Wanna be my-

Холодное освещение общей комнате. Сопящие или плачущие люди на соседних койках. Запах крови, который, кажется, уже везде. Даже еда, которую дают охранники, и та пахнет кровью. На другой стороне кроватей мистер «я уже играл в эти игры» затирает какой-то очередной план своим полоумным дружкам. Бла-бла-бла спастись, бла-бла-бла уничтожим их. Можно подумать, что все тут собрались спасать мир, а не из-за денег, которые тоже кровавые. Бесят. Не деньги, конечно. Люди. My boy, you’re know, they're fucking lying. But I, I don't lie to you. I promise. Тело одновременно расслаблено и напряжено после очередной игры. Таблетки залетают в рот, словно это сладкие конфетки из 7/11, которые берешь, когда пришел в магазин за чем-нибудь прикольным в 3 часа ночи после тусовки. Лимонные, апельсиновые, яблочные, тутти-фрутти. Фантики уже на полу, карамель растворяется на языке и тает, оставляя сахарное послевкусие. I love strawberry. Give me some, babe. Or I can take a candy from your mouth? Всё происходит быстро и медленно одновременно. Хорошо и плохо. Обидно и похуй. Плакать и смеяться. Убивать и жертвовать собой. Толпа и одиночество. Любить и ненавидеть. Чёрное и белое. Чёрное и белое. Чёрное и белое. Фиолетовое. Babe, this world isn’t only black and white. Think about it. Танос нависает над Нам Гю, мысли путаются в комок обезумевшего сознания, где совсем не понятно, где вымысел, а где - правда. И что вообще есть правда, когда всё сейчас сосредоточено только на одном — фиолетовые волосы, разноцветные ногти, которые тоже похожи на леденцы из 7/11, обкусанные на отходосах губы, самодовольная ухмылка несказанные слова. Boy, you’re so fucking pretty, I can’t take eyes from you. Руки под футболкой двигаются вверх и вниз, сжимая ребра. Руки влажные, немного липкие. Слова вульгарные, переходящие в откровенную пошлость. Поцелуи бесконечные. В губы, в нос, в шею, в ухо, за ним, где прячется татуировка с пёсиком из какого-то дебильного мема. You will moan in my track one day, I swear. Где-то кричат. Что-то про то, что нужно разъебать этих крестов и победить на голосовании. У кого-то просто истерика. Шумно. И только здесь тихо. Оазис среди пустыни для двух наркоманов, нашедших друг друга в хуёвом состоянии и в еще более хуёвой ситуации. Глаза закрыты. If you keep looking at me with those puppy eyes, babe, i- Кажется, что тела переплетаются, кажется, что вот-вот и они станут одним целым. Это одно целое, оно поломанное, неидеальное, с шрамами от игл на сгибе локтя, с огромными зрачками и пересохшими губами. Настоящее. Ведь они не врут. Они другие. I’m with you. And I won’t leave you, you hear me? Здесь нет нежности. Но есть честность, от которой дрожат колени. Которая только между ними двумя. От неё сильнее бьётся сердце, готовое вырваться из груди. От неё пахнет потом и страстью. Грязью и кровью. Ошибками. I remember you in Pentagon. You were always so hot in these jeans, babe. Их дыхание сбивается в одну волну, горячее, пульсирующее. Кожа к коже — без стеснения. Пальцы цепляются за бёдра, оставляя следы, будто пытаются запомнить, зафиксировать этот момент в теле. Они не целуются — они вгрызаются друг в друга, как будто ждали этого слишком долго. My boy, you’re so hungry. Всё становится слишком. Кожа — слишком чувствительная. Пальцы — слишком горячие. Мысли — слишком безумные. Что если проголосовать за крест? Что если убежать отсюда вместе? Что если сейчас уйти в туалеты и вжать этого уёбка в грязную дверцу кабинки? I’ll jerk off, if you won’t fuck me, babe. Растворится в нём. Сожрать его. Выебать его. Долго-долго целовать. Когда они касается — всё плывёт. Не в смысле романтического головокружения, а будто реальность вспоминает, что она не обязана быть твёрдой. Под пальцами не кожа, а ткань времени, чуть влажная, дрожащая. Дыхание вязкое, как мёд в жару. Кажется, если вдохнуть глубже — можно утонуть. Или задохнуться. I want you to fuck my face. I know you dreamt about it, when I came to the club. Do it, babe. Их не интересует красиво. Их интересует глубоко, больно, с хрустом, криком, матами. Без перерыва. Без «можно?». Чтобы в конце было понятно, что им без друг друга никак, ведь они два наркомана, нашедшие дозу друг в друге. Это нельзя назвать любовью. Это нельзя назвать привязанностью. Зависимость? Скорее всего. Всё скользкое. Влажное. На грани омерзения. Но это возбуждает — именно потому что отвратительно, потому что неправильно. Язык проворачивается во рту, как червь. Кто-то смеётся — неясно кто. Кажется, даже не они. Но никаких других людей уже не видно. Они в этой пропасти только вдвоём. I’ll write a song about you, Nam Gyu. На долю секунды всё расфокусировано. Нам Гю видит свет в уголке комнаты. Не лампу — настоящий свет, как портал. Если сейчас умереть — было бы красиво. Грязно. Честно. Правильно. Wanna be my- Пальцы Нам Гю впиваются в бёдра Таноса, но это его собственные ноги. Он сжимает себя, расцарапывает, и с каждым движением чувствует: он под ним. Он здесь. Он рядом. Он жив. Точно. Не может быть иначе. Изо рта Таноса капает капля крови на форменную футболку Нам Гю. И ещё одна. И ещё одна. И ещё одна. Но на футболке ничего не видно. Глаза Таноса больше не выражают ничего. Пустые. Как стекляшки. Как у кукол. Изо рта уже льётся кровь, а не просто капает. А в шее…в шее торчит вилка. Металл холодный, а кровь по нему течёт ещё горячая. Нет, нет. Этого не может быть. Он трахает пустоту. С размаху, с яростью. По лицу течёт пот — или слёзы — уже неважно. Под руками — не кожа, а воздух, но мозг упорно рисует его, тёплого, живого, чуть дрожащего. Он шепчет имя, целует в губы, которые давно не отвечают. Язык скользит по зубам, которых нет. Сердце стучит бешено. Как кулак по двери, которую уже никто не откроет. Никто не откроет. Никого нет за дверью. И сердце уже не бьётся.