошее предчувствие. В этом городе «прекрасно» и «спокойно» — понятия антонимичные. С этой семьей вечно должно что-то происходить. Либо этот город проклят на генетическом уровне, либо мироздание просто не терпит, когда я расслабляюсь. Я встала с кровати, подошла к зеркалу и критически осмотрела свое отражение.       — Ладно, — сказала я своему двойнику. — Пора напомнить этому городу, что я не просто «депрессивная девочка из леса».       Мир и покой — это скучно. А в Мистик-Фоллс тишина обычно бывает только перед очень громким взрывом. Посмотрим, кто или что решит нарушить её на этот раз.       Главное достижение дня — я не просто вышла из комнаты, я совершила кулинарный подвиг, решив накормить всю эту ораву обедом. Всю неделю они вели себя как настоящие свиньи: дома почти не показывались, а если и забредали, то утаскивали еду по своим углам, словно дикие звери. Пора было возвращать семейные традиции, даже если для этого придется насильно усадить всех за один стол.       На обед была выбрана лазанья. А моим верным су-шефом вызвался стать Энзо.       На кухне царила атмосфера творческого хаоса. Глядя на то, как Лоренцо с азартом кромсает зелень, я невольно вспомнила наши военные будни.       — Помнишь ту кашу на передовой? — усмехнулась я, раскатывая тонкие листы теста. — Ты тогда воспринял сказку про «кашу из топора» слишком буквально. Бедная рота чуть не осталась без зубов из-за твоих попыток накормить их вареным железом.       — Эй, я просто следовал фольклорным традициям! — Энзо шутливо отсалютовал мне ножом. — Откуда мне было знать, что русские сказки — это метафора, а не кулинарная книга?       В Чикаго он уже готовил куда лучше, если, конечно, под рукой был четкий рецепт. Сегодня мы работали слаженно: Энзо отвечал за сочный мясной соус, вливая в него вино с таким видом, будто готовит эликсир бессмертия, а я колдовала над нежным бешамелем. Кухню заполнил густой аромат мускатного ореха, базилика и поджаренного фарша. Мы спорили о количестве сыра (Энзо считал, что сыра много не бывает, и я была с ним солидарна), перепачкались в муке и, кажется, впервые за долгое время я почувствовала себя... живой. Без интриг, без крови, просто двое старых друзей и многослойный итальянский шедевр.       И вот, лазанья на столе. Золотистая сырная корочка еще аппетитно пузырилась, а аромат сводил с ума. Собрались все.       Мы ели в абсолютной, почти торжественной тишине. Никаких колкостей от Кола, никаких пафосных речей Никлауса, никаких жалоб Ребекки. Был слышен только мелодичный звон приборов о фарфор и мерное постукивание ножей.       Это было странное чувство. Мы выглядели как обычная, нормальная семья, собравшаяся за воскресным обедом. И хотя за этим молчанием скрывались века взаимных обид, недавнее похищение и куча нерешенных проблем, в этот момент горячая лазанья была важнее всего остального.       Я смотрела в свою тарелку и думала: может, это и есть то самое «затишье», которого я так жаждала? Пусть не на улицах Парижа, а здесь, в Мистик-Фоллс, за общим столом, где тишина наконец-то перестала быть угрожающей.       Как только последний кусочек лазаньи исчез с моей тарелки, я отложила приборы. Звон вилки о фарфор прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я медленно вытерла губы салфеткой и оглядела присутствующих. Они выглядели сытыми, расслабленными и совершенно не готовыми к тому, что я собиралась сказать.       — Я считаю, нам пора уехать из этого города, — выкинула я в пространство, словно гранату с выдернутой чекой.       За столом повисла пауза. Жевание прекратилось.       — Что? — хором выдохнули несколько голосов.       — А как же школа? — Ребекка нахмурилась, в её глазах промелькнула искренняя обида за свою неслучившуюся «нормальную» подростковую жизнь.       — Я не знала, что на этой планете школы закончились и Мистик-Фоллс последний оплот образования, — безэмоционально ответила я. — На этом месте свет клином не сошелся, Бекка.       — Едем в Чикаго? — оживился Энзо, в его глазах заплясали искры авантюризма. — Там у нас остались неоконченные дела и пара неплохих баров.       — В любой город, который захотите, — я пожала плечами, глядя на то, как Финн задумчиво ковыряет остатки соуса в тарелке.       — Я не считаю, что нам нужно бежать отсюда, — подал голос Кай, вальяжно откинувшись на спинку стула.       Я смерила его долгим взглядом. У меня на этого парня были свои планы, и обсудить их я планировала с глазу на глаз, чуть позже.       — Мне просто осточертел этот город, — отрезала я. — Если хотите — оставайтесь, прорастайте здесь корнями. Но я уезжаю. С меня хватит местных лесов, подвалов и «гостеприимных» историков.       Внезапно подал голос Хенрик. Он выглядел немного смущенным, но решительным.       — Раз уж дело приняло такой оборот... мы с Надей давно хотели уехать в кругосветное путешествие. Только вдвоем.       Я перевела взгляд на Надю. Та кивнула, подтверждая его слова.       — Хм, неплохо, — я задумчиво побарабанила пальцами по столу. — Кругосветка — это классика. Я не против. Сейчас не средние века, связь есть, самолеты летают. Если понадобится помощь — мы на расстоянии одного звонка.       Я обвела взглядом остальных. Кто-то кивнул, кто-то промолчал, уставившись в свою тарелку, но открытых протестов не последовало. Молчание — знак согласия, или, по крайней мере, отсутствие желания спорить с еретиком в плохом настроении.       — Итак, подведем итоги, — начала я перечислять, словно зачитывала завещание. — Хенрик и Надя отправляются покорять горизонты. Финн, я так понимаю, ты остаешься?       Старший брат наконец поднял на меня глаза. В его взгляде читалась несвойственная ему раньше мягкость. Мы все знали причину — тихая жизнь и женщина, которая заставила его сердце биться чуть иначе. Ему не нужны были ни Чикаго, ни Париж. Ему был нужен покой.       — Да, я хотел бы остаться, — сдержанно ответил он.       — Хорошо. Будем навещать друг друга, — я кивнула, стараясь скрыть легкую грусть.       Странно. Мы только-только собрались вместе, склеили осколки нашей безумной семьи, провели бал, который должен был стать началом новой эры... и вот мы снова разъезжаемся. Но, возможно, в этом и был секрет нашего выживания? Не сталкиваться лбами в одном маленьком городишке, а разойтись, чтобы не задушить друг друга этой самой любовью.       Праздник воссоединения закончился. Начиналась реальная жизнь. И в этой жизни Мистик-Фоллс в моих планах больше не значился.       — Бекка и Энзо? — я перевела взгляд на эту парочку.       Они обменялись коротким, почти телепатическим взглядом. Кажется, за то время, пока я валялась в депрессивном анабиозе, эти двое успели синхронизировать свои биоритмы. Синхронный кивок подтвердил мою догадку.       — Мы тоже решили остаться, — ответил за двоих Энзо. — Но считай, что мы на низком старте. Заскучаем — нагрянем к вам в гости без приглашения.       — Поняла, — я кивнула, стараясь подавить укол эгоистичной грусти.       Скучать по ним я буду зверски. Энзо был моим голосом разума (или безумия, смотря какой был день), а Бекка... Бекка просто была сестрой, подругой и… просто дорогим моему сердцу человеком.       — Элайджа? — я посмотрела на брата, чей галстук был завязан так безупречно, будто он не обедал лазаньей, а позировал для обложки «Vogue для бессмертных».       Но вместо нашего «Мистера Благородство» ответил его верный и очень острый на язык адъютант.       — Мы едем с вами, — уверенно отрезала Кэтрин, по-хозяйски положив ладонь на руку Элайджи.       Тот лишь смиренно кивнул, подтверждая её слова. Я в очередной раз выпала в осадок от этой парочки. Катерина Петрова, вечная беглянка, кажется, окончательно прибрала к рукам самого непоколебимого из Майклсонов. Ну, по крайней мере, в дороге мне не будет скучно.       — Кол? — я дошла до самого непредсказуемого звена нашей цепи.       Брат развалился на стуле, закинув локоть на спинку. Вид у него был такой, будто ему предложили выбрать между каторгой и походом в оперу. Тема разговора явно вызывала у него зубовный скрежет.       — Честно признаться, я даже не знаю, что сказать, — процедил он сквозь зубы.       Его можно было понять. С одной стороны — Кэролайн Форбс, с которой у них только-только наметился какой-то вменяемый прогресс. С другой — его неуемная жажда хаоса, новых мест и вечного желания капать Клаусу на нервы 24/7. Дилемма библейского масштаба.       — Можешь пока остаться, — я пожала плечами, решив избавить его от мук выбора. — Как только Кэр закончит школу, вы сможете присоединиться к нам. Где бы мы ни были.       Лицо Кола мгновенно преобразилось. Брови взлетели вверх — видимо, такой простой и логичный расклад в его голову, забитую схемами убийств и флиртом, просто не приходил.       — Неплохой вариант, — он коротко кивнул, приходя в себя. — Но... мне нужно подумать.       Он резко поднялся, стул жалобно скрипнул по паркету. Не проронив больше ни слова, Кол вышел из столовой.       «Подумать?»       Серьезно? Кол и «подумать» — это же оксюморон. Человек, который сначала вгрызается в шею, а потом спрашивает имя, вдруг решил взять паузу на размышления. Кажется, Кэролайн Форбс сотворила с ним то, чего не смогли сделать века заточения в гробу — заставила его сомневаться.       Я проводила его взглядом, чувствуя, как семейная мозаика окончательно рассыпается на части, чтобы собраться где-то в другом месте, в другой стране и в другом составе.       — А меня спросить не хочешь? — вклинился Клаус, и в его голосе прозвучала та самая собственническая нотка, от которой у обычных людей волосы встают дыбом.       Я медленно повернула к нему голову, одарив взглядом, полным неприкрытой иронии.       — А смысл? И так понятно, что ты от меня не отцепишься. Даже если я уеду на Луну, ты построишь там замок и объявишь себя королем кратеров.       Клаус самодовольно ухмыльнулся, но тут же нахмурился, вспомнив о своем главном «ресурсе».       — Ты права. Но как быть с двойником? Я не собираюсь оставлять Елену без присмотра.       Я посмотрела на него как на ребенка, который не может сложить два плюс два.       — Никлаус, серьезно? В чем проблема? Она может сдавать кровь в пакеты, как в обычном донорском центре, а твои гибриды будут забирать их раз в пару недель. Никаких погонь, никакого кровопролития, никакой драмы. Чистая логистика.       — Какая же ты у меня умная, — едко отозвался он, хотя в глазах промелькнуло искреннее восхищение моей практичностью.       — Радуйся, что хоть кто-то в этой семье пользуется мозгами по назначению, а не только чтобы придумывать планы мести, — парировала я.       Мой взгляд переместился на Кая. Тот сидел тише воды, ниже травы, но в его глазах всё еще горел огонек невыплеснутого безумия.       — Нам надо поговорить. Наедине.       Кай раздраженно цокнул языком, закатив глаза так сильно, будто я попросила его пересчитать все песчинки в Сахаре, но всё же кивнул. Мы одновременно встали из-за стола. Тишина в столовой мгновенно сгустилась — остальные Майклсоны проводили нас взглядами, полными подозрений.       Мы молча поднялись на второй этаж. Кай шел впереди, насвистывая какой-то навязчивый мотивчик, а я гадала, насколько быстро он попытается меня убить, когда услышит, что я для него приготовила. Мы вошли в его комнату, и дверь за нами закрылась с глухим, окончательным щелчком.       Комната Кая была настоящим святилищем поп-культуры и хаоса. Стены пестрели плакатами: от серьезных лиц рок-звезд до Бэтмена, сурово взирающего на беспорядок. Я опустилась на кровать, сев прямо на голову Мелмана — жирафа из «Мадагаскара», который украшал пододеяльник. В этом был весь Кай: сифон с душой трудного подростка и любовью к мультикам.       — Нас кто-то слышит? — спросила я, не сводя с него глаз.       — Обижаешь. Комната заблокирована магией по периметру, — Кай небрежно прислонился спиной к шкафу, скрестив руки на груди. — Даже твой параноик-гибрид не разберет ни слова. Так о чем секретничаем?       — Мне нужно, чтобы ты поехал в Новый Орлеан, — выложила я карты на стол.       Паркер нахмурился, в его взгляде мелькнуло искреннее непонимание.       — Зачем? Ты же твердила, что ноги твоей в этом болоте не будет.       — Это не для меня, — отрезала я. — Нужно помочь кое-кому.       — Снова?! — Кай возмущенно всплеснул руками. — Послушай, я тебе не волонтер из «Красного Креста». У меня в планах было саморазвитие и, возможно, разрушение чьей-нибудь жизни, а не благотворительность.       — Снова, — я нахмурилась, пресекая его нытье. — На болотах Нового Орлеана есть стая. Семья Полумесяца. Они прокляты. И я хочу, чтобы ты снял с них это проклятие.       — Какое еще проклятие? — он скептически выгнул бровь. — Если они оборотни, то рецепт прост: Клаус, кровь двойника, шея «хрусть» и вуаля, гибриды.       — В том-то и дело, что всё сложнее, — я потерла переносицу, чувствуя, как начинает ныть голова. — Они заперты в шкурах волков весь месяц. И только одну ночь, в полнолуние, они становятся людьми. Понимаешь? Всё наоборот.       Кай замер, а потом на его лице расплылась гаденькая усмешка.       — Ничего себе... Кому это было настолько нечем заняться, что он придумал такую изощренную подлянку?       — Одной идиотке-ведьме, — я закатила глаза. — Видимо, у неё был творческий кризис и избыток злобы. Но это еще не всё. В самом городе ведьмы затевают Жатву. Думаю, ты понимаешь, что это значит.       В глазах Паркера промелькнуло узнавание, а затем — чистое, незамутненное любопытство. Он даже подался вперед, предвкушающе потирая руки.       — О-о, ритуальное жертвоприношение ради усиления связи с предками? Это уже звучит как нормальный отпуск.       — Есть нюанс, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если Жатва уже началась или сорвалась, в городе сейчас действует запрет на магию. Городом правит Марсель Жерар, и он жестко пресекает любое колдовство.       — И как этот Марсель узнает, что я решил немного «посифонить»? — фыркнул Кай.       — У него есть секретное оружие. После сорванной Жатвы останется одна юная ведьма, в которой сосредоточена мощь всех погибших девушек. Она — живой детектор. Она чувствует каждый магический чих в квартале.       — Дай угадаю: ведьмочка на поводке у Марселя, — догадался он.       Я кивнула.       — Этому городу нужна встряска, Кай. Там назревает беда, и, честно говоря, я не уверена, справишься ли ты один. Но я пойти с тобой не могу. Если Клаус узнает, что я в Орлеане, он примчится следом. И тогда город просто сгорит в огне их с Марселем разборок. Этого нам только не хватало.       Я замолчала, рассматривая свои тапки. Тишина в комнате стала тяжелой.       — Кроме нас, им помочь некому. В этом мире вообще никто не знает, что там происходит на самом деле, — вздохнула я. — Ну так что, Паркер? Поедешь спасать волков и грабить ведьм, или продолжишь спать на жирафах?       — Где справедливость, я тебя спрашиваю? — Кай театрально воздел руки к потолку, едва не задев люстру. — И в городе остаться нельзя, и с вами поехать не могу. Вместо этого я должен нянчиться с какими-то блохастыми псами и проблемными ведьмами. Возмутительно! Надругательство над моей тонкой душевной организацией.       — Как только закончишь, делай что хочешь: хоть в Мистик-Фоллс возвращайся, хоть за мной по пятам следуй, — я посмотрела на него со всей серьезностью, на которую была способна. — Главное — реши этот вопрос, пожалуйста. Больше я ни о чем подобном просить не буду. Всё равно я больше не помню ничего настолько... критического.       Но стоило мне договорить, как в мозгу предательски вспыхнуло еще одно имя. Имя, которое в этой истории было настоящим детонатором.       — Кроме Хейли, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как пазл складывается в картинку, которая мне не нравится. — Нужно найти эту волчицу и отправить её в Новый Орлеан, к сородичам.       — К тем самым, которые прокляты? — уточнил Кай, подозрительно прищурившись.       — Да. Она, можно сказать, помолвлена с одним из них с самого детства. Это её корни, её дом.       — И с этим разбираться... — Кай задумчиво побарабанил пальцами по подбородку, прикидывая масштаб предстоящего веселья.       — Это не так важно, — я отмахнулась, прогоняя лишние мысли. — Просто сделай то, о чем я прошу. И постарайся не попадаться на глаза Марселю. А если и попадёшься — не раздражай его. Не становись его врагом. Он — заноза в заднице мирового масштаба. Я знаю, что ты обожаешь устраивать кровавые представления, но здесь лучше не переусердствуй.       Кай долго смотрел на меня, взвешивая на своих внутренних весах перспективу спасения оборотней против удовольствия от очередного демарша.       — Знай: я делаю это исключительно ради тебя, — он забавно скривился, изображая крайнюю степень одолжения. — А не ради каких-то там собак или своры ведьм.       — Знаю, — усмехнулась я, чувствуя, как лед апатии окончательно тает. — Иди сюда.       Я широко раскрыла руки для объятий. Лицо Кая мгновенно преобразилось, губы растянулись в широкой, почти детской улыбке. Он тут же «налетел» на меня, обнимая с такой силой, что мы оба повалились на кровать, утопая в принте «Мадагаскара» и заливаясь смехом.       Давно я не обнимала своего «сыночка». Несмотря на всё его безумие и скверный характер, в этот момент на душе стало по-настоящему тепло. Как будто в этом хаосе из древних проклятий и семейных разборок я наконец нащупала что-то подлинное.       — Ну всё, всё, раздавишь, — сквозь смех проговорила я, чувствуя, что теперь я точно готова двигаться дальше. Куда бы ни вела эта дорога.