Запрещенное желание

Пузырь лопается с мягким щелчком, оставляя тонкую плёнку на губах. Чимин лениво выдыхает и втягивает жвачку обратно в рот, морщась от приторной сладости — дешёвая клубника из автомата на первом этаже, та самая, что быстро надоедает и липнет к нёбу.  В классе тихо, по-летнему вяло. Воздух пахнет пылью и размягчённым пластиком обложек. Чимин сидит на широком подоконнике, болтая ногами, и чувствует, как сквозь тонкую ткань рубашки солнце греет спину. По телу лениво растекается нега, в голове — пустота. Он почти тонет в этом состоянии, пока внимание не цепляется за знакомую сцену в углу. Двое старшеклассников хватают сутулого мальчишку и привычно подталкивают к стене. Кажется, Дону снова перепутал молоко и принёс не тот вкус. Его глухое «прости» тонет в ехидном смехе, а банановый напиток стекает по плитке, собираясь в лужицу. Чимин не чувствует ни злости, ни жалости, только лёгкую, усталую скуку. Давно понял, что быть против буллеров бесполезно, а возомнить себя спасителем — тем более. Теперь он просто молча наблюдает со стороны, как за заезженной сценой, что повторяется снова и снова. И, наверное, он так бы и остался в этом безучастном покое, если бы вдруг не услышал имя. — Чонгук-сонсэнним… Чимин чуть приподнимает бровь, не оборачиваясь, но уши уже ловят каждое слово. — …говорю тебе, он развёлся! — взвизгивает Суюн, поправляя розовые бегуди, неуклюже закреплённые у висков. — Да-да, я же подписана на инсту его жены! — важно заявляет Чонхви, вытаскивая телефон в блестящем чехле. — Видела сторис, она выкладывала себя с вином и подписью: «Свободна наконец-то». Видела? Видела?! Чимин хмыкает и закатывает глаза — уже не в первый раз слушает, как Чонхви пускается в свои бесконечные монологи о преподавателе литературы: то восхищается его голосом, то расписывает интеллектуальную харизму. Теперь всё дошло до того, что она, похоже, всерьёз взялась за изучение его личной жизни. Это уже не просто школьная влюблённость — настоящая одержимость. Некоторым, видимо, нужно прожить свои глупости до конца, чтобы потом из них вырасти. — Ты больная, — бормочет Хэри, покачивая головой. — Да заткнись ты, — фыркает Чонхви. — Я бы пошла с ним на свидание хоть завтра, даже думать не стала бы. Теперь он не просто самый красивый в школе, к этому титулу добавилось ещё и “горячий холостяк”. Боже, вай, это же вообще мечта. — Ну конечно. Прямо со школьной парковки увезёт тебя в своём чёрном джипе, а ты будешь махать рукой сквозь открытое окно, — прыскает Суюн от смеха. Слова одноклассниц звучат для Чимина как плохо сыгранная сцена в дешёвой дораме. Но всё равно внутри что-то ёкает. Тонкая заноза неуверенности, потому что его правда совсем другая. Это не юношеское восхищение и не мимолётная симпатия. Это тяга, которая расползается под кожей каждый раз, когда он видит Чонгука. Не как преподавателя, а как мужчину. С пятнадцати он мечтает о голосе, которым тот произносит первое утреннее слово. О взгляде, полном смысла, и фразах, сказанных так тихо, будто они обращены только к нему. Сейчас ему семнадцать, и желание не ослабевает. Оно становится глубже, яснее, взрослее. — Добрый день, — голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой, и класс замолкает почти мгновенно. Чимин соскальзывает с подоконника, подходит к парте и садится, ощущая на себе взгляд преподавателя, стоящего у доски. На нём чёрная рубашка с расстёгнутым воротом и закатанными до локтей рукавами. Тёмные волосы чуть взъерошены, будто он провёл по ним пальцами по пути в класс. Очки с тонкой металлической оправой подчёркивают резкие линии лица.  С глухим стуком тетради ложатся на стол. — Ладно, не будем мучить ни вас, ни меня перед тем, как вы исчезнете на два месяца, — говорит Чонгук с лёгкой улыбкой, медленно проходя между партами и раскладывая тетради. — Сегодня пишем сочинение. Тема простая: «Самые случайные желания». Я не буду ставить оценки. Это только для вас. Всё, что придёт в голову. Не фильтруйте. Чимин медленно достаёт ручку из пенала, щёлкает колпачком и поворачивает её между пальцами, настраиваясь. Жвачку, которую он лениво пережёвывал с самого утра, аккуратно вытягивает, заворачивает в салфетку и откладывает в сторону. Затем открывает чистую страницу тетради, подаётся вперёд и позволяет пальцам вывести первую строку.

«Самые случайные желания

      Это, наверное, глупо. Или наивно. Или совсем не по теме. Но вы же сказали: не фильтруйте.       Я бы хотел провести лето с вами.       Без формы, без расписания, без «сонсенним» и «дзингу». Просто вы и я. Где-нибудь на побережье, где солнце ложится на плечи, а волосы пахнут солью. Где вы без рубашки, с сигаретой на веранде, смотрите вдаль так, будто мир больше вас не касается.       Я бы хотел просыпаться рядом, в ранние серые утра, когда свет ещё мягкий, а вы немного хрипите. И ждать, что вы скажете «утро» — тем голосом, в котором хочется остаться, не просыпаясь до конца. Слушать, как вы говорите про книги, про музыку, про себя. Про то, каким были в моём возрасте. Смеяться, если вы смеётесь. Молчать, когда вы молчите. Если честно, мне до дрожи интересно, что бы вы сделали, будь мы с вами наедине.       Хочу проверить, щекотно ли вам от прикосновений к шее. И правда ли, что вы целуетесь так же, как объясняете Пруста — со страстью, между строк.       Вы сказали всё, что в голове.       А в голове у меня вы.» Чимин аккуратно опускает ручку, наблюдая, как чернила медленно высыхают на бумаге. Краем ладони стирает синюю дугу с запястья, оставшуюся от чернил. Взгляд скользит по строчкам, задерживается то на одной фразе, то на другой. На миг замирает, уставившись в пустую точку, будто взвешивает: стоит ли идти. Всё кажется слишком прямым, слишком откровенным, но переписывать уже не хочется. В конце концов он встаёт. Шаги до учительского стола звучат тише, чем собственный стук сердца. Чонгук поднимает глаза, коротко кивает. Чимин кивает в ответ и возвращается на место. Усаживается, скрещивает ноги под партой. Краем взгляда замечает, как учитель берёт его тетрадь и открывает её. Нет. Нет. Нет. Это должно было остаться на вечер. На потом. Когда никого нет рядом… Чимин сжимает руки под столом, затаивает дыхание и не мигая смотрит вперёд. Чонгук читает, не выражая ни улыбки, ни удивления — только едва заметное движение брови. Внезапно он поднимает взгляд и смотрит прямо на него, в упор, не отводя глаз. Смущение накатывает волной, сначала в затылке, потом по шее и спине, пробегая током до самых кончиков пальцев. Щёки вспыхивают жаром, в груди становится тесно, словно внутри расправляются крылья страха и надежды одновременно. Он чувствует себя обнажённым, как будто всё, что пытался спрятать глубоко внутри, теперь раскрыто. Чонгук молча возвращается к другим работам. Перелистывает, отмечает, откладывает. И вдруг, между делом говорит: — Пак Чимин, останьтесь после урока. Чимин кладёт голову на скрещённые руки, утыкается лбом в рукав и остаётся так, стараясь не шевелиться, хотя внутри всё гудит от мыслей: что он скажет? что теперь будет? Каждый нерв натянут до предела. Когда раздаётся звонок, Чимин вздрагивает, как от толчка, и сразу поднимается, будто только этого и ждал. Сумку собрал заранее, ведь не собирался оставаться ни на секунду дольше. Быстро выходит из-за парты, не поднимая взгляда, но всей кожей чувствует, как за ним наблюдают. Оказавшись в коридоре, Чимин замирает. Сердце колотится слишком быстро, гулким пульсом отдаваясь в груди. Страх остаётся, но вместе с ним поднимается другое чувство — обжигающее изнутри и не дающее покоя. Ответственность. Он не в силах просто уйти, ведь всё, что написал, осталось на бумаге. Чимин тяжело выдыхает, опускает плечи и возвращается в класс. Чонгук замечает его сразу. Это становится ясно по тому, как замирает страница в его руках, едва начав переворачиваться. В классе стоит тишина, а он будто нарочно даёт ей затянуться, пропитывая воздух напряжением. — Закрой дверь, — Чонгук медленно откладывает ручку, сцепляет пальцы в замок и чуть склоняет голову набок, глядя на него с тем спокойным интересом, с каким смотрят на задачу, давно решённую в уме, но всё ещё притягательную в своей попытке найти другое решение. Чимину кажется, будто он снова стоит у доски, с комом в горле и под тяжёлым взглядом учителя. Пальцы находят ручку двери, и в следующее мгновение раздаётся сухой щелчок. — Не стой столбом. Подойди, — губы Чонгука чуть дёргаются в намёке на усмешку, но взгляд остаётся серьёзным. Чимин медленно подходит и замирает в полушаге от стола. — Ты пишешь чертовски честно, — Чонгук встаёт, обходит стол и замирает в шаге от него. — Это опасно, Чимин. Опасно, в первую очередь, для тебя. — Но вы сами сказали: не фильтруйте, — Чимин поднимает подбородок чуть выше, сам не понимая, откуда в нём эта внезапная твёрдость, когда внутри всё дрожит. — Я просто… сделал, как вы сказали. Чонгук коротко улыбается, сдвигает брови, будто поражён тем, что слышит. Делает шаг вперёд, и Чимин чувствует его дыхание — едва уловимое, с запахом мяты и кофе. — Ты действительно хочешь знать, что бы я сделал, если бы мы были наедине? — Вопрос звучит, как провокация. Сердце Чимина пропускает удар. — Да, — выдыхает он, и сам пугается, как легко это слово срывается с языка. — Я хочу знать. Чонгук медленно поднимает руку, и Чимин почти не дышит, когда горячие пальцы мягко касаются его щеки. Рука крупная, ладонь обхватывает половину лица, и Чимину вдруг остро чувствуется, насколько тот выше, сильнее, старше. Он прикрывает глаза, невольно подставляясь под тепло. Ладонь скользит ниже, ложится на шею, пальцы задерживаются у пульса, и Чонгук смотрит на него с напряжением в лице, нахмуренными бровями — как человек, спорящий сам с собой на краю дозволенного. Рука опускается ниже, к талии, сжимая через тонкую ткань рубашки. Чимин ждёт, весь превратившись в ожидание: губ, которые вот-вот прикоснутся к его. Но вместо этого слышит шёпот: — Уходи, Чимин, — губы Чонгука почти касаются уха. — Ты не понимаешь, о чём на самом деле просишь. Я не из тех, кто умеет быть нежным, когда всё срывается. Ты хочешь близости, а я думаю о вещах, о которых тебе пока рано знать. Не заставляй меня перейти ту черту, за которой ты перестанешь быть мальчиком в моих глазах. — Ладонь по-прежнему лежит на талии ученика, удерживая его на грани. Чимин не двигается, боится, что прикосновение исчезнет, если он хоть немного пошевелится. Но оно всё равно исчезает. Чонгук отстраняется. Чимин пытается найти в его взгляде хоть намёк на то, что было только что, но Чонгук уже смотрит иначе — спокойно, строго, отстранённо. Словно этой близости не было вовсе. Словно всё, что произошло между ними, оказалось всего лишь плодом юношеского воображения. Наивность стучит в висках сильнее, чем стыд. Внезапно становится невыносимо жарко. Он выбегает из кабинета в пустой коридор. Ногти впиваются в ладони, будто только так можно удержать себя от слёз. Уязвимость расползается по телу, как яд, не оставляя ни одной защищённой клетки. Он чувствует себя нелепо — как ребёнок, вставший на цыпочки, чтобы поцеловать кого-то, кто даже не повернулся. Несмотря на то что впереди ещё два урока, Чимин уходит домой. Следующие дни он старается избегать любых пересечений с учителем. Заранее изучает расписание, выходит на переменах раньше или позже, чтобы не попасться на глаза. Если замечает знакомую фигуру в конце коридора — мгновенно прячется за угол, задерживается между дверями или делает вид, будто просто пошёл за водой. На уроки литературы он больше не приходит, хоть и понимает: в журнале давно должно быть зафиксировано его отсутствие. Однако со стороны Чонгука сохраняется полное молчание — ни одного замечания, никакой реакции. Иногда Чимин сам не понимает, чего ему хочется больше — исчезнуть для него навсегда или всё же поймать его взгляд хотя бы на миг. И всё же он ловит себя на том, что ищет его глазами в толпе, всматривается в дверь класса, будто втайне надеется на что-то… или боится этого. Всё сливается в тягостную неопределённость. Возможно, учитель действительно больше не хочет с ним иметь дела. Возможно, ему и правда всё равно. И, может быть, тот текст, который казался таким важным, почти обнажённым, для Чонгука оказался всего лишь наивной глупостью школьника. Неделя пролетает незаметно. Последний школьный день он пропускает — вместо звонка и шумного класса выбирает автобус, запотевшее стекло под пальцами и дорогу к дедушке.

***

Чимин приезжает в деревню в самый разгар лета. Земля под ногами держит жару с самого утра, и дорога до дедовского дома тянется бесконечно — пыльная, залитая солнечным светом, с лёгкими вихрями песка, поднимающимися при каждом шаге. По обе стороны сады с наливными персиками и тонкие, подрагивающие от ветра стебли цветов. Над крыльцом вьётся виноград, лениво шелестит листьями. Его тень ложится на деревянные ступени, распадается пятнами на каменный дворик. Чимин останавливается у калитки. Рука привычно тянется к резному засову, и тот с лёгким щелчком поддаётся. За калиткой — ухоженный двор, розы в цвету и тонкий запах влажной земли. — Дедушка! — зовёт он, и голос разносится по двору, смешиваясь с жужжанием пчёл и щебетом птиц. — Я приехал! Из-за дома выходит дед в выцветшей рубашке, с кружкой дымящегося чая. Солнце блестит в его седых волосах. — Приехал, значит? А я уж думал, совсем про старика забыл, в прошлом летом сарай обещал перекрасить и не приехал, — ворчит он, но глаза улыбаются. Чимин смеётся, обнимает его крепко. — Всё перекрашу. И сарай, и крышу, и забор. Только ты не ворчи. — Не ворчу. Просто старый стал, — отвечает дед, отстраняется и морщит лоб, будто вспоминая. — Картошку выкопать надо будет, пока дожди не начались… Но это потом. Пошли, чаю налью. — Он разворачивается и неторопливо заходит в дом, оставляя за собой дверь приоткрытой. Чимин кивает, сбрасывает рюкзак у ступеней, находит у двери шлёпанцы и разувается. Дом встречает тишиной. Сквозь кружевные занавески проникают тонкие полоски света и ложатся на пол, будто оживляя всё вокруг. Радио в углу бормочет что-то о погоде: диктор уверяет, что гроза обойдёт южные области стороной. Чимин берёт кувшин, тяжёлый керамический, и наливает себе воды. Пьёт жадно, большими глотками. Первые дни проходят почти в молчании. По утрам он просыпается под звуки огорода — скрип вёдер, редкие дедовские перекрики, далёкий лай собак. Но не встаёт сразу, лежит, уставившись в деревянный потолок, прислушивается, как за окном ползёт день. Потом выходит на улицу, садится на скамейку у стены, смотрит в чёрный экран телефона. Иногда он поднимается и катается на старом велосипеде, что стоит за сараем. Ездит по просёлочной дороге — мимо колодцев, по полям с высокой, по грудь, травой. По вечерам они варят варенье. Клубника собрана с утра, перебирает её соседка из первого дома, а они вдвоём стоят у плиты и мешают густеющий сироп. Запах такой, что кружится голова. Чимин облизывает палец, испачканный тягучим соком, и молчит, как обычно. Дед неспешно разливает варенье по банкам, работает аккуратно, без суеты. В один из таких вечеров он вдруг говорит, не глядя: — Ты стал молчаливым. Раньше тебя невозможно было заткнуть. — Просто устал, — отвечает Чимин и опускает взгляд. — От чего? Он пожимает плечами. Сам не знает. Потом, после короткой паузы, спрашивает: — Ты когда-нибудь говорил вслух то, что лучше бы не говорить? — Ох, ребёнок… Я за свою жизнь столько наговорил, что лучше бы половину при себе оставил, — дед усмехается, закручивает крышку на банке и ставит её вверх дном. — Хотя, знаешь… иногда и ошибка оказывается нужной. Мы же не камни — люди всё-таки. Слова деда остаются с ним надолго. Они словно прорастают внутри — не сразу, но настойчиво. Может, то сочинение и не было ошибкой. Может, он просто хотел ясности, чтобы не застревать в собственных надеждах. Иногда лучше знать, даже если больно, чем бесконечно додумывать за другого. Следующим днём Чимин сидит на крыльце. Рядом — книга, стакан компота и тарелка с печеньем. Ветер перелистывает страницы, где он оставил закладку. Всё кажется привычным, замедленным, пока вдруг не слышится глухое урчание мотора. Чимин поднимает голову. Машина медленно поднимается по просёлочной дороге, останавливается перед домом и замирает. Обычно к деду никто не приезжает. Он откладывает книгу, стряхивает крошки с футболки и выходит за калитку. Дверца машины открывается. Из неё выходит Чонгук. На нём светлая летняя рубашка с короткими рукавами, подчёркивающая широкие плечи и сильные руки. Кожа чуть загорелая, взгляд сосредоточенный. — …Чонгук-сонсэнним? — выдыхает Чимин, почти беззвучно. Чонгук медленно оглядывает его с головы до ног — от взъерошенных, словно только что проснувшихся, волос до босых ступней. На нём свободная футболка, лениво сползающая с плеча, и короткие шорты, обнажающие худые ноги.  — Оденься. И садись в машину, — говорит Чонгук ровно, но с таким тоном, что спорить не приходит в голову. Он разворачивается и идёт к машине, не оглядываясь, просто открывает дверцу и садится внутрь так, будто не сомневается ни на секунду: Чимин послушается. Чимин остаётся в проёме, пальцы сжимаются на косяке. Мысли кружат, одна наслаивается на другую — зачем он приехал, почему именно сейчас, что это значит. Всё кажется не до конца реальным. Он ждёт, сам не зная чего — слова, взгляда, хоть какого-то объяснения. Но ничего не происходит. И тогда, не торопясь, но уже без колебаний, он отпускает косяк и идёт к машине. Одежду не меняет, лишь на ходу натягивает кроссовки. Садится внутрь, захлопывает дверь. В салоне прохладно от кондиционера, пахнет дорогим одеколоном. Этот запах упрямо ассоциируется у Чимина только с ним. — Откуда вы узнали, где я? — он поворачивается и ловит взгляд Чонгука. Тот сидит спокойно, положив руку на руль. — У твоих родителей. — …Зачем? На лице Чонгука появляется лёгкая полуулыбка — не добрая, нет, скорее почти насмешливая. — Ты забыл, чего хотел этим летом? Чимин закусывает губу. Не забыл. Ни на секунду. Как вообще можно забыть такое? — Вы зря приехали. Я думаю… — Перестань думать, — обрывает его Чонгук и внезапно наклоняется вперёд.  Чимин замирает, чувствуя на щеке его дыхание, взгляд мечется то к губам учителя, то к глазам. Кажется, вот-вот… вот сейчас произойдёт что-то, о чём он даже не смеет подумать вслух. Кожа покрывается мурашками, спина напрягается, пальцы сжимаются в коленях. Чонгук не прикасается, но близость сводит с ума. Чимин невольно поворачивает голову, будто сам готов… но всё, что делает Чонгук, — тянется к ремню безопасности, ловко подхватывает его и с силой щёлкает замок. Щелчок звучит, как пощёчина. Чонгук откидывается обратно. В его лице — ни усмешки, ни злости, ни намёка на сожаление, лишь ровная маска взрослого, который сделал именно то, что собирался, не больше и не меньше. Машина трогается с места, а ошарашенный Чимин остаётся сидеть, словно прибитый к сиденью. Он едва сдерживает желание распахнуть дверь и выскочить — лишь бы не чувствовать, как Чонгук снова выводит его из равновесия тем же бездушным спокойствием, с каким пристегнул ремень. Салон наполняется гулом дороги. Ни один из них не произносит ни слова. Чимин смотрит в окно. Где-то на краю сознания мелькает мысль: куда он меня везёт? Проходит час. Дорога уходит вдоль моря. Скалы с одной стороны, обрыв с другой. Воздух меняется: становится солёным, влажным. Когда они съезжают с трассы и проезжают под деревянной аркой, Чимин замечает дом — небольшой, двухэтажный, с узкими окнами и черепичной крышей. — Мы где? — Намхэ, — коротко отвечает Чонгук, глуша мотор. — Здесь нам никто не помешает. — Он выходит первым, захлопывает дверь. Звук режет по нервам, как удар. Чимин остаётся в машине, сжимая ремень безопасности в ладонях. Не помешает чему?.. — Выходи, — бросает Чонгук, обернувшись. И Чимин, не споря, подчиняется. Он переступает порог нерешительно, словно входит в чужой сон. Сумерки подступают к окнам, в углах ложатся мягкие тени. За спиной слышится, как закрывается дверь. — Это твой дом? — Не задавай вопросов, пока не спрошу, — отрезает Чонгук. — Дом мой. — Он проходит мимо, плечом задевая его. Даже не извиняется. Просто идёт вперёд, как хозяин, вернувшийся домой. Чимин слышит, как под его шагами скрипят половицы, как щёлкает выключатель — и тёплый свет наполняет комнату. Голова гудит. Он не понимает, как оказался здесь. Зачем сел в машину. Почему не остановился, когда мог. Теперь уже — поздно. Чонгук жестом велит следовать за ним. Они поднимаются на второй этаж — в спальню. В комнате почти ничего нет, только кровать и тумбочка у стены. Чимин замирает у порога. — Вы привезли меня сюда, чтобы что? — Зайди. — Зачем вы… — Чимин, — перебивает Чонгук, — Я не повторяю дважды. Зайди. — Он подходит сзади и слегка подталкивает вперёд. Чимин с ватными ногами делает шаг внутрь, становится в центре комнаты и поворачивается лицом к нему. — Вам нравится… так? — Чимин едва шепчет, подбирая слова. — Сначала в классе. Потом в машине. А теперь здесь… Чонгук касается пальцами его губ, заставляя замолчать. Он наклоняется — не за поцелуем. Чтобы прошептать у самого уха: — Разденься. У Чимина пересыхает во рту. — П-простите?.. — Ты всё правильно услышал. Я хочу посмотреть на твое тело. Чимин не понимает, почему внутри всё сжимается в тревожный узел. Не так он представлял близость с мужчиной, которого так давно желал. Ему страшно. Но руки сами хватают край футболки, медленно поднимая. По коже скользит воздух. Чонгук смотрит, не мигая, проводит ладонью от груди к животу. — Красивый. По коже расползаются мурашки, внутреннее напряжение вырывается наружу. Но, чёрт возьми, он хочет это слышать. Ему нужно. Ему нужно знать, что учитель видит его, считает красивым. И если для этого придётся раздеться — Чимин сделает это, не раздумывая. — Шорты тоже, — говорит Чонгук, отходя к тумбочке. Дрожащими пальцами Чимин тянет за пояс, стягивая с себя шорты. Остался почти обнажённым, и это делает его пугающе уязвимым. — Хороший мальчик, — ласково говорит учитель и резко тянет его к кровати. Тот зажмуривается, испугавшись такого темпа. — Ты знал, что мог уйти. Но остался, потому что тебе это нужно так же, как и мне. — Он достаёт наручники и защёлкивает их с обеих сторон кровати. Чимин бледнеет, садится и пятится к краю. — Я не хочу так. Я не знал, что вы… — А теперь знаешь, — отрезает Чонгук, резко хватает его за щиколотку и тянет обратно. Чимин падает на спину, пытается оттолкнуть его ногой, но тот сильнее и крупнее. Учитель нависает над ним, заламывает руки, тянет их к изголовью и пристёгивает: сначала одну, затем вторую. — Пожалуйста… — всхлипывает Чимин, глаза полны слёз. — Пожалуйста, не так… — Тише, малыш, — мягко говорит Чонгук, откидывая волосы с его лица. — Ты же сам хотел узнать, каково это быть со мной. Ну вот. Узнаёшь. Чимин отворачивается, дёргает руками, пытаясь выбраться хоть как-нибудь. — Не бойся, — Чонгук нежно касается его лица, пальцами вытирает слёзы, проводя по коже почти бережно. — Ты привыкнешь. Он достает из тумбочки кляп, застегивает его на лице Чимина, не смотря на его возражение. Стягивает с него оставшуюся ткань, и его ученик предстает перед ним голым. Чонгук с удовлетворением проводит языком по нижней губе, кивая себе в знак одобрения. Он долго этого ждал и теперь собирается насладиться по полной. Ещё в школе он был готов трахнуть этого сладкого мальчика, но репутация была дороже, и существовал риск быть пойманным — а своей репутацией он не играет. У него всегда был имидж хорошего учителя, готового помочь в нужный момент, со спокойной улыбкой и идеальным внешним видом, который нравился всем, от школьников до директоров. Все относились к нему с уважением. Но в личной жизни у него были свои фетиши и причуды. Он любил слышать слёзы, видеть, как партнёр извивается под ним, как ему подчиняются. Это послужило причиной развода с женой. Но та давно его раздражала и была уже скучной. Молодая кровь, как Чимин, сразу возбудила в нём новое желание, поэтому сейчас Чонгук медленно раздвигает его ноги.  Из тумбочки он достаёт уретральную пробку с ограничителем, проводит пальцами по внутренней стороне бедра и сжимает член Чимина в ладони, тот судорожно всхлипывает, пытаясь что-то сказать, но кляп надёжно приглушает голос. Только влажные глаза говорят о буре, которая творится внутри. Чонгук аккуратно вводит холодную игрушку в уретру. Чимин выгибается, от мучительной боли, слёзы невольно наворачиваются на глаза. Учитель внимательно наблюдает за каждой реакцией — дрожью мышц, судорожным вдохом, влажным блеском в глазах. Всё это доставляет ему удовольствие. Ему нравится видеть, как тело Чимина борется с самим собой. — Не бойся. Мы просто немного поиграем. Он снимает с себя рубашку, затем брюки, и впервые Чимин видит его татуировки, покрывающие грудь и спину. Совсем другая сторона учителя. Чонгук разливает смазку в ладонь, и мягко касается ануса. Чимин зажмуривается. — Холодно? Потерпи. Палец резко входит внутрь — сначала один, потом второй. Чимин выгибается и судорожно мычит в кляп, слюна стекает по уголкам рта, а наручники звонко звякают, когда он снова пробует дёрнуть рукой. Чонгук другой рукой гладит грудь, тянет за бусину, пальцы с хлюпающим звуком вбиваются всё глубже. Он с трудом добавляет ещё два, Чимин вскрикивает и пытается отстраниться, но Чонгук мгновенно перехватывает его за бёдра и тянет обратно, не позволяя ускользнуть. — Не убегай. Лучше поделись со мной… Как это — чувствовать пальцы учителя так глубоко? Тебе нравится?  Чимин судорожно мотает головой. Чонгук снова тянется к тумбочке, достаёт маленькую металлическую круглую игрушку с тонким шнуром. Он включает её, и она начинает тихо жужжать. Поднося её к щели, он наблюдает за Чимином. Тот испуганно смотрит на него снизу вверх, сжимая бёдра. Чонгук раздвигает их сильнее, прижимая одной ногой его бедро, и вводит вибрирующую игрушку внутрь. — Тебе будет очень приятно. Чимин дёргается, ощущая, как жужжащий шарик касается чувствительных стенок, отдаваясь толчком по нервам. Грудь судорожно вздымается, бёдра предательски дрожат. Чонгук нажимает на пульт, и вибрация становится сильнее. Чимин хнычет, член звенит от напряжения, уретра всё ещё перекрыта, не дает разрядки. Он захлёбывается воздухом и хватается вспотевшими ладонями за наручники. Каждое, даже незначительное движение тазом вызывает боль, смешанную с наслаждением, от которого можно сойти с ума. Чонгук устраивается между раздвинутыми ногами. Обхватывает свой член у основания и льёт смазку, ладонью равномерно распределяя влагу по всей длине. Чимин смотрит на член и уже сжимается, представляя, как ему будет больно. Чонгук наклоняется к нему, лижет покрасневшие щеки, собирая слёзы. — Ты так красиво трясёшься… — он целует его в щёку и с нажимом проводит горячей головкой по входу. Чимин мучительно простанывает от того, как мышечное кольцо пульсирует и сжимается. — Твоя дырочка так хочет мой член. Чонгук медленно скользит членом вверх и вниз по щели и промежности, задерживаясь у самого края, осторожно раздвигая скользкие стенки. Затем резким рывком входит внутрь. Чимин неестественно выгибается, ощущая каждой стенкой, как большой член растягивает его изнутри, а вибратор толкается глубже, ударяя прямо в простату. Слёзы текут из уголков глаз, смешиваясь с потом. Внутри всё сжимается, мышцы живота судорожно дрожат. Простата пылает, пульсируя в такт сердцу. Это не просто удовольствие — это край, за которым нет слов, только горячее, переполняющее чувство, что держит его на грани срыва. — Сука, расслабься, — шипит Чонгук сквозь зубы. Внутри слишком тесно, и это больно давит на член. Он щипает его за талию. Чимин морщится и обиженно смотрит на него блестящими глазами, пытаясь расслабиться, но не может — боль жжёт, словно анус вот-вот порвётся. Чонгук хмурится и резким движением выходит из него. — Не хочешь по-хорошему? Ладно, малыш… значит будет чуть по-другому. Он сходит с кровати, подбирает с пола брюки, вытягивает из пояса ремень и швыряет его на покрывало. Подходит к изголовью, ловко освобождает запястья от наручников, затем вынимает кляп. Освобождённые руки бессильно падают на простыню. Чонгук поворачивает его на живот, но Чимин глухо всхлипывает, покосившись на напряжённый, болезненно покрасневший член. Чонгук хмурится, хватает тонкий металл и вытягивает её из уретры. Из члена вырывается сперма — с силой и беспорядочно разбрызгивается по простыням, оставляя влажные пятна. — Кто позволил тебе кончать? — Чонгук шумно выдыхает, сцепляя пальцы на переносице, будто пытаясь таким образом хоть немного успокоиться. Затем он подсовывает под живот Чимина подушку, заставляя его бедра подняться. Берёт в руки ремень. В комнате раздаётся звонкий шлепок — кожа отзывается звуком по комнате. Чимин срывается на крик. Место удара тут же заливает вспышка алого, слёзы скатываются по щекам. — Пожалуйста… хватит… мне больно, — едва слышно, дрожащим голосом выдыхает Чимин. Чонгук замирает, мышцы на лице напрягаются, пальцы крепче сжимают ремень. Он задерживает взгляд на измождённом теле: узкие плечи сведены, лопатки резко вычерчены под кожей, словно острые углы крыльев, лишённых полёта. Спина тонкая и изогнутая, по ней пробегают дрожащие судороги. На бледной коже алым пятном пылает след ремня, свежий и чёткий, как разрез. Талия хрупкая, бёдра напряжены, в них застыла судорога. Влажная от пота кожа прилипает к простыне, грудная клетка вздымается рывками. В каждом изгибе, в дрожи пальцев и хриплом дыхании — вся его уязвимость, обнажённая до самого нутра. Чонгук наклоняется, касаясь губами влажной, дрожащей спины, оставляя на ней тихий поцелуй, и, не поднимая взгляда, отбрасывает ремень в сторону. Затем садится на край кровати, притягивая Чимина за локоть. Тот покачивается, ослабевшее тело неловко подаётся вперёд и прижимается к нему всем своим хрупким весом. Чонгук проводит ладонью по спине, затем обхватывает лицо парня обеими руками, мягко поднимая его подбородок. Он целует его в влажные от слёз веки, губами скользит к щеке, задерживается на скуле, и наконец добирается до губ. Поцелуй почти сразу становится глубже — язык уверенно проникает внутрь. В комнате раздаются чмокающие звуки. Чимин не отвечает на поцелуй — сил не хватает, губы ноют, а рот всё ещё побаливает после кляпа. Он лишь безвольно дышит в прикосновение. Но Чонгук будто не замечает его усталости: пальцы жёстко охватывают тонкую шею, скользят по влажной коже и замирают на пульсе, чуть сдавливая, чувствуя, как под ними учащённо бьётся жизнь.  Но Чимин больше ничего не чувствует. Всё внутри стихло, осело, как пыль после взрыва. Он смотрит в одну точку, даже не моргая, будто его здесь уже нет. Мысли путаются, цепляются друг за друга, но одна вдруг прорывается — простая и мучительно ясная: Я хочу домой. Словно ребёнок, затерявшийся в чужом, тёмном доме. По щеке медленно скатывается слеза — уже не разобрать, какая по счёту за этот час. Или за всю эту ночь. Он не шевелится, едва дышит. Только ощущает на себе чужое тепло и вес — тяжесть, которую сам впустил в своё пространство. Сам захотел. Сам… И вдруг становится страшно. Не от боли, не от жестокости. А от того, как легко собственные желания оборачиваются клеткой. Как жутко тонка грань между тем, чего ты хочешь, и тем, что может тебя сломать. Бояться стоит не других. А того, что может родиться внутри. Своих собственных желаний.