Безопасная зона

Питер не помнил, когда это началось. Возможно, прошли недели с тех пор, как Тони чуть не погиб после щелчка. Или даже месяцы. Не было чего-то существенного, краеугольного в том, как привычные роли стали трещать по швам. Просто в один момент изменилось всё. Как будто кто-то добавил громкости в ту хрупкую, сбившуюся с ритма жизнь, и привычные звуки, вроде шуток, смеха и словесных дуэлей, стали звучать иначе. Вдумчивые, сосредоточенные взгляды, полные неозвученных мыслей, стали преследовать Питера в механическом гуле мастерской. Тони смотрел на него так, словно боялся, что он снова рассыпется у него на глазах. Словно каталогизировал каждую несущественную деталь, перенося в папку «важное». И первое время от этих взглядов было противоречивое, робкое волнение. Тони не задавал вопросов, которые могли бы выдать тревогу, но в каждом его молчании было что-то слишком внимательное. Деликатная осторожность, приперчённая хулиганскими огоньками. И при этом его взгляд был слишком точным для простого интереса и слишком пристальным для сухого надзора. Взгляд задерживался на пальцах Питера, когда он нервно теребил ткань, на его губах, когда тот пытался отшутиться, на плечах, когда они опускались чуть ниже обычного. Иногда Тони резко отводил взгляд: почти с механической точностью, словно ловил себя на мысли, что мог выдать нечто лишнее. Он будто сверялся с внутренним чертежом, наброском плана действий, о которых, при всём желании, Питер был ни сном ни духом. А затем Тони снова возвращался к наблюдению в стиле жду-чего-ещё-выкинет-паукообразный, щуря взгляд и сверкая задорными огоньками, словно не было этих секунд помешательства. И Питер чувствовал это странное, неясное давление. Не понимал, но чувствовал. Как будто в каждом взгляде Тони было что-то большее, чем забота. Что-то, что нельзя было произнести вслух. Что-то, что не должно было быть замечено и разгадано, и плевать, что барьеры продолжали истончаться, как озоновый слой над пресловутой термальной бочкой, что мы гордо зовём домом. Потом появились прикосновения. Вернее, не так. Они были всегда: небрежное похлопывание по спине, взъерошивание волос, лёгкие толчки локтем. Но спустя время чужие руки стали задерживаться чуточку дольше, словно Тони не хотел прекращать его касаться. Он крепче сжимал ладонь на плече Питера, с энтузиазмом рассказывая про квантовый мир. Неосознанно опускал руку на поясницу, уступая дорогу. Мягче скользил ладонью в отросших кудрях, не придавая этому значения. Позволял себе рассеянную ласку по запястью, когда они передавали что-то из рук в руки. Сотни, тысячи ничего не значащих маленьких контактов… Прикосновения стали не просто привычными, они стали естественными. Знаете, как если бы Питер и Тони всегда были близки. Но они ведь не были… Не так. Дистанция за работой исчезала постепенно, сама собой. Тони больше не стоял на привычном расстоянии, показывая ему прототип нового Mark. Каждый раз они стояли бок о бок — касаясь плечами, чувствуя тепло друг друга и улавливая тихий шум ровного дыхания. Питеру больше не было нужды сидеть в другом конце мастерской, потому что Тони выделил для него стул за верстаком. Не было нужды перекрикивать гитарные рифы, потому что каждый раз, когда он начинал говорить, Тони тут же переводил на него взгляд, готовясь слушать. Питер замечал эти перемены. Тони начал временами задерживаться в мастерской, игнорируя нагоняи от Пятницы. Стал чаще ночевать на своём этаже в Башне, ссылаясь на одобрение Пеппер. Вошло в привычку, что он теперь делал сразу два кофе, хотя сам без конца ворчал, что «не будет баловать арахнида с гиперактивностью». И он… Он начал по-настоящему его слушать — с той самой заинтересованностью, что заставляла Питера чувствовать себя важным. Тони стал оставлять для него всякие мелочи. Пачка любимых фисташек, случайно оказавшаяся в ящике с инструментами. Заряженный планшет, который Питер без конца высаживал, пока развлекался с Дубиной. Стикер на мониторе «Сначала ланч, потом — веселье». Пачка детских пластырей с Человеком-пауком, которые он считал остроумными. Его любимая майка с надписью «Гений точно где-то здесь», которую как-то похвалил Питер. И каждый раз, когда он находил новый сувенир, то чувствовал, как внутри всё сжималось от нежности, которую некуда было деть. А ещё были вечера. Перерывы на отдых после долгих часов в мастерской, когда Питер решался переночевать в пентхаусе Тони. Тот включал что-то из старой классики, вроде «Назад в будущее», «Индианы Джонса», а иногда даже «Космическую одиссею», если из вредности (или заботы?) хотел, чтобы Питер уснул под саундтрек. Питер приносил попкорн, который Тони называл «пищевым пенопластом», но всё равно ел, иногда по-ребячески бросаясь им в экран, выражая своё категорическое несогласие с сюжетом. Обычно его акты эмоциональных метаний случались с завидной регулярностью. Питер быстро привык, подмечая, что, если бы жизнь сложилась иначе, то Тони был бы самым невыносимым кинокритиком всех времён и народов. И каждый раз, когда Питер придвигался ближе, чтобы взять кусок пиццы, дотянуться до пульта или быть ближе к Тони, неосознанно ища контакта, кожаный диван начинал скрипеть, выдавая его с потрохами. — Господи, опять? — нахмурился Питер, поправляя подушку, когда диван в очередной раз издал отвратно-драматичный стон. — Я даже не сел толком, а он уже орёт, как будто я с разбега в него влетел. Ты точно уверен, что ему здесь место? Тони хмыкнул, не отрывая взгляд от экрана. Его голос прозвучал в знакомом бархатном полутоне, в котором крылась усмешка: — Ты про диван, малыш? Дай старику поблажку, — его рука любовно похлопала по обивке. — Он был здесь до тебя, и вполне заслужил право скрипеть с осуждением, — Тони перевёл на Питера ленивый взгляд, полный теплоты и ласки. — Особенно, когда кто-то притворяется, что тянется за пиццей, а на самом деле пересекает демилитаризованную зону. — Я просто хотел кусок с анчоусами, — натянуто спокойно буркнул Питер. — Анчоусы — это отвлекающий манёвр. Меня так просто не проведешь, — отозвался Тони, вытирая руку салфеткой и сдвигаясь чуть в сторону, давая место Питеру у коробки с пиццей. Тот, разумеется, её проигнорировал. — И потом, если ты правда любишь анчоусы, я всё-таки должен пересмотреть твою биографию. Возможно, ты тайный злодей. Питер покачал головой, но уголки его губ дрогнули, выдавая попытку не рассмеяться. Он придвинулся чуть ближе, складывая руки на груди и упираясь взглядом в экран. — Слушай, — со зловредной улыбкой протянул Тони, — Кэп как-то говорил, что на Базе завёлся ещё один мутант, питающийся исключительно маринованными сардинами. Ты с ним, случаем, не родственник? — Ты просто не умеешь ценить изысканность, — фыркнул Питер, старательно отводя глаза от Тони. Когда тот начинал свою презентацию юмористических бриллиантов, то выглядел просто... неподражаемо. Сложно было не заметить. Первое время это смущало Питера. Но только первое время. — Кстати, если ты собираешься зависнуть тут до финальных титров, — Тони положил руку себе на бедро, делая вид, что просто оценивает свободное пространство, — можешь устроиться здесь. У меня нет возражений. Плед тоже в доступе. Комплимент от дивана. — Издеваешься? — скептично протянул Питер. Тони закатил глаза. — Это пакет «расширенного комфорта». Он включает в себя массаж головы и отсутствие неловких разговоров. Я обучен. Даже есть сертификат. Питер вздохнул и сделал вид, что просто устал. Слегка ссутулился, потянулся, стащил с подлокотника плед, и, будто между делом, улёгся головой на колени Тони. Тони не сказал ни слова. Только мягко провёл пальцами по его волосам, а затем подтянул плед на плечах Питера. И это... это чувствовалось именно так. Тепло. Безопасно. Тихо. С каждым движением пальцев — от виска к затылку, от макушки к шее — внутри Питера что-то медленно разворачивалось, сметая прежние условности. Пальцы двигались с той самой точностью, с которой Тони собирал свои костюмы: не торопливо, но уверенно. Иногда — чуть сильнее, словно он проверял, всё ли в порядке. Иногда — почти невесомо, будто боялся потревожить. Постепенно эта новая близость вошла в привычку, потому что киновечера повторялись слишком часто. Каждый раз Питер чувствовал физический трепет. Он возникал неспеша, словно внутренний ток, пробегающий по коже, когда пальцы Тони касались его волос. Питер не вздрагивал, не отступал, покорно подставляясь к чужим касаниям. В теле будто включался другой режим: дыхание становилось неглубоким, едва слышным, плечи — напряжёнными, будто он боялся спугнуть момент. Нужда рождалась в груди — там, где сердце сбивалось с ритма. Дрожь расходилась по ключицам, по шее, по позвоночнику, будто тело пыталось запомнить каждое движение, каждую ласковую спираль знакомых пальцев. Иногда Питер прижимался чуть ближе, неосознанно искал точку, где прикосновение ощущалось сильнее. И каждый раз — внутри что-то сжималось от страха, что это было слишком хорошо. Они не говорили об этом. Но когда Тони останавливался даже на секунду, в теле Питера что-то замирало, словно он лишался своего якоря. И только когда пальцы возвращались вновь, он чувствовал оглушающий покой. Тони нарочно делал вид, что любит этот диван. Питер знал это. И всё же, несмотря на раздражающий скрип, они продолжали смотреть фильмы именно там. Это стало чем-то вроде их нейтральной зоны. Где они начинали киносеанс порознь, но наутро просыпались в переплетении ног. Сон Питера был до ужаса чутким. Он всегда первым открывал глаза. Не сразу понимал, где заканчивался он и начинался Тони — только чувствовал тепло, тяжесть руки на своей талии и тихое, ровное дыхание у шеи. Тони спал, утыкаясь в него носом, с одной рукой под Питером, а второй — поверх него, словно даже во сне не хотел отпускать. И каждый раз Питер смотрел на него и улыбался, чувствуя тишину и спокойствие. А потом ускользал из этих объятий, пока Тони продолжал спать, и всё возвращалось на круги своя, без никому ненужного смущения. Границы… зыбкий, эфемерный рудимент прошлого. Нелепый маятник, плывущий из крайности в крайность. Понимал ли Тони, что делает? Питеру казалось, что поначалу тот даже пытался одёргивать себя, отшучиваясь паучьим магнитным полем, которое притягивало всякие неприятности и… самого Тони. Но затем он… он вроде как просто сдался. Уступил своим слабостям, делая вид, что это просто специфическое проявление дружелюбия. А затем появились эти… жесты. Питер поморщил нос от крепкого кофе — Тони, не отрывая взгляд от планшета, подвинул сахарницу. Питер покачал головой от усталости — Тони уже выключил последний свет в мастерской. Питер едва не заехал бедром о край верстака — Тони уже прикрыл острый угол ладонью. Сказал бы ему кто, что эти трепетные надломы в привычных наставник-ученик отношениях перечеркнут все его установки, он бы не поверил. Ни за что не купился бы, потому что Питер… Он ведь не мог любить Тони, верно? Потому что возвышенная, трепетная мысль любить Тони Старка не могла принадлежать жалкому Питеру Паркеру. Потому что любить его было бы слишком больно, зная, что он с Пеппер. Уважать — да. Боготворить — безусловно. Но любить его он был не достоин. Но это произошло. Просто случилось. Укоренилось в нём, без сомнений и страха. И для Питера это стало одновременно спасением и пыткой. Он научился жить с этим чувством, старательно прячась за привычной лёгкостью. Превращая любовь в нечто безопасное — в преданность, уважение и заботу. Она проникала в него постепенно. Лелеяла надежду внутри. Она заполняла паузы в разговорах, окрашивала взгляды, укладывалась в прикосновения, которые Питер желал и малодушно опасался. Стало привычным быть рядом, делить одно пространство на двоих. Он привык к Тони, к его присутствию, к тому, как его голос мог заглушить любое сомнение. Он привык к ощущениям, которые никогда не должны были быть чем-то большим, но стали. Так могло бы продолжаться бесконечно, но всё рано или поздно заканчивается. Это произошло через неделю после его восемнадцатилетия. Лето выдалось знойным. Такая жара случалась раз в десятилетие. Об этом без конца трещали расфуфыренные ведущие в ежедневных метеоновостях. Беспощадное солнце нагревало бетонный мегаполис, заставляя людей прятаться по домам. Улицы дрожали в мареве, как старая киноплёнка. Жёлтые такси, словно высушенные лимоны, замирали в пробках с перегретыми двигателями. Но в тот вечер, семнадцатого августа, неожиданно для всех, пошёл дождь. Он пах пылью и нагретым асфальтом, стекая мутными потоками по карнизам зданий. Тяжёлые капли плюхали по костюму Человека-паука, разлетаясь неоформленными кляксами. Веб-шутеры привычно обхватывали руки, внушая чувство безопасности. Питер висел вниз головой, прикрепив паутину к выступу крыши над входом в здание. Грабители в несуразной маскировке работали быстро, опустошая полупустой банкомат. Один заталкивал деньги в рюкзак, пока другой без конца крутил головой, проверяя, нет ли рядом полиции. Казалось бы, куда ни глянь — ни души. Но никому из них не пришла в голову мысль поднять взгляд вверх. — Вы, ребята, всегда такие невнимательные? — Питер беззаботно раскачивался на паутине, по-прежнему свисая головой вниз. Судорожные движения грабителей тут же прекратились, и стопка денег упала в небольшую лужу, пропитываясь мутной дождевой водой. Оба синхронно обернулись, вскидывая головы. Из прорезей в балаклавах на Питера уставились две пары испуганных глаз. Стоило им увидеть Человека-паука, как банкомат тут же был забыт. Один из грабителей мгновенно потянулся за складным ножом, пока второй нервно застёгивал хлюпкий замок на старом дырявом рюкзаке. Питер, лениво выстрелив паутиной, вырвал нож из подрагивающих рук преступника прежде, чем тот успел сделать шаг. — Не лучший день для грабежа, ребята, — сказал Питер, приземляясь напротив них. — Верните, что взяли, и мы замнём этот инцидент. Если хорошо будете себя вести, даже обойдёмся без копов. Но это, — он наступил ногой на нож, что лежал рядом с ним, — останется у меня. Обычно такие стычки заканчивались быстро. Пару пинков, профилактическая беседа, принудительное изъятие оружия — и вот он уже мчался домой, вдохновлённый собственным подвигом. Если того требовала ситуация, то Питер просил Карен вызвать кого-нибудь из полиции. Но чаще всего эти трусливые действа заканчивались поднятыми руками и полной капитуляцией. Возможно, и в этот раз сценарий был бы тем же, если бы цепкий взгляд не скользнул по экрану телевизора на соседней витрине. Громкие звуки новостной сенсации не способны были пробиться через толстое стекло. Но текстовая строка заставила его замереть.

«Тони Старк и Пеппер Поттс официально подают на развод!»

Мир сузился до мерцающего текста, капель дождя и сильного толчка в груди, который невозможно было игнорировать. Дыхание сбилось. Внутри отчаянно заклокотало сердце, отзываясь шальным пульсом где-то в глотке. Развод… Они разводятся?.. Из-за того, что было на его дне рождения?.. Но как же?.. Он не заметил, как потерял бдительность. Пуля второго грабителя с хлюпающим звуком врезалась в плечо и вышла с другой стороны. Кровь хлынула багровым потоком. Боль вспыхнула, как ожог от кипящего масла, — острая, въедливая, бескомпромиссная. Питер отшатнулся, схватившись за простреленное плечо. Воздух вырвался из лёгких с глухим рывком. На краткий миг всё поплыло: надпись на экране, силуэты грабителей, мерцающий свет ночных фонарей. Из-за него? Это всё из-за Питера? Нет, это абсурд. Грабитель, выстреливший в него, опешил и трусливо отступил на шаг, не ожидая, что Питер удержится на ногах. Второй, нервно дёрнув подельника за плечо, пытался утащить того прочь. Спустя секунду Питер поднял взгляд. На его лице, покрытом маской, не было ни боли, ни ярости. Лишь решимость, граничащая с бешенством. — Плохой ход, — прохрипел он, расправляя плечи. Рана нещадно ныла, и Карен причитала о необходимости обработать место выстрела. Дождь не прекращался. — Очень плохой. Одним рывком он метнулся к ближайшему грабителю, ударив в солнечное сплетение так, что тот осел на мокрый асфальт с рваным хрипом и вырубился. Второй даже не успел поднять руки: паутина с хлёстким звуком ударила в грудь, вторая — в ноги, и тело грабителя рухнуло на землю, словно кокон. Питер выдохнул, запинаясь о собственные ноги. Сквозь дыру в костюме лилась тёплая кровь. Голова кружилась. Он снова прижал ладонь к ране, пока Карен, тихо откликнувшись, не вызвала ближайший патруль, давая знать, что можно уходить. Но почему?.. Пальцы неумолимо тряслись. То ли от боли, то ли от заголовка новостей. — Питер, я должна сообщить мистеру Старку о твоём ранении. Это прописано в моих протоколах, — сказала Карен. — Нет нужды, — он сделал шаг в сторону и выпустил паутину здоровой рукой, чтобы взобраться на здание. Вдали послышались сирены. — Я сам пойду в Башню, не хочу, чтобы Мэй беспокоилась. Он слишком долго избегал Тони. Сколько уже прошло? Неделя шла за месяц. — Мистера Старка сейчас нет в городе. Полчаса назад он приземлился в аэропорту Вашингтона. Ветер обдувал лицо, но Питер не чувствовал из-за маски его хлёстких ударов. Дождь продолжал идти, выжимая последние остатки сил. Питер снова выпустил паутину в бетонную стену, подтянулся одной рукой, сдерживая внутри хриплый стон. Левая рука повисла мертвой тяжестью, пульсируя тупой, давящей болью. Тони был в Вашингтоне, и Питер не знал об этом. Обычно он бывал в Башне каждый день. Заходил после встреч с Недом и ЭмДжей, после ланчей с Мэй и Хэппи, после бессмысленных попыток сосредоточиться на подготовке к Колумбийскому. Школа осталась позади, будущее вызревало на глазах, и Питер имел полное право карабкаться в излюбленную мастерскую, где его всегда встречали парой подколок и лукавой белозубой улыбкой. Но всё меняется, и их ежедневные посиделки не стали исключением. Они больше не говорили после вечеринки. День сменялся днём. Питер не отвечал на его сообщения, не поднимал трубку, не появлялся в мастерской. Прятался в квартире Хэппи, как в убежище. Сидел, уткнувшись в ноутбук, делая вид, что занят. Иногда просто лежал, глядя в потолок, прокручивая в голове тот момент, когда всё пошло под откос. Питер чувствовал себя виноватым. И каждый раз, когда он думал о Тони, внутри поднималась волна тревоги, стыда и чего-то ещё, неподдающегося описанию. — Ладно. Сообщи ему. Но слегка сгладь углы, хорошо? Просто… скажи, что я получил ранение. Что ситуация под контролем. Только… — он замер на секунду, прикрывая глаза, — только не делай из этого трагедию, умоляю. Скажи, что я в порядке. Подумаешь, пуля. Не впервой. Хотя нет, лучше скажи, что это просто легкая царапина. Ему нет нужды беспокоиться. Я просто переночую в Башне, а завтра уйду. — Тебе больно, — её голос прозвучал мягче, чем обычно. — И ты теряешь слишком много крови. Тебе нужна помощь. — Знаю. Но это ничего. Я справлюсь. Дубина подсобит. Он подтянулся ещё выше, оставив позади чей-то балкон с мокрыми садовыми креслами, и забрался на карниз. Отсюда уже была видна тёмная Башня Мстителей, вырисовывающаяся на фоне затянутого тучами неба. — И ещё кое-что, — пробормотал он, забравшись на крышу. Его ноги дрожали, пока он разгонялся для прыжка на другое здание. — Оповести Мэй о моих планах, а затем отключи голосовую связь. Пожалуйста. Карен замолчала на мгновение. — Подтверждаю отключение связи. Питер выдохнул, и шум в ушах затих. В мире остались только он, хлёсткий ветер и мелькающая впереди Башня. Его скорость оставляла желать лучшего, но главным сейчас было добраться. Башня Мстителей росла, как гигантская цитадель из стекла и стали. Дождь сдался, и над Манхэттеном, виднеющимся внизу, повисла влажная тишина. Питер приземлился на балкон технического уровня и, шатаясь, вломился внутрь через аварийный шлюз. Тони спроектировал его сам — эдакая парковка для всех, кто способен перемещаться не только горизонтально. Сканеры распознали его моментально, разрешая доступ. Он едва держался на ногах. — Здравствуй, Питер, — тут же отозвалась Пятница, когда он устало стянул маску. — Мои датчики распознают ухудшение твоего физического состояния на сорок два процента. Температура повышена. Пульс сто двенадцать ударов в минуту. Дыхание учащённое. Объём кровопотери средней степени тяжести. Настоятельно рекомендую вызвать дежурного врача. Он проигнорировал её и устремился на лифте вверх, оказавшись на этаже, который был во владении Тони. Пентхаус, где он знал каждый угол. Одна из гостевых комнат принадлежала Питеру. Кругом была тишина. Ни следа чужого присутствия, только беспорядочно оставленные планшеты и наполовину допитая чашка кофе на барной стойке. Питер тяжело опустился на диван, укладывая голову на спинку. Он ненавидел этого кожаного монстра всеми фибрами души, но, несмотря на все его минусы, сейчас диван идеально подходил для того, чтобы развалиться на нём, истекая кровью. Не хотелось ничего заляпать. — Пятница, ты можешь… — левая рука гудела тупым, настойчивым звоном, словно кто-то загнал иголки под кожу, протыкая нерв за нервом. Запястье дрожало, пальцы с трудом сгибались. — Мне нужен Дубина. Он коснулся паука на груди и стянул с себя верхнюю часть костюма, оставшись выше пояса в крови, дождевой воде и паутине. Звук приближающегося робота был на удивление мягким. Когда он подкатился к Питеру и увидел кровь на его руке, его движения замедлились. Прожектор мигнул дважды, и его клюв, в котором были аптечка и металлический лоток, понуро опустился вниз. Он издал сдавленный звук, словно был опечален раной Питера. Словно Дубине было жаль, что он испытывал боль. — Привет, малыш, — Питер нашёл силы на улыбку, замечая внимательный взгляд робота. — Спасибо. Он, оттолкнувшись от спинки дивана, забрал антисептик из его щупа и зубами сорвал упаковку шовного геля. Рассеянно выплюнул кусочек этикетки на пол. Дубина тут же склонился, чтобы поднять его и выбросить в лоток. Укор вины не заставил себя ждать. — Прости, приятель. — Питер, рана имеет входное и выходное отверстие, — снова послышался механический голос Пятницы. — С вероятностью девяносто пять процентов ты не сможешь самостоятельно… — Да понял я, понял, — прошипел он сквозь сжатые зубы. Он склонился вперёд, опираясь о подлокотник, и небрежно вылил антисептик на рану. Тут же в зубах стиснул губу, чтобы не застонать от всплеска ледяного жжения, распространившегося под кожей. Переждал с минуту. Затем засунул тюбик шовного геля на пару дюймов в рану и выдавил часть прямо во входное отверстие, давая ему около минуты, чтобы уплотниться. Питер знал, что делает: у него было достаточно патрулей, чтобы выучить все тонкости самолечения от и до. По правде говоря, можно было бы обойтись и без этого, но тогда регенерация затянулась бы на несколько дней, а это совсем не входило в его планы. Всё шло как в тумане. Пульс стучал в висках. Почувствовав, что рана спереди затянулась, он положил тюбик шовного геля на поднос и медленно обернулся к роботу. — Дубина… — устало выдохнул Питер, стерев ладонью выступивший пот со лба. Обнажённая спина дрожала от напряжения. — Сможешь обработать выходное отверстие? Я… я не дотянусь. Робот тут же кивнул и со щелчком расправил манипуляторы. Питер почувствовал, как податливые щупы Дубины коснулись кожи над лопаткой. Антисептик заставил его зашипеть и сморгнуть выступившие слёзы. Когда в ход пошёл термошов, по спине пронеслось тепло, будто кто-то заботливо подул на рану. Но от всплеска боли это всё равно его не избавило. Питер сжал край дивана до побелевших костяшек, не издавая ни звука. Сглотнул вязкий ком, медленно расслабляясь. Спина чуть дёрнулась, когда он почувствовал, как щупы робота начали аккуратно стирать излишки геля. Дубина двигался с осторожностью, будто боялся сделать больнее. Питеру чертовски нравился этот робот, пусть Тони и не прекращал без конца его чихвостить. Он устало выдохнул и лёг на здоровое плечо, позволяя себе ненадолго утонуть в кожаной обивке. Диван снова противно скрипнул. Питер раздражённо прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее. — Всё ещё скрипишь, гадёныш, — пробормотал он, обхватывая себя здоровой рукой. Его начало колотить. — Завтра же тебя выброшу. Тони даже не заметит… Конечно же, заметит. Дубина отозвался мягким «пиип», и Питеру не было нужно открывать глаза: тот согласно кивнул, готовый помочь. Через секунду на его плечи опустился мягкий плед. Сердце билось с задержкой, мозг всё ещё возвращался к новостной строке. Развод. Официально. Он свободен. Он… Питер закрыл глаза. Сон был избавлением. — Так! Нет! Слушайте! Все слушайте, друзья мои! Я придумал, что пожелать Человеку-пауку! Питер не смог сдержать улыбки при взгляде на Тора. Его голос гремел над толпой в шикарной гостиной Башни Мстителей. Он, возвышаясь над всеми собравшимися, с выражением торжественной серьёзности поднял кружку с медовухой и громко произнёс: — Сыны и дочери Мидгарда! Слушайте глас Тора, сына Одина, короля Асгарда, повелителя грома и владельца самой роскошной шевелюры девяти миров! — он подмигнул кому-то в толпе. Раздался подбадривающий свист. Баки, стоящий справа от Питера, весело фыркнул, но тут же приосанился, когда Тор с величавым видом поднял руку: — В этот день, что отмечен песнями норн, сладкоречивыми тостами и неприличным количеством острого соуса, — продолжил тот, вращая рукой так, будто обращался к тысячной толпе, при этом расплёскивая свой напиток куда ни попадя, — я возношу пожелание нашему отважному союзнику и доброму другу — Питеру Паркеру! Он выдержал театральную паузу. Все на мгновение замерли в ожидании. — Пусть он отыщет свою любовь! Не простую прихоть сердца, не мимолётную симпатию, но истинное пламя, что горит в груди, словно вечный огонь Хельхейма — страстное, упрямое и светлое, как зарождающийся день! Пусть его избранница или избранник будет достойной душой, готовой идти рядом с ним в битвах и песнях, мире и войне, здоровье и недуге! Пусть это будет тот, кто удержит его сердце так же крепко, как наш верный друг Питер Паркер держит свои паутины! За любовь! Смех, свист и аплодисменты раздались в зале, перекрывая последние слова Тора. Почти каждый присутствующий на этом празднике жизни счёл необходимым потрепать Питера за плечо. Он, стоя у дивана, с улыбкой склонил голову, пытаясь спрятать румянец, но всё-таки не удержался и бросил короткий взгляд в сторону барной стойки. Сердце перевернулось в груди. Тони стоял у бара рядом с Пеппер. В одной руке был бокал с виски, в другой — пульт для громкости музыки, с которым он возился исключительно ради занятости рук. Тони слышал всё, что сказал Тор, но не смеялся, в отличие от остальных. Даже Пеппер не удержалась от улыбки. Но он и его взгляд… Его взгляд был… Осторожный, тёплый, тоскливый и задержавшийся на Питере дольше, чем следовало бы. Питер тут же отвёл глаза, нервно сглатывая. Как будто кто-то подтянул паутину внутри него, одёргивая от ненужных мыслей. Хотелось верить, что ему не показалось, что Тони тоже хотел смотреть на него, что он тоже искал его в толпе ради мимолётной встречи глазами. Но рядом мелькала Пеппер, и это возвращало его на землю. Башня была наполнена мягким светом. Гирлянды вдоль перил и мебели переливались золотыми отблесками. Забавные пауки из шариков, которые, вероятно, были идеей Нат или Шури, заполонили каждый уголок лаундж-зоны. Один из них, с гигантскими глазами из пенопласта, медленно крутился от потока воздуха, напоминая рукомах. На большом столе стояла целая гора из коробок с пиццами. Там же была гигантская гора сладостей, посыпанная паутиной из сахара. В нескольких футах в стороне раскинулся огромный фуршет, продуманный, как операция по спасению мира. Всё пространство длинного стола было заставлено блюдами, украшенными с завидным чувством стиля (читай, при участии Тони и дюжины неугомонных дронов). Маленькие слоёные тарталетки с козьим сыром и карамелизированной грушей соседствовали с мини-бургерами. На прозрачных подносах лежали брускетты с прошутто и инжиром, устрицы в лимонной пене, крем-суп в рюмках с микрогреном и трюфельное масло, щедро раставленное тут и там. Всё выглядело слишком фешенебельно, чтобы осмелиться это попробовать. И, вероятнее всего, Питер бы лишь опасливо поглядывал на этот деликатесный арт-объект, если бы не Дракс, который громко хрустел третьей креветкой темпура, приговаривая: — Эти морские твари — достойные соперники! Их броня великолепна. Рядом крутился Дубина, на механической шее которого виднелся галстук-бабочка. Он раздавал салфетки, подъезжая к каждому с мягким звуком и вывеской: «Чистые руки — чистая совесть!». У электрического камина Баки и Клинт ожесточённо спорили о достоинствах классических фильмов нулевых. Нат, сидя рядом с Брюсом, без конца улыбалась, скручивая украшения из салфеток в изящные розы. Стив с Сэмом устроили импровизированный уголок оружейных дискуссий, и к ним присоединился Вижн. Рядом крутилась Ванда. Тор вызвал Квилла на состязание по «Асгардскому боевому балету», уверяя, что каждый воин должен быть гибким, как скальдфлир — пластичный зверь с телом из живой ткани и света. Судьями были Бартон, Небула и Дэдпул. Квилл, приняв вызов со слегка захмелевшей ухмылкой, тут же встал в шпагат на ковре, широко разводя руки для аплодисментов. Гости взревели от восторга. Тор попытался повторить, но он здорово захмелел, и потому грузно свалился рядом с диваном, чертыхаясь себе под нос. Неда с ЭмДжей не было. Джонс улетела на литературный семинар, а Нед — с родителями в Сеул. Каждый прислал Питеру глупое видео-поздравление, снятое в аэропорту, из которого у них были рейсы в один день. ЭмДжей пыталась читать поэму о взрослении с сухим выражением лица, а Нед крутился в плаще Человека-паука, делая героические позы. Питер пересматривал это уже трижды и продолжал улыбаться. Мэй с Хэппи тоже не пришли. Питер провёл в их кругу уютный вечер накануне: с тортом производства «МэйПаркер» и теплыми наставлениями от Хэппи. И всё было именно так, как он хотел. Другого не было нужно. В центре этого хрупкого, смешного, яркого хаоса стоял Питер. Слишком взрослый, чтобы быть подростком, и всё ещё слишком юный, чтобы не дрожать от взгляда одного-единственного человека. Или дело было не в юности? Может, дело было в том, как болезненно скручивались внутренности, стоило ему вновь бросить вороватый взгляд на Тони, который всё это организовал? Он не знал. Но от благодарности к нему разрывалось сердце. Питер пытался не смотреть. Пытался сосредоточиться на разговоре с Нат, на нелепых шуточках Ракеты, даже на том, как Сэм яростно доказывал Баки, что «Матрица никогда не устареет». Но каждый раз взгляд, словно привязанный, скользил в ту сторону. Тони не делал ничего особенного. Он просто стоял, неотразимый, усмехающийся, в очках за сотни миллионов долларов, облачённый в идеально подогнанный костюм тройку. Небрежно бросался остроумными шпильками в каждого, кто достаточно выпил, чтобы посостязаться с ним за титул «мастера кривой интонации». Улыбался кому-то. Слушал Пеппер. Щекотал Морган. Смотрел, как Дракс ставит себе на лоб рулон бумажных полотенец и называет её шлемом победителя. Но иногда… слишком редко, чтобы это что-то значило, он тоже смотрел на Питера. Молча. С нежностью. С неугасающей тоской. Чуть дольше, чем полагалось. Как будто ловил какую-то мысль, застывшую между строк. И каждый раз Питер чувствовал, как внутри поднималось что-то тёплое и нелепое, будто воздушный шар в солнечном мареве. Живот сжимался. Дыхание сходило с ритма. Сердце сбивалось на два лишних удара. Иногда Питер смеялся. Несколько раз точно. Медленно потягивал пиво, которое Баки перелил в пластиковый стаканчик и аккуратно передал ему, чтобы никто не видел. Отвечал кому-то, избавляясь от рассеянности. Делал вид, что ест. Он даже чокнулся с Тором, когда тот провозгласил тост за «смелость в признаниях перед лицом истинной любви». Но всё это было как фантом. Нелепый трафарет. Маска. Через полчаса он понял, что ему нужно было передохнуть. Что если он ещё хоть раз встретится с этим взглядом, то не выдержит. Скажет что-нибудь противоречивое. Выдернет его следом за собой и утащит в мастерскую, чтобы там закончить этот вечер. Или просто… Он отодвинул тарелку и хлопнул себя по коленям, вставая с дивана. Уловил момент, когда внимание всех было приковано к дуэту Квилла и Тора, пытавшихся исполнить «брачную балладу скальдфлира» — эти двое неплохо спелись. И тихо, почти незаметно, двинулся к выходу, чтобы спрятаться в мастерской хотя бы на пару минут. Мимо дивана. Мимо Дубины. Мимо Нат и остальных Мстителей. Мимо Тони. На полпути к двери он снова бросил взгляд через плечо. Знал, что не стоит этого делать, но не удержался. И в этот раз — на его беду или счастье — их глаза снова встретились. На секунду. На один-единственный миг. Питера снова ударило током, и он вздрогнул. Всё стало слишком громким: музыка, смех, кровь в висках. А затем он шагнул прочь, вываливаясь в коридор нелепой кучей дрожащих конечностей. Путь до мастерской прошёл, как в тумане. Чувства метались между собой, не давая ясно мыслить. Сердце колотилось как ненормальное. Голова была забита Тони. Его коротким поздравлением в самом начале вечера, вежливой улыбкой, которой он обычно одаривал Питера только при посторонних, билетами для него, ЭмДжей и Неда в Вегас, где они собирались встретиться на Рождество. И так отчаянно хотелось, чтобы все другие исчезли. Чтобы были только они вдвоём, в звоне механического эха, закопавшиеся в работу, разделяющие холодную пиццу на просиженной кушетке, обсуждающие тысячи и тысячи тем, которые возникали сами собой, словно не было ни лет, разделяющих их, ни других причин, чтобы держать хрупкую дистанцию. Ему бы этого хватило. Ему бы хватило Тони. Правда. Питер остановился у верстака, спиной к двери. Пальцы медленно скользили по знакомым панелям, перебирая спайки проводов и недоделанные коммуникаторы. Отвлечься это слабо помогало. — Пятница, у нас беглец, — раздалось насмешливое у двери, и Питер замер. — Блокируй все форточки. Один особенно ценный экземпляр решил удрать. Он пошёл за ним. Отправился следом. Сердце перевернулось в груди. Но зачем? Почему не остался с Пеппер? — Я не беглец, — отозвался Питер, не решаясь повернуть голову. Его окатило дрожью от одного присутствия Тони рядом. — Я просто хотел передохнуть. — Отступление на полусогнутых, вороватые взгляды. Совсем не подозрительно, — хмыкнул Тони, заходя вглубь мастерской. Его размеренные шаги были едва различимы. — Устал от внимания? Питер усмехнулся, чувствуя, как в ушах заходится пульс. — Здесь… спокойно. Захотелось тишины. — Скотт собирался устроить реконструкцию римской свадьбы. И уже подыскивал тебе идеальную партию, — Тони остановился в шаге от его спины. — Но что-то мне подсказывает, что пожелание Тора вдохновило всех, кроме тебя. Воздух между ними натянулся мягкими нитями. Было так спокойно, что Питер позволил себе пару секунд просто наслаждаться этим мгновением. Затем он коротко хмыкнул, не оборачиваясь. Его пальцы бесцельно постукивали по столу. — Надеюсь, они не нашли лавровый венок. Тёплое дыхание Тони огладило волосы на затылке. Неумолимо хотелось, чтобы он подошёл ближе, просто сократил расстояние, давая Питеру почувствовать спиной тепло его груди. — Он уже на Шури. Питер коротко засмеялся, роняя взгляд на свои ботинки. — Уверен, она в восторге. — У принцессы прекрасное чувство юмора, — голос Тони звучал легко, почти беспечно, но за этим мягким тоном крылась какая-то глубина. Просто подойди. Будь ближе. — Здесь и правда тише, — добавил Тони, — хотя я мог бы прибавить немного жужжания стабилизатора энергетических панелей, если скучно. Или включить архив со звуками космического сражения. Для контраста. — Нет, — Питер покачал головой, и, наконец, медленно обернулся. Тони стоял, прислонившись к стойке: руки были в карманах, глаза мягкие, не колючие. Очков не было. — Здесь… хорошо. Просто хорошо. Знаешь, почти как дома. Тони склонил голову, смотря на Питера: — Можешь остаться насколько пожелаешь. Я разрешаю. В конце концов, у тебя день рождения, а та костюмированная свора, стремительно опустошающая мой бар, кого хочешь утомит. Но… под ответственность Пятницы, разумеется, — в его глазах играли смешинки. Конечно, он говорил не всерьёз. — Даже если ты, как обычно, разобьёшь… — Тони обвёл глазами мастерскую, судорожно ища за что зацепиться, — мой монтировочный голограф. Питер улыбнулся. — Это было всего один раз. — Разве не два? — нахмурился Тони. — Ах, да. Точно. Один раз я сломал его сам, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. — Благородный поступок. Тони дёрнул уголком рта: — Я известен своим щедрым участием в паучьей неловкости. Входит в пакет наставника, вместе с отменным чувством юмора. Секунда тишины. И вдруг: — Мне не обязательно быть твоим наставником, если тебе это мешает, — произнёс он. — Ну, знаешь, сегодня. В качестве исключения. Питер замер, не веря собственным ушам. Что? Что это значило? Какой смысл был вложен в эти слова? Острое ощущение реальности окатило его с ног до головы. Тони был запредельно близко. Так близко, что протяни Питер руку, он сможет запутаться в его волосах, огладить острый уголок бородки, скользнуть пальцами по мягкой мочке, а затем притянуть к себе, выдохнуть в эту насмешливую линию рта и… — Ч-что?.. Питер смотрел на него, цепляясь взглядом за каждый контур лица. Горло саднило от звука собственного голоса. Господи, он прозвучал так жалко… Вероятно, выглядел в глазах Тони таким нуждающимся… Это было больше похоже на спазм, на попытку задержать воздух, прежде чем звук его голоса снова обретёт прежнюю твёрдость. А Тони, как будто почувствовав его заминку, усмехнулся, легко, без насмешки. Но Питер не отрывал от него взгляд и лишь поэтому сумел различить скользнувшую тень на его лице, прежде чем Тони снова заговорил: — Успокойся, Паркер, я не собираюсь тебя увольнять с должности… Стажёра? Юного падавана? Бета-версии Тони Старка? — с дразнящей улыбкой перечислял он, но в его голосе было столько нежности, что Питер почувствовал, как сладко припекло в груди. Тони расценил его удивление как опасение за отставку. — Ладно. Уломал. Позиция «неучтивого подмастерья с гиперболической моралью» останется твоей до последнего вздоха. Твоего. Моего. Не важно. Питер сглотнул ком и увёл тоскливый взгляд в сторону, чувствуя, как вязкое разочарование растекается в каждой жилке. А что ещё мог сказать Тони? Не в любви же он ему тут собирался признаваться, в самом деле. Да, его отношение к Питеру слегка изменилось после Таноса, но это не имело никакого значения. Он просто опекал его. Отчаянно захотелось шлёпнуть себя по лбу, сгорая от стыда из-за собственных мыслей. — Но раз уж ты спрятался здесь, как дикая паучья единица, — Тони неожиданно мягко обхватил Питера за подбородок и повернул его голову на себя — дыши, дыши, дыши, — придётся признаться… я кое-что подготовил. Жар от пальцев Тони ошпарил кожу. Питер почувствовал, как лицо, шею и грудь заливает краска. Вероятно, и кончики ушей покраснели. Шумный выдох сорвался с губ, когда он понял, что Тони не спешил убирать руку. Он… задержался на миг, всматриваясь в его глаза, словно видел впервые. А когда большой палец огладил кожу под нижней губой, Питер вообще чуть не упал в обморок. Голова кружилась. Губы отзывчиво распахнулись. Тони потянулся свободной рукой к внутреннему карману пиджака, последний раз скользнув пальцами по подбородку, словно не хотел отпускать. Но всё-таки отпустил. Питер неосознанно подался следом за исчезающей рукой. Спустя секунду понял, что собирался сделать. Судорожно отклонился назад, пряча взгляд. Дурак. Тони извлёк небольшую коробочку размером с ладонь, плотно обтянутую тёмной тканью. Выглядела она неприметно, почти скромно, совсем не по-старковски. — Знаю, я уже подарил тебе билеты в Вегас, но Мэй подсуетилась, и в общем… — Тони бросил беглый взгляд на коробочку, хмуря лоб. — Думал подарить это позже. Затем подумал, что «позже» — понятие эфемерное. А потом вспомнил, что ты, как правило, не читаешь инструкции, — он протянул коробку Питеру. — Так что держи. И… Знаешь, не слушай меня. Я плох во всей этой теме с сюрпризами. И да, инструкций там нет, понятия не имею, зачем это сказал. Там… кое-что важное. Питер неуверенно сжал коробочку, ощущая под пальцами дорогой бархат. Взгляд метался между подарком и человеком, который отвратительно делал вид, что не нервничает. Господи, Тони правда выглядел взволнованным. Ничего себе. — Это?.. — …для тебя, — спокойно сказал он, пряча руки в карманах брюк, но его выдавали глаза. Они были заинтересовано-настороженными. — Откроешь? Питер медленно кивнул, опуская взгляд на коробочку. Чтобы там ни было, это заведомо значило намного больше, чем любая другая мелочь, которую он сегодня получил. Даже если там лежал его бейджик с фальшивой стажировки в Stark Industries, совершенно плев… Часы. Это были особенные часы. Но Мэй сказала… Она думала, что они… Серебряные, холодные на ощупь, с тяжестью времени на каждом дюйме корпуса. Без изысков. Классические, с узким ремешком и чуть затёртым механизмом под заводную головку. Кнопка на боку цокала неровно — Тони, конечно, всё отладил для удобства, но, судя по беглой оценке Питера, не стал исправлять этот нюанс полностью: щелчок был характерный, тот самый, с которым Питер ассоциировал дядю Бэна. На стекле осталась тончайшая царапина — слева, у отметки «4». Питер знал этот маячок прошлого слишком хорошо. Ещё когда был ребёнком, он пальцем водил по царапине, сидя рядом с дядей, пока тот читал газету с чашкой остывшего кофе. На задней крышке была гравировка. Слегка выцветшая, но после реставрации она выглядела чище и яснее: «Если не знаешь, с чего начать — начни с честности.» Когда Питер, наконец, понял, что именно держал в руках, разум опустел. По голове будто кто-то мягко хлопнул, заставляя детские воспоминания окатить его приливной волной. Кажется, он совсем не дышал. Руки предательски дрожали, но он заставил себя отложить коробочку в сторону, удерживая часы в ладони. Они лежали аккуратно, почти церемониально, и он боялся даже моргнуть, словно любое лишнее движение могло нарушить эту тонкую, сияющую тишину между прошлым и настоящим. Он посмотрел на Тони. Тот нарочно стоял чуть в стороне, глядя в стену с преувеличенным интересом. Он давал ему пространство. Питер медленно провёл большим пальцем по гравировке. Ощутил, как от благодарности увлажнились глаза. Эти чувства… они поднимались из глубины, из самых корней, из детства, где были чай с лимоном, рассветы над Куинсом и спокойные руки дяди, обнимающие его перед сном. И всё это теперь было здесь. В его ладонях. Благодаря человеку, который стоял в двух шагах, в дорогом пиджаке, на дне рождения нелепого Питера Паркера, делая вид, что это не он сейчас заставил влюбиться в него ещё сильнее, если это вообще было возможно. Тони старательно изображал из себя слепого, игнорируя его реакцию. Делал вид, что это была просто вещь, которую отыскала Мэй, давая ему шанс слегка покорпеть над ней перед тем, как вручить Питеру. Просто жест. Тони опустил взгляд, нашаривая какую-то отвертку на столе, а затем небрежно обронил, указывая на часы: — Технически это не совсем сюрприз — вроде баннера с твоим лицом на Таймс-Сквер или поздравительной самбы Ракеты… И да, я не стал встраивать в них электро-шок, чтобы у тебя не было возможности меня вырубить, если я начну шутить про биозавивку… — Тони… — голос Питера сорвался на дрожащий шёпот. Тони вздрогнул от того, как это прозвучало, и сразу же умолк, переводя на него взгляд. Питер не знал, дышал ли он вообще. И, по правде говоря, это не имело значения — потому что, кажется, прямо сейчас внутри него на миг остановилось всё. Он не думал, когда сделал шаг вперёд, чтобы обнять его. Резко. Почти неловко. Часы остались в руке, когда он сжал пальцы. Питер потянулся к нему, и в тот момент что-то в лице Тони дрогнуло. Там не было растерянности. Только это короткое, выжидающее выражение, трепетное замирание человека, который тысячу раз представлял этот миг, но не верил, что это может произойти. Они редко обнимались. Да и это было бы странно, правда? Обниматься без повода. Прежде, чем Тони успел спросить что-то или отшутиться, Питер притянул его к себе порывом, искренним до дрожи. Он прижался к нему с силой, с выдохом, с закрывшимися глазами, будто только так мог убедиться, что ему всё это не чудится. Руки скользнули под распахнутым пиджаком, вцепляясь в ткань жилетки на его спине. Тони тихо выдохнул. И через секунду руки обняли Питера в ответ. Одна обхватила его плечи, другая легла на затылок, перебирая волосы. Спокойно. Медленно. А затем… Господи, кажется, всё начало трескаться и рассыпаться в мгновение ока, когда Питер почувствовал его губы на виске. Тони не сказал ни слова. Его ладони были горячие, крепкие, они словно заполняли пустоту между ними. Руки сжались, притянули Питера ещё ближе, не позволяя сделать ни шагу назад. Тони прижал его к себе, как не делал этого никогда. Не обнял. Нет. Взял и присвоил. Отобрал у всего мира. Как будто Питер был недостающим фрагментом, потерявшейся мозаикой. Питер зажмурился и уткнулся в его плечо. Оно пахло Тони. Все кругом пахло Тони. Никакой брони. Никаких инструкций. Никаких границ. Только он. — Мэй сказала, что они потерялись, — приглушённо сказал Питер, врезаясь носом в шею Тони. Они не распускали объятия. И никому из них это не казалось странным. — Она нашла их, когда собирала вещи для переезда к Хэппи. Я просто удачно оказался рядом. Мэй решила, что я должен вручить их тебе. Тони медленно выдохнул с едва слышным надломом. Его пальцы продолжали медленно перебирать волосы Питера, будто это помогало ему собраться с мыслями. Он чуть повернул голову, снова касаясь губами его виска, и тихо сказал: — Мне показалось это неправильным. Я сказал, что не мне делать такой подарок. Но она даже слушать не хотела, и в голосовании из одного человека победила абсолютным большинством, — Тони усмехнулся, прижимаясь к нему губами. — Я… Чёрт, Пит, я слишком… громоздкий для всего этого. Неуклюжий во всех этих сантиментах. Чуткость, сердобольность… Это не самые частые гости в моём резюме. Обычно я дарю яхты или, не знаю, гольф-клуб. Умеешь играть в гольф? Знаешь, я мог бы завтра… — Бога ради, просто… помолчи, — вымученно вздохнул Питер, сильнее прижимаясь к нему. Тони бы продолжил без конца трещать о подарках, если бы он не прервал этот танец щедрости. — И прими мою благодарность. Я рад, что их подарил ты. Больше всего на свете. Тони немного отстранился, чтобы посмотреть на Питера, не нарушая близости. Выражение его лица было мягким, взгляд ласкал, губы превратились в мальчишескую ухмылку. Питер вздрогнул и закрыл глаза, когда Тони провёл костяшками пальцев по щеке. — Если собираешься плакать, я официально разрешаю винить Мэй. Я всего лишь доставка. Роскошная. С программируемыми объятиями. Питер утопал во всём этом. Разум трескался по швам. Он упрямо не открывал глаза, боясь, что, если сделает это, Тони тут же уберёт руку. — Я не собирался плакать в свой день рождения… — Такой красивый. Щелчок внутри заставил его с неверием умолкнуть. Короткий выстрел, вынужденная остановка на оборвавшейся мысли, на полуслове. Эта фраза. Господи Боже. «Такой красивый». Сказанная вскользь правда. Не шутка. Просто факт. Питер медленно, почти осторожно открыл глаза. Как будто одним неловким движением мог нарушить хрупкий баланс между ними. Его взгляд наткнулся на глаза Тони, и в них было всё, о чём Питер мог мечтать. Бесконечная забота, неприкрытая нежность, трепетная нужда и непрошеное «останься». А ещё — уязвимость. И что-то в груди дрогнуло и сдалось под давлением близости. Питер вдруг понял, как отчаянно, как мучительно сильно он хочет его поцеловать. Пеппер, Бога ради, прости. Просто поцелуй. Без драм, без колебаний. Единственный возможный язык, на который у Питера ещё оставались силы. И это… это не было бы признанием своих чувств, это был бы способ просто объяснить, выразить благодарность, дать знать, что, если кто из них и красив, то только Тони. Питер посмотрел вниз, взгляд сам упал на его губы. Теплый, мягкий изгиб, чуть подрагивающая линия рта. Близко. Он был так близко. И его рука всё ещё была на щеке Питера. И он сам продолжал прижиматься к нему, скользя ладонью по спине. И это было гораздо ближе, это нельзя было назвать безопасным, приемлемым… Его сердце грохотало, и сердце напротив грохотало в ответ… И это, чёрт возьми, было слишком. Питер чувствовал, как у него горят щёки, как сердце срывается с такта. Он боялся пошевелиться. Боялся дышать. И именно тогда он заметил это: Тони… он не отстранялся. Наоборот. Он склонился чуть ближе. Медленно, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Питер понял, что он был не один в этом импульсе. В дыхании между ними была симметрия. Колкое пламя. Одинаковое волнение. Схожий страх и та самая, почти щемящая тяга, требующая быть намного ближе, чем позволяли слова. Ресницы Тони дрогнули, будто он тоже боролся с собой. А потом… Потом был этот тонкий, невольный жест: уголок его губ слегка приподнялся, взгляд скользнул по губам Питера и замер там. Питер ощутил, как всё внутри остановилось. Господи, Тони тоже хотел его поцеловать. Всё кругом утратило какое-либо значение. Двинуться вперёд оказалось слишком легко… Но затем был стук каблуков, разрушающий всё. И голос: — Тони? У Морган закончились свечи, и она всерьёз задумалась использовать твой мини-реактор в качестве… — Нет, нет, нет. Тишина. Осознание. Ужас. — Что здесь?.. Пеппер. Питер вздрогнул, будто выныривая из тёплой воды, и тут же резко отстранился. Слишком резко. Это было почти похоже на панику. Тони не стал его удерживать — он словно окаменел, не говоря ни слова. Руки Питера упали вдоль тела, лицо вспыхнуло, губы приоткрылись в растерянности. Твою мать. Вот чёрт. Он почти… Господи, он почти поцеловал Тони. Тони, который был женат на Пеппер. Он отступил на шаг. Ладонь сжимала часы, как спасательный буй. Взгляд метался по мастерской, словно его оглушили. Пеппер остановилась в дверях. Она умная женщина. Всегда была. И у неё ушло меньше секунды, чтобы всё понять. Её быстрый взгляд был красноречив — от Питера, от его красных ушей и сдвинутой на бок рубашки, до Тони, всё ещё стоящего неподвижно и нарочито расслабленно, будто мгновение назад между ними был обычный разговор. Он даже не шелохнулся, не отступил. Повернул голову и посмотрел на Пеппер. — Пепп, — кивнул он, а затем устало сжал переносицу. Пеппер молчала. Половина улыбки на её лице была вежливой, а вторая половина напоминала акулий оскал. — Я… — обронил Питер, пряча взгляд. — Я… Мне пора. То есть… Спасибо за подарок, — он робко посмотрел на Тони, чей взгляд по-прежнему был устремлён на Пеппер, а затем резко зашагал к выходу, выбегая из мастерской. Его никто не остановил. Оказавшись в коридоре, он успел уловить обрывок разговора. Вероятно, ему не стоило подслушивать. Но в его защиту стоит сказать, что Питер не был виноват, что радиоактивный паук наградил его суперслухом. — Серьёзно? — голос Пеппер звучал на удивление спокойно, когда она зашагала к Тони. Разве она не должна была злиться?.. — Из-за Питера? Бога ради, скажи, что всё это никак не связано с парнем. Тони, он же ребёнок! Звон стекла. Звук льющегося виски. Беззвучный глоток. — Глупо с твоей стороны называть его так. Не после всего, через что он прошёл, — холод в голосе Тони окатил Питера даже через дверь. — Я не понимаю, но как же… — Не надо, Пепп. Я уже всё решил. Просто… не береди. Он звучал так устало… Всего пару минут назад Тони не был таким. Напротив, он был… счастлив? Искромётен? — Решил? Ты даже не хочешь поговорить об этом. Найти какие-то пути, варианты… Тони, так нельзя. — Почему? — искренне удивился он. — Почему, скажи мне? И не нужно мне говорить про варианты. Мы пытались. — Если это всё из-за Питера, ты должен… Что был должен Тони он не дослушал. И через пару минут покинул Башню. — Питер, — сердитый голос вырвал его из сна. — Питер, тебе нужно это выпить. Рука мягко похлопала его по лицу, заставляя поморщиться. Сознание возвращалось стремительно, а вместе с ним — ощущение раздирающей сухости во рту, глухая боль в плече и сильная слабость. По крайней мере, его уже не трясло — плед, которым его накрыл Дубина, согрел тело, помогая провалиться в необходимый сон. — Ну же, Паркер, давай. Врубай свои визуальные сенсоры. Тебе нужно это выпить. Питер приоткрыл глаза, радуясь про себя, что свет в пентхаусе был приглушён. За окном по-прежнему стояла ночь, и, кажется, снова пошёл дождь. Мир слегка плыл, но в его центре он увидел знакомый силуэт. Желудок сжался, становясь комом в горле. Вот чёрт. Он… Что он здесь делал, чёрт возьми? Тони сидел рядом на краю кофейного столика, шумно дыша через нос, словно пробежал марафон. Он выглядел не как техногений и миллиардер, а как человек, которому едва хватало терпения, чтобы не взорваться. Под его глазами пролегли мрачные тени, щеки слегка впали, губы были сжаты в бледную злую полоску. Его руки… Его руки были в следах засохшей крови Питера. Тони осматривал его плечо? Он даже не сменил костюм — лишь скинул пиджак, ослабил галстук и расстегнул пару пуговиц на груди, закатывая рукава белой рубашки до локтей. На груди сверкал наногенератор. Питер едва приподнялся, слегка жмурясь. Веки были тяжёлыми, мышцы отозвались с глухим протестом. — Очнулся, герой? — холодно сказал Тони и, не дожидаясь возражений, поднёс к губам Питера что-то вроде фляги. — Теперь пей. Фляга была матовая, титанового цвета, в аккуратной оправе. На боку светился тонкий индикатор температуры, как у боевого инъектора. — Что это?.. — прохрипел Питер, едва отпив. Это было… отвратно. Он с трудом удержал всё в себе, пару раз кашлянув. — Похоже на антифриз и слёзы Хэппи. — Почти угадал. Пероральная смесь: глюкоза, электролиты, железо в хелатной форме, пара аминокислот, викодин и немного витаминов группы B. Питер уставился на него через край фляги, морщась. — Зачем… — скривился он после очередного глотка. — Господи, это же на вкус как мыло. Мне обязательно это пить? Гневная судорога исказила лицо Тони. — Ну прости, я не успел добавить карамельную эссенцию! — Питер удивлённо вскинул бровь. Ох, Тони и правда был не в духе. — Не смотри на меня так, болван. А то я надену белый халат и начну на латыни зачитывать показания для применения этой бурды, как твой худший кошмар. — Ты не знаешь латынь, — лаконично обронил Питер. Зря. — С правильной интонацией любые слова зазвучат как смертельный диагноз, — прошипел Тони. — И если ты сейчас же не выпьешь всё до последней капли, я закручу тебя в ковёр, закину на плечо и увезу в ближайший госпиталь, чтобы кто-нибудь другой тратил на тебя нервы. Ты меня понял? — Вау, — опасливо выдохнул Паркер, поднося флягу к губам. — Да ты и правда зол. Питер сглотнул, с усилием допивая содержимое. Он скривился, но не отпустил её, пока не допил всё до последней капли, как приказал Тони. Это была гадость редкостная, но, на удивление, он почти сразу почувствовал облегчение. Глухо выдохнул и слабо улыбнулся. Тони вскипел. — Поздравляю, Паркер. Наблюдательность на пятёрку с плюсом, — процедил он, отклонившись чуть назад, будто сдерживал желание встряхнуть Питера за плечи. — Конечно, я зол. Нет, я, чёрт возьми, в ярости. Ты попал под огонь, схлопотал пулю, приказал Карен соврать мне, потерял полтора литра крови и, вишенка на торте, почти умудрился умереть на моём любимом диване. Отличный вечер. Как раз мечтал об этом — я и виртуозный самосаботажник. Ты чем думал вообще? Питер попробовал улыбнуться, но получилось криво. — Ты не любишь этот диван. — Не переводи тему! Спустя секунду Питер решил сесть лицом к нему, но в последний миг пошатнулся. Тони тут же подхватил его за здоровое плечо. Несмотря на очевидную злость, он всё равно выглядел слишком обеспокоенным. Его глаза, как и руки, не умели лгать. Он слишком бережно придерживал его, помогая сохранить равновесие. — Как ты узнал? — Питер, наконец, сел напротив, чувствуя, как по обнажённой коже скользит свежий воздух из кондиционера. Тони зло фыркнул, качая головой. — Ты вломился ко мне в гостиную, истекая кровью. Разумеется, Пятница тебя сдала. — Предательница, — буркнул Питер. — Не нужно благодарности, — елейно сказала она. Питер закатил глаза, на пробу подвигав плечом. Боль стремительно отступала. — Долго я спал? — он быстро оглядел рану. Половина его тела была в засохшей крови. — Пятница сообщила мне полчаса назад. Питер округлил глаза и уставился на него, раскрывая в удивлении рот. — Чёрт, Тони, тебе не стоило… Твоя работа… — Никуда не убежит, — рубанул он. — Этот синдикат политических воротничков только обрадуется, если меня не будет. Конгресс не очень-то жалует Железного человека. Питер мягко усмехнулся. Костюм, который по-прежнему был на нижней части его тела, не удобно собрался на талии. — Интересно, почему это. — Потому что я всегда говорю то, что думаю. И обычно то, что я думаю, неприятная для них правда. И вообще! — снова вспылил он, ткнув в Питера пальцем. — Не смей переводить тему. Тебя ранили, а ты решил, что скрыть весь масштаб этого… этого беспорядка от меня будет правильным решением, — Тони говорил не то чтобы громко, но в его голосе всё ещё вибрировал ледяной металл. — Думаешь, если задобришь меня парой полужалобных улыбок и притворишься, что не собирался откинуть ласты на моём любимом диване, то я забуду, как ты полчаса назад лежал здесь, истекая кровью? — Не драматизируй. — Не драматизируй? — взбрыкнул Тони, угрожающе сощурив взгляд. — Отлично. Тогда заранее выбери, кто будет читать надгробную речь на твоих похоронах — я или Кэп. Хотя нет, лучше я: Кэп слишком вежлив, он не скажет «я же говорил»! Питер сглотнул, опуская голову. Он хотел что-то сказать — что всё произошло слишком быстро, что он не хотел его беспокоить, вырывая из Вашингтона, боялся наворотить ещё больших дел, чем тогда с Пеппер… Но всё это звучало настолько жалко и глупо, что он просто решил промолчать. — Я серьёзно, — продолжил Тони, выпрямляя спину, и наконец, встал со столика. Он пошёл в сторону бара, открыл шкаф, резким движением доставая виски. Налил на два пальца, покрутил в руке бокал, а затем с грохотом поставил его на барную стойку, устало проводя ладонью по лицу. — Ты мог бы… Господи. Ты даже не попытался сообщить мне. Это, по-твоему, разумно? Оставаться одному, когда рядом нет никого, кто мог бы позаботиться о тебе? — Всё было не совсем так, — замотал головой Питер. — Я сразу отправился в Башню. А потом Карен сказала, что ты улетел. И я… Я просто не хотел тебя отвлекать. Чем бы ты помог? Со всей работой отлично справился Дубина. Можешь его похвалить. Хоть раз в жизни. Он это заслужил. Тони, который до этого сверлил взглядом стену за плечом Питера, резко перевёл на него взгляд. Молчание после его слов легло тяжёлым полотном. Несколько секунд он просто смотрел на Питера. Пристально. С неверием. А затем шумно выдохнул и рассеянно покачал головой. — Я вылетел сразу же, как только Пятница сказала, что ты попал в беду, Питер. Нет ничего важнее, как ты не поймёшь? — устало произнёс он. Господи, Тони выглядел настолько разбито, несмотря на слабые искры гнева, что у Питера сжалось сердце. — Как ты вообще можешь думать, что что-то способно удержать меня от необходимости быть рядом, когда случается подобное? Но мне нужно, чтобы ты был рядом всегда. — Что произошло? — Тони снова зашагал к нему, заставляя Питера замереть в ожидании. — Как это… — он рассеянно махнул рукой на его плечо, снова садясь на край столика, — как это случилось? Не думал, что парочка медлительных недотёп способна застать тебя врасплох. Он видел. Видел записи с ближайших камер. Конечно, иначе и быть не могло. Питер натянул непроницаемую маску, но не удержался и всё равно увёл взгляд в более безопасное место. Смотреть на Тони, говорящего с такой искренностью, с мелькающим страхом и недоумением, было выше его сил. — Я просто… — он сглотнул ком. — Просто отвлёкся. — Питер… — Не надо, — он мотнул головой, переводя на Тони безэмоциональный взгляд. — У всех случаются неудачные дни. Тони шумно выдохнул, упираясь локтями в колени и пряча в ладонях лицо. — Чёрт возьми, малыш… — когда он снова посмотрел на Питера, его глаза были стеклянными. — Я должен был тебе всё объяснить. Заставить меня выслушать. Чёрт, я… — Ты разводишься. Глаза Тони на миг сузились, словно он оценивал реакцию Питера на эту новость. Затем осторожно кивнул. — Из-за… — «меня»? – Есть какая-то причина? Кивок. Питер виновато поджал губы. — Если это из-за того, что было на моём дне рождения, то я не думал… Чёрт, я объясню Пеппер… Скажу, что сам… — Ты ничего не станешь ей говорить, — ровно сказал Тони. Питер хотел было запротестовать, но рука перед лицом убедила его промолчать. А затем ладонь так правильно легла на его щёку, что дыхание вообще сорвалось. — Мы собирались это сделать задолго до твоего восемнадцатилетия, — тихо сказал Тони, оглаживая большим пальцем щёку. — Но вы же… — прошептал Питер, которого разрывало из-за контраста чувств и слов, которые произнёс Тони. — У вас же всё было хорошо… И ты… Вы были вместе… Тони хмыкнул. — Так ли уж хорошо? — рука исчезла, оставляя на лице след фантомного тепла. — Я не помню, когда мы с Пеппер последний раз спали в одной постели. Да и ты должен был заметить, что я слишком часто оставался ночевать здесь. Мы просто не хотели, чтобы Морган расстраивалась из-за этого. Не всем на пользу, когда твои мама и папа решают, что пора прекратить играть в семью. Вероятно, Питер выглядел, как рыба, выброшенная на берег. Шок пронзил его от пяток до загривка. Он не знал, что сказать. — Но Морган умная девочка, — улыбнулся Тони. — И разговор, который должны были начать её непутёвые родители, инициировала она. Представляешь? То ещё было зрелище. Ты знал, что, когда она хмурится, то слишком сильно напоминает этим меня? — Знал, — как болванчик закивал Питер. — Да, конечно, я знал, вы же как две капли воды. Тони улыбнулся, и впервые за весь вечер в его глазах мелькнули тёплые огоньки. — Даже жутко немного, когда тебя отчитывает семилетка. — Мне так жаль… — он опустил взгляд, качая головой. — Вы так долго были вместе, и… — Не надо, — тут же отозвался Тони, заставляя Питера посмотреть на него. — Ты ни в чём не виноват. Единственное, о чём я жалею, это что не сказал тебе раньше и дал узнать об этом из новостей. Но Пеппер решила всё сама, объявив общественности. Так что я снова облажался. Вот неожиданность, — скривился он. — Облажался?.. — нахмурился Питер. — Я дал тебе уйти, — ровно сказал Тони, устало сжимая переносицу. — Я не должен был дать тебе уйти в тот день. В твой день рождения. Чёрт, я… Не знал, что сказать. Мне просто на миг показалось, что ты можешь… — О чём ты говоришь? — недоумевал Питер, ближе склоняясь к нему. — Что сказать? О чём ты хотел поговорить? Тони будто споткнулся о собственные мысли, которые сейчас мелькали в его глазах. Он замер, как только вопрос повис в воздухе, и его лицо, только-только начавшее оттаивать, снова напряглось. Между бровей пролегла угрюмая морщинка, и его взгляд метнулся сначала в сторону, потом на пол, потом мимо Питера, словно он искал за что зацепиться. Куда угодно, только не в глаза. Тишину прорезал шумный выдох. Тони прищурился, будто ослеплённый собственной слабостью, и с силой сжал зубы, от чего мышцы на его лице напряглись. — Нам обоим сейчас не хватает душа, согласен? — отстранённо бросил он. Его голос прозвучал глухо, с хрипотцой, но куда холоднее, чем минуту назад. Питер почувствовал досаду. — И ты — первый в очереди. Пока я не передумал и не воплотил в жизнь свой план с ковром. Не о чем больше говорить. Тони снова делал это. Избегал сложных тем. Питер не был дураком, знал, что лимит на откровения исчерпал сам себя. Он резко кивнул, уводя расстроенный взгляд, и медленно сдвинул плед, откидывая нагретую ткань в сторону. Сжав зубы, Питер упёрся ладонями в диван, намереваясь встать. Плечо тотчас пронзила глухая боль, от которой он сдавленно зашипел. Всё тело отозвалось ломотой и слабостью, словно кто-то перевязал кости и мышцы резинками. Он чуть не свалился прямо на пол от секундного головокружения. — Эй, — почти беззвучно сказал Тони, возникая рядом, как система аварийной поддержки. — Стой. Давай я помогу. Он присел на корточки и крепко взял Питера под здоровую руку. Не спрашивая, обхватил за талию и помог встать с дивана. Его белоснежная рубашка вмиг превратилась в перепачканный кусок дорогой тряпки. Питер не сопротивлялся. Коротко глянул на него с благодарностью, чувствуя, как щемит сердце. Костюм упал куда-то в ноги, и Питеру пришлось его переступить, оставаясь в одном белье. Хотя, честно признаться, это его мало волновало. — При мне ещё никто так быстро из штанов не выпрыгивал, — слабо поддразнил Тони. Питер закатил глаза. — Я мог бы сам, — всё же попытался возразить он, опираясь на Тони, который держал его слишком крепко, чтобы Питер даже попытался сделать шаг сам. — Мог бы, — согласился Тони, — а ещё мог бы снова упасть лицом в диван, как раненная устрица. Есть вещи, которые человечество не должно наблюдать дважды. Они дошли до ванной Тони молча. Питер чувствовал, как с каждым шагом силы стремительно наливались в его одеревеневшем теле, позволяя спотыкаться гораздо меньше, чем в самом начале их пути. Но Тони всё равно не отпускал его всю дорогу, крепко прижимая к себе. — Садись, — строго велел он Питеру, указывая на край встроенной скамьи в душевой. А затем устало добавил: — Не геройствуй. Питер подчинился. — Ладно, — выдохнул Тони и присел перед ним на корточки. Почесал затылок, роняя голову, словно терзался от каких-то противоречивых мыслей. Затем он снова посмотрел на Питера: — Порядок? Шовный гель полностью закрыл рану, так что вода тебе не страшна. Никаких инфекций, хорошо? — Никаких инфекций, — кивнул Питер, смотря на него с лёгким неверием. Но не потому, что сомневался в стерильности собственной раны, а потому, что Тони Старк правда сейчас сидел напротив него, раздетого до трусов, в душевой, с простреленным плечом и всё ещё отходящего от новостей о его разводе. Кажется, Питер совсем не дышал. Тони внимательно уставился на него, в глазах мелькала боль вперемешку с тоской. Он смотрел дольше, чем было нужно, на самом деле. Казалось, что его что-то останавливало, не давая уйти. Будто он искал что-то особенное во взгляде Питера. — Тогда я… — наконец, сказал Тони, рассеянно утыкаясь взглядом в кафель, — тогда я оставлю тебя, и ты тут… Питер и сам не понял, как обхватил его за плечо, не давая встать и уйти из душевой. Просто вцепился в край его рубашки с лёгкой паникой в движениях. Тони удивлённо вскинул бровь. — Ты можешь?.. — неуверенно прошептал Питер, сглатывая ком. — Просто… Останься. Ты можешь… Можешь остаться? Секунду Тони смотрел на него недоверчивым взглядом, словно всерьёз задумался об адекватности Питера. Он буквально весь состоял из сомнений и каких-то других, более тяжёлых мыслей, не дающих ему покоя. А затем, спустя жалкую минуту, он едва заметно кивнул, шумно выдохнул и повернул голову, щекоча носом запястье Питера, который продолжать цепляться за его плечо. — Хорошо, малыш, — прошептал он, прикрывая глаза. — Да, да. Сейчас. Дай мне только раздеться. Питеру физически тяжело было его отпускать, но он справился, и Тони тут же встал к нему спиной, стягивая с себя одежду и бросая её на пол ванной. Оставшись в одном белье, Тони закрыл дверь в душевую и включил воду, а затем подошёл к Питеру и сел рядом. Или викодин начал действовать, или так на него влияло присутствие Тони, но боль уже практически отступила, давая Питеру чётче оценить ситуацию. И то, что Тони откинулся спиной на стену, вытягивая ногу вдоль скамьи позади Питера, явно не было его галлюцинацией. Вода была приятной. Она не жгла, не щекотала, лишь мягко обволакивала, словно летний полутёплый дождь. — Иди сюда, — мягко сказал Тони, коротко помахав пальцами, чтобы Питер смог облокотиться спиной на его грудь. Так, ладно. Это уже не могло быть страннее, ведь так? Будь у Питера чуть больше нервных клеток, он бы, может… Да нет, чушь полнейшая. Стоило Тони позвать его таким голосом, стоило ему посмотреть на него с такой нежностью и заботой, как Питер, несмотря на своё лёгкое помешательство и абсолютный скептицизм — потому что, ну серьёзно, он и Тони Старк в душе? в белье? — тут же придвинулся к нему на скамейке, чувствуя, как в разгорячённую спину начало биться чужое сердце. Грудь Тони была раскаленной, крепкой и такой правильной, такой идеально подходящей, что мысли просто разбежались, оставляя его в дымке пугливого удовольствия. Питер прикрыл глаза и с выдохом откинулся на Тони, чьи руки идеально легли на его едва подрагивающий живот и грудь. Будь рядом линии электропередач, атмосфера бы сошла с ума из-за искр статики, потому что каждое прикосновение, каждое скольжение мозолистых пальцев по отзывчивой коже превращалось в чистые разряды тока, согласно фундаментальному закону сохранения энергии. Питер пристроил голову на плече Тони, чувствуя скольжение тёплых губ в волосах. Сердце билось в грудную клетку с завидным усердием, готовясь прорвать оборону и выпрыгнуть в чужие руки, не перестающие трогать, ощупывать и гладить его тело. — Я так испугался, когда Пятница показала мне тебя, всего в крови, в моём доме, когда я сам был за сотни миль, — надломлено прошептал Тони, не отрывая от него губ. — Чёрт, Пит, я чуть с ума не сошёл. — Со мной бы ничего не случилось, — выдохнул Питер, устраивая ладони поверх рук Тони, которые не отрывались от его тела. — Ты же знаешь. Регенерация и всё в таком духе. — Знаю, — Тони развёл пальцы, позволяя Питеру обхватить его руки в замки. — Извини, что не вписался в сценарий «идеальный ментор — идеальный ученик». Тони фыркнул. — Ты не вписался даже в формат «выжить без инцидентов в течение месяца». Когда там тебя пырнули ножом? — в голосе скользнула ласковая усмешка, заставляя Питера припомнить последний инцидент. Три недели назад. Если хорошо представить, то легко можно было воссоздать в памяти, как Тони, обеспокоенно причитая, обрабатывал его окровавленный бок. — Стоит посвятить тебе справочник. В трёх томах. «Сверхспособности и сверхпроблемы: хроника одного паучьего апокалипсиса». Иллюстрированное издание. Завтра же обсужу это с Пятницей. Питер тихо фыркнул, пытаясь не сжаться от стыда и восторга одновременно. Судя по тому, как чувствовались губы Тони в его волосах, тот тоже улыбнулся. — Я пытался сделать всё правильно, — Питер повернул голову, медленно скользя носом по шее Тони. — С теми… двумя грабителями. И… со всем. — Если бы мне были нужны идеальные решения, — тихо сказал Тони, прижимаясь щекой к волосам Питера, — то я давно бы заменил тебя на андроида. Проблем было бы гораздо меньше. Но ты, к счастью или к беде, такой какой есть. Ты просто… ты. И этого — совершенно, абсолютно, чертовски достаточно для меня. Тони провёл рукой по его груди, касаясь осторожно, с той трогательной нежностью, которую невозможно было подделать. Питер замер. Слова Тони врезались в него с такой интенсивностью, что стало трудно соображать. В душевой вдруг исчез весь кислород, и тёплые прикосновения Тони, его грудь за спиной, его губы в намокших кудрях, звук его голоса, его близость и честность — всё это стало единственной, самой главной реальностью, в которой хотелось утонуть. Он слышал его слова. Каждое из них — чётко и ясно. И всё же мозг не сразу позволил им пройти глубже, чтобы чужая правда могла укорениться. «Ты просто… ты... Этого чертовски достаточно для меня». Питер, несмотря на отчаянное желание тут же поверить чужим словам, попытался отыскать в них подвох. Глупо, скажете вы? Но, Бога ради, любой человек на его месте постарался бы уберечь сердце до того, как оно будет разбито о блеклую реальность. Ведь кто-то вроде Тони Старка не мог говорить это ему. Не мог говорить это мягким шепотом, в душевой, окутанной густым паром, прижимая к себе, обволакивая теплом и запахом, который хотелось пустить внутривенно до самых альвеол. Но подвоха не было. Была рука на груди. Голос, срывающийся от честности. И спокойное сердцебиение, ни разу не упавшее в аритмию. Первые эмоции хлынули горячей волной. Растерянность, тревога, недоверие. А потом Питер, окрылённый собственными чувствами, привязанностью и желанием никогда не покидать эти крепкие объятия, слегка отклонился, скользя носом по краю его челюсти, как ласковый щенок. Тони вдохнул, крепче обняв его за талию, а затем задержал дыхание. — Я не могу перестать думать о тебе, малыш, — спустя минуту сказал он, оставляя нежный поцелуй на его переносице. Прежде чем Питер успел поднять взгляд и что-то сказать, Тони продолжил с присущей только ему смесью самоиронии и обескураживающей честности: — Ты вообще в курсе, сколько человек в мире могут одновременно управлять спутниками национальной орбитальной сети, писать меморандум ООН и при этом тосковать по голосу одного липкого энтузиаста? Спойлер: один. И он сейчас пытается не звучать, как идиот, погрязший в кризисе среднего возраста. Питер сглотнул, практически не двигаясь. Тони шумно выдохнул и чуть откинул голову на тёплый кафель, глядя в потолок душевой. — Я ведь с самого начала знал, что это плохая идея. Влюбляться в тебя. Ты — ходячее «не положено» по всем параметрам, а я — треклятое пятидесятилетнее клише. Возраст, статус, ЧП каждую среду, — Тони крепче сжал их переплетённые пальцы. Питер почувствовал дрожь на каждом дюйме тела. — Твоя неуёмная храбрость, лихорадочные попытки меня перешутить, постоянное желание спасать мир и не брать с него ни цента… Господи, Пит, ты вообще знаешь, какой ты необыкновенный? — он снова коснулся губами его лица. — И это сжирает меня изнутри. Потому что я просыпаюсь каждый чёртов день с желанием просто прикоснуться к тебе. Просто знать, что ты жив. Что ты дышишь. Что я могу протянуть руку — и ты будешь здесь, рядом со мной. Он ненадолго замолчал. — Я устал притворяться. Устал делать вид, что ничего не изменилось. Устал быть вдали. Устал от каждого «может, не стоит», потому что, к чёрту всё. Конечно же, стоит, — на секунду Питеру показалось, что Тони остановится на этом. Но нет. — Так что… если ты вдруг… чувствуешь хоть половину от этого, то будь добр, Паркер, не молчи. Слова Тони эхом отдавались в ушах. Сомневаться уже было глупо. Питер отчётливо понял это, когда оттолкнулся от его груди, распуская их переплетённые пальцы. Встал на слегка подрагивающих ногах, чтобы помочь недоумевающему Тони опустить обе стопы на пол. Бросив робкий взгляд сверху вниз, Питер оседлал его бёдра. Лицом к лицу. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Да. Это были они. Один — смущённый герой без боевого крещения; упрямо верящий в доброту и справедливость; с открытым взглядом на мир и великодушным сердцем; через две недели начинающий учёбу в Колумбийском; не бывавший нигде, кроме Нью-Йорка и края Вселенной; целовавшийся пару раз в жизни и бесповоротно, почти отчаянно влюблённый в человека напротив. Второй — уставший циник, вылепленный из железа, ума и иронии; переживший больше войн и катастроф, чем способно вместиться в официальную биографию; совершенный беспорядок с лицензией на спасение мира, почти разведённый; гениальный; тронутый неуместно-уместной нежностью и безнадёжно, по-взрослому влюблённый в человека напротив. Душевая вокруг них поплыла, давая возможность смотреть только друг на друга. Всё затихло — не было звуков воды, разбивающейся о плитку, тихо работающего слива, треска вентиляции. Осталось лишь их дыхание — шумное, выжидающее, ускользающее сквозь приоткрытые губы, пока Питер держал Тони за шею, скользя второй рукой вдоль твёрдой груди, испещрённой шрамами, а Тони обнимал Питера за поясницу, сталкивая их животами в лихорадочном порыве быть ближе. А ещё были эти взгляды. Интенсивные, переливающиеся голодом и нуждой, рассыпающиеся миллионами алых искр, тёмные, с ореховыми отблесками, наполненные разгорячённым лоском, говорящие «наконец-то», «как долго я этого ждал» и ещё много других слов, которые, при всём желании, не смогли бы заменить… прикосновения. Под собственными пальцами Питер почувствовал сердце Тони, работающее с утроенной скоростью. Не сразу поверил, что оно могло биться так быстро, и потому сначала удивлённо опустил взгляд на грудь под своей рукой, а потом взволнованно поднял глаза на лицо напротив. Тони ухмылялся, явно не заботясь о риске инфаркта или что-то в этом духе. Его сердце колотилось, билось сумасбродной птицей в капкане рёбер и мышц, и, казалось, что только Питер мог успокоить этот судорожный комок. Но потом он снова ощутил руки Тони, невольно вздрагивая от накативших чувств. Требовательные, упрямые, властные. Руки, что оглаживали его спину, скользили то вверх то вниз, оставляя красные следы коротких ногтей. Те самые руки, кружащие вокруг него, обволакивающие собой, прижимающие его так близко, так невыносимо близко, что становилось трудно дышать. Не отрывая взгляда, Питер поднял вторую руку на щеку Тони, и едва сумел удержать в себе потрясённый выдох, потому что тот прикрыл глаза и наклонился к ней, словно не мог представить ласки лучше, чем эта. Потёрся бородкой и носом о кожу ладони, накрывая своей рукой руку Питера. Крепко сжал, а затем поднёс к губам, касаясь мягким поцелуем центра ладони. Невинность этого жеста, трепет, что Тони заставил его испытать, заставили Питера затаить дыхание от привязанности, граничащей с болью. Несколько дюймов между ними стали невыносимыми. Питер потянулся вперёд почти неосознанно, словно что-то внутри него поддалось тяжести взгляда, который Тони бросал на него всё это время. Он прикрыл глаза и прижался своими губами к его губам в мягком поцелуе. Тёплом и осторожном, полном той хрупкой искренности, что редко выживала вне тишины. И сразу стало так хорошо, так спокойно, так правильно, что мыслей просто не осталось. Тони, покорно принимающий поцелуй, не торопил его, не давил опытом и ответным желанием. Он позволял Питеру быть первым, давал ему время освоиться, привыкнуть к новому виду близости, чтобы он смог поверить, что это правда происходило. Питер был неловок во всём этом. Когда перед тобой сидит человек, олицетворяющий само понятие «плейбой», сложно быть уверенным даже в том, правильно ли ты дышишь. Вдруг он передумает? Вдруг всё это чудится? Как это произошло? Почему он? Почему Тони сидел сейчас здесь вместе с Питером? За что он… За что он мог его любить? Питер запустил пальцы в волосы Тони, на пробу сжимая их у корней и слыша в ответ вибрацию низкого стона. Это было горячо, невероятно горячо и захватывающе. Захотелось услышать это снова. Дыхание сбилось от ощущения мокрых прядей, податливо скользящих в ладонях, и от возбуждённого звука чужого голоса. Питеру понадобилось не больше десяти секунд чтобы довериться движению собственных рук, довериться тому, как он прижимался к Тони губами, ощущая ошеломляющую отзывчивость… А затем Питер со стоном углубил поцелуй и вжался в него животом и грудью, буквально распадаясь на части. Тони отозвался немедленно — жадно, резко, с инстинктивным порывом, едва удерживая баланс между осторожностью и бессильным влечением. Он оттолкнулся от стены и подался к нему навстречу всем телом, удерживая Питера одной рукой за спину, а второй — сжимая бедро, без конца притягивая ближе, теснее, чтобы избавиться от любого намёка на пространство между ними. Фантазия, ставшая реальностью. Ожившая мечта в его руках. Чувства, прикосновения, тысячи и тысячи поцелуев, которые ещё не случились. Тони склонил голову вбок, крепче прижимаясь к нему губами. Игры закончились. Питер едва не захныкал, когда с языком Тони, скользнувшим между его пульсирующих губ, он ощутил безрассудное скольжение мозолистой руки вдоль его бока и бедра. Она двигалась вверх-вниз, без траектории, лихорадочно, задевая пальцами нижнюю часть живота и выступы ягодиц. Каждый раз его пресс предательски вздрагивал, и Питер мог ощущать, как Тони улыбался прямо в поцелуй. В какой-то момент рука переместилась на его грудь и уверенно двинулась вверх, задевая чувствительные соски, пока полностью не сжала шею Питера. Он задрожал от прилива горячего возбуждения, слабо различая, где начинались его стоны и заканчивался он сам, а затем сильнее обхватил бёдра Тони собственными ногами, ощущая в ответ зубы, сомкнувшиеся на подбородке. — Чёрт возьми… — прохрипел Тони, опуская губы на его покорно выгнувшуюся шею. Питер заскулил от ощущения поцелуев, что сменялись мягкими укусами вдоль бьющейся жилки. — Пит… Скажи мне, о чём ты думаешь? Скажи хоть что-нибудь, иначе я… — Ты настоящий?.. — с трудом пробормотал Питер, рассыпаясь стонами в его руках. Чувства захлёстывали его, пульсировали на кончиках пальцах, на податливой шее, на губах, внизу живота, где он был болезненно твёрд. Услышав вопрос, Тони издал какой-то грудинный звук, сжимая его бок до синяков, словно его могло рассердить чужое сомнение. Питер едва различимо заскулил, судорожно хватая воздух. — Я… Ты правда… Спустя секунду чужие руки обхватили его за щёки, заставляя раскрыть глаза. Картинка плыла, но он смог различить подёрнутой дымкой возбуждения взгляд напротив. Грудь ходила ходуном, его лихорадило от одного осознания, что это правда был Тони. Что это он вжимался в него своей эрекцией, что это он смотрел на него, как на самую большую драгоценность, что это он был настолько горяч и преступно красив, что сравнение с адским пламенем посчитали бы смехотворным. — Я настоящий, малыш, — прошептал Тони в его губы, дразня и балуя, прежде чем оставить на них нежный поцелуй. Питер застонал в пространство между их ртами, когда почувствовал, как Тони вжался в него своим членом, ища трения. — Чёрт, это мне стоило задать этот вопрос… Лишаешь меня привилегии филигранно флиртовать… Очень технично, я бы даже сказал, почти мастерс… — Я люблю тебя, — выдохнул Питер, скользя руками по его груди, ища за что зацепиться. Но всё его тело, весь Тони… Будь у Питера возможность, он бы вплавился в него, слился бы с ним воедино, связал бы их до последнего атома, чтобы никогда не расставаться. — Я так сильно тебя люблю, что мне больно. Тони замер, дыша через раз. Тысяча эмоций скользнула в его глазах, пока он анализировал то, что сейчас произнёс Питер. — Ты уверен, малыш? — даже несмотря на скептичный тон, всё в Тони молило о том, чтобы это было правдой. — Если не уверен, то тебе лучше подумать хорошенько, потому что, если всё так, как ты сказал, то я тебя не отпущу. Ты же понимаешь? Я больше тебя не отпущу. Привяжу к себе. Не физически, расслабься — хотя идея с нанотросами звучит интригующе… Питер даже нашёл в себе силы закатить глаза. — Тони… — снисходительно улыбнулся он, касаясь своим лбом его с шумным выдохом. — Я люблю тебя. Никуда не денусь. И буду рядом столько, сколько ты мне позволишь. — Звучит, как план, — Тони потёрся о него носом с мягкой усмешкой. — Отличный план, в котором нет пункта «сколько». Есть только «я люблю тебя, малыш» и «да, я готов выбросить кожаного монстра». Смех Питера утонул в очередном поцелуе. Губы Тони, тёплые и уверенные, сомкнулись на его губах, нагло воруя каждый звук, который Питер готов был ему дать. Теперь Паркер способен был оценить разницу. То, как небрежно, почти с подростковой невинностью он в самом начале прижался к этим греховно сладким губам, и то, как сейчас это делал Тони, было практически несопоставимо. Да, пару минут назад была жадность, был голод, была нужда, но не было подтверждения, не было чёртовых ярлыков, которые сейчас перевернули буквально весь мир, передавая беспрекословный контроль в руки Тони. И, чёрт, это было так хорошо, что мозг Питера заблудился в белом шуме, пока его тело принимало всё, буквально всё, изнывая от чужих прикосновений. Руки. Они были везде. Снова сжимали, ласкали и присваивали себе, пока большие пальцы вычерчивали ритмичные круги над резинкой боксеров. Стоило им дразняще скользнуть вниз, исчезая под мокрой тканью на жалкий дюйм, как Питер забился в судорогах от бесконтрольной дрожи, вжимаясь носом в щёку Тони. А затем всё прекратилось, и это было… отрезвляюще. — Пит, — прохрипел Тони, заставляя его поднять взгляд. Питер способен был различить это гудящее возбуждение в его голосе, от которого поджимались пальцы. — Твоё плечо. Я никогда не мог похвастаться превосходной выдержкой, поэтому сейчас вся надежда на твоё благоразумие. Нам нужно… — он шумно застонал сквозь сжатые зубы, когда Питер неспеша подвигал бёдрами взад-вперёд, преднамеренно задевая его эрекцию. — Чёрт… нам нужно остановиться. И ты не делаешь… — его руки легли на выступы подвздошных костей, вынуждая Питера прекратить движения. — Ты не облегчаешь мне задачу, малыш. — Перестань думать… — прошептал Питер в его губы, мягко сжимая руки Тони, чтобы поднять их выше на талии и дать себе возможность снова изводить его размеренными покачиваниями. — Всё нормально. Обезболивающее работает. Регенерация работает. Просто перестань… Я не такой хрупкий, как ты думаешь. — Тебя подстрелили, — пытался протестовать Тони, но потом зашипел и откинулся затылком на кафель, когда Питер сильнее обхватил его бёдрами, прижимаясь собственной эрекцией к его животу. Звук его стонов, его тихих рычаний звучали надломлено, разбито, почти беспомощно и одновременно с этим слишком порочно, чтобы всё прекратить. — Это было час назад, — Питер прислонился к стене предплечьем сбоку от головы Тони, находя желанные губы, чтобы зацеловать до чёртиков. А второй рукой сжал его ниже рёбер, ускоряя собственные движения. — Уже ничего не болит. Я просто… — он прикусил губу, прикрывая глаза. Жар завязывался тугим узлом в нижней части позвоночника. — Я хочу тебя почувствовать. Дай мне тебя почувствовать. Тони сдался. Просто отпустил собственные противоречия, пристраивая руки на его заднице, чтобы сжать и направить, заявляя права, с напором развести в стороны и свести вместе, скользя губами по подбородку, щеке, носу, вверх до переносицы, вдоль брови, до самого виска… И Питер, отзывчиво дёрнувшись в хватке его рук, издал какой-то хныкающий звук, почти смущающий, но, судя по реакции Тони, по тому, как он шептал «вот так», «я люблю тебя», «ты так хорош», всё было не совсем ужасно. И всего стало так много — вздохи, стоны, жалобные всхлипы и тихое шипение — просто канонада непристойных звуков, самых лучших звуков на свете, которые Питер хотел бы слышать всегда, чувствуя под пальцами это сильное, горячее тело, заставляющее его вибрировать и теряться в хлёстких ощущениях. — Обхвати меня покрепче, — только и успел услышать Питер, когда они оторвались от скамьи и покинули душевую, не разрывая поцелуй. Они врезались в косяк двери с тихим смехом. Голова кружилась от переизбытка чувств. Ввалившись в спальню, Тони прижал его к ближайшей стене, удерживая на руках, чтобы окружить собой и пробормотать что-то слишком интимное, слишком головокружительное и прекрасное, узаконивая их близость. Питер упёрся рукой в шкаф сбоку, слыша, как с грохотом попадали книги на паркет из тёмного дерева. Питер со стоном выпустил воздух, когда Тони сжал в кулак его волосы, заставляя обнажить шею. Потолок вертелся, будто его засунули в герметичную капсулу и сказали прыгать прямо в Квинс из чернильной дымки космоса. Когда Тони снова начал целовать его плечи, скользя щетиной по нежной коже, когда он защекотал мокрыми прядями его подбородок, издавая низкие порочные звуки, когда он снова посмотрел на него этими глубокими пронизывающими глазами, прижимаясь лбом, Питер понял, что пропал. И назад не было пути. Знаете, как говорят про наркоманов: «Достаточно одной дозы, чтобы зависимость стала приоритетом». И этой дозой для Питера стал Тони. Импульсивной, порывистой, терпкой дозой, без которой теперь не было жизни. В какой момент исчезло белье, он не помнил. Приземление на кровать стало облегчением. Тони, нависший сверху на вытянутых руках, превратился в полыхающего Гелиоса. Его взгляд, сосредоточенный, изучающий, скользящий вдоль тела Питера с едва различимым весельем и трепетом, выплавился в острую сверкающую рапиру, что бережно перебирала сердечные волокна, как клавиши фортепиано. — Из корыстного интереса, — Тони с шёпотом подался ближе, почти прижавшись к нему в поцелуе, — миновал ли ты высокорейтинговый рубикон? Питер потянулся навстречу губам, сжимая ладонями его крепкие бицепсы. Но Тони снова отклонился с хулиганской улыбкой, а затем скользнул рукой между ними и сжал основание его члена в своей мозолистой хватке. Разведённые бёдра Питера затряслись в приступе эйфорического транса, а из горла вырвалось жалобное хныканье, когда он тяжело уронил голову на подушки, видя вспышки перед глазами. Будь он сторонним наблюдателем, точно бы решил, что его тело изнывало от горячечного бреда вперемешку с кататоническими судорогами. — Я жду ответа, дорогая, — издевался Тони, методично скользя пальцами от основания к головке. — Очарование… — надломлено выдохнул Питер с закрытыми глазами, двигая бёдрами навстречу его руке. Несмотря на искры раздражения, возбуждение только накалялось. Тело билось в истоме. — Очарование — это часть твоей базовой комплектации?.. Чёрт, Тони… — Ты что-то сказал? — непринуждённо обронил Тони и сильнее сжал ладонь, вынуждая Питера заскулить и выгнуть шею. — Извини, я был слишком занят, пока лишал тебя возможности дерзить. Воздух накалился, неметафорически обжигая лёгкие. Грудь ходила ходуном, словно его на каждом вдохе били дефибриллятором. Но Питера это абсолютно устраивало. Даже если прямо сейчас он вырубится от кислородного голодания, даже если сейчас он начнёт пускать слюни, как прожжённый эпилептик, даже если сейчас его сердце остановится, чтобы от чужих рук забиться снова, его абсолютно точно всё устраивало. Умереть и воскреснуть, пока Тони делал с ним все эти прекрасные вещи? Продано. — Если ты продолжишь в таком духе, — страдальчески прохрипел Питер, стискивая губу в зубах, — то через минуту будешь развлекаться… без меня… Вот чёрт… — Вау, грязные разговорчики. — искренне веселился Тони. — Я заинтригован. Спустя секунду он опустился на локоть, чтобы прижаться к Питеру всем своим прекрасным, атлетичным телом. Его прошибло током, когда он почувствовал, как Тони с шумным выдохом вжался в его бедро и поступательно задвигал тазом, продолжая шевелить на нём рукой. Их ноги переплелись, напоминая собой осьминога с проблемной координацией. — Чёрт… ты… — чужие зубы царапнули край челюсти Питера в тот самый момент, когда Тони с особой изобретательностью сжал ладонь, надавливая большим пальцем на головку. Громкий, почти жалобный стон вырвался сам собой, пальцы судорожно сжали покрывало. След чужой довольной улыбки рассеялся на его покрасневшем лице. — А ты чемпион, Паркер, — весело прошептал Тони рядом с ухом, продолжая покачиваться вдоль его бёдра. — Не сдаёшься под натиском врага. Какое завидное… — Ну, хватит. Пространство перевернулось. Сказал бы кто Питеру, что эти эротические дебаты окончательно снесут ему крышу, награждая парадоксальной смелостью, он бы вряд ли поверил. Бросьте: «Питер Паркер, перенявший контроль над телом Тони Старка?» — звучало как полный бред. Но, как бы там ни было, это сейчас он седлал мускулистые бёдра, прижимаясь задницей к распростёртому под ним Тони. — Красная карточка за жульничество. Моё сердце — за проявленный энтузиазм, — сказал Тони, сжимая одной рукой талию, а второй снова обхватывая его у основания прежде, чем размеренно задвигать ладонью вверх-вниз, вырывая стон за стоном. — Какие ещё сюрпризы вы припрятали, мистер Паркер? — Я ни с кем… — Питер начал размеренно двигаться, подаваясь навстречу дразнящим прикосновениям. Дыхание Тони сошло с ритма, и он зашипел, стоило Питеру задеть его член. Рука сильнее сжала талию, регулируя траекторию движения. — Я ни с кем не спал. Делал кое-что… Ну, знаешь… Ах… Разное наедине с собой… Но никогда… Судя по округлившимся глазам, сюрприз пришёлся кстати. В паху пульсировало почти до боли. Тони схватил Питера за руки, заставляя буквально повалиться на его грудь. Стоило им оказаться вплотную, с жалкими дюймами между их лицами, как руки Тони снова опустились на ягодицы, сжимая до синяков. Член Питера был зажат между их животами, получая необходимое давление. Тони опустил одну руку позади Питера, обхватил себя и дразняще скользнул в пространстве между ягодицами. — Мы можем остановится прямо сейчас, — прошептал Тони, нежно прикусывая его нижнюю губу. — Нам не обязательно заходить так далеко, только если ты… — Я хочу, — неровно пробормотал Питер, глубоко и грязно целуя его. — Мне кажется, я ещё никогда ничего в жизни так не хотел. Где?.. Тони вымученно вздохнул под ним прежде, чем скользнуть своим греховным языком между его губ и с силой обхватить за затылок, чтобы углубить поцелуй. Вибрация его низкого стона ударила Питера вниз живота, заставляя зажмуриться, чтобы не заскулить от удовольствия. Спустя пару секунд они оторвались друг от друга, и Тони кивнул на полку справа от кровати. — Хорошо, — кивнул Питер, целуя кончик его носа, отчего Тони коротко хохотнул. — Хорошо, я сейчас… Взбираться вверх по Тони было ещё хуже, чем просто сидеть на Тони. Потому что стоило Питеру слегка сместиться вперёд и в сторону, как он почувствовал чужие зубы, сомкнувшиеся на боку его грудной клетки. Руки бесконтрольно начали хватать, щупать и исследовать каждый дюйм кожи с энтузиазмом академика, в шаге от разгадки теории сингулярности. И это было так хорошо — то, как ощущались пальцы Тони, получившие абсолютный доступ к его телу, и то, как улыбающиеся губы Тони обхватывали сосок, мелькающий у лица, пока Питер тянулся за тюбиком, и то, как Тони очаровательно ворчал, пока он неловко дёргался, стараясь открыть полку. — Мне позвать Дубину? — его усмехающиеся губы поцеловали Питера в талию, через секунду сменяясь зубами. — Что?.. — обалдел Питер, привставая на коленях, чтобы улучшить собственные шансы в добыче зловредного тюбика. — Чёрт, Тони… Нет… Я сейчас. Ты просто… просто отвлекаешь. Поддразнивающая рука Тони с давлением прошлась вдоль линии позвоночника, пока не опустилась на его зад, заставляя Питера снова прижаться к нему всем телом. Вторая беспокойно скользила по бедру. Тони нежно поцеловал его под грудной клеткой, и когнитивные способности Питера дали сбой, когда он шумно выпустил воздух. Через секунду тюбик был у него, и он, слезая вниз по телу, помахал им у лица Тони. — Достал, — улыбнулся Питер, но, когда он увидел взгляд под собой — взгляд, говорящий «нет сил терпеть», взгляд, направленный на его губы, потемневший, бесноватый взгляд, ломающий его и собирающий снова — сил на улыбку не осталось. Всё вытеснило желание. Кажется, сам разум устремился за край горизонта событий, где смог бы переждать эту сверхъестественно прекрасную бурю, когда Тони привстал на одном локте и снова его поцеловал. И Питер прижался к нему в ответ, целуя его до беспамятства, почти моля не прекращать, иначе он бы рассыпался, точно рассыпался, потому что это всё… Это всё не могло ощущаться так. Остро. Хмельно. Напористо. На грани борьбы. Ведь так не могло ощущаться? Это всего лишь губы. Обычная механика… — Хорошая работа, малыш, — похвала заставила их разорвать губы. Тони крепко обхватил его рукой за спину, удерживая добычу Питера между пальцами. — Манёвренность слегка хромает, хронометраж не обрадовал, но мы что-нибудь с этим придумаем. А пока замри-ка… Он снова был под Тони. И вау. Это сбило Питера с толку, но он даже не успел испытать замешательство, когда Тони начал целовать его шею, спускаясь вниз. Рука легла на внутреннюю часть бедра, заставляя Питера раскрыться и согнуть колено, чтобы спустя миг пальцы Тони — шершавые, умелые, самые лучшие пальцы в мире — скользнули внутрь него, заставляя прикрыть глаза и беззвучно выпустить воздух. Он чувствовал, как дрожали его ресницы, как тело начало извиваться от прилива ощущений, как его беспокойные руки запутались в волосах Тони. Тот продолжал сцеловывать дрожь с его плеч и шеи, иногда замирая от особенно громких стонов Питера и крепче обхватывая его ногу, чтобы после самому издать какой-то низкий грудинный звук и с голодом вернуться губами к чувствительному телу под ним, потираясь о бедро Питера в размеренном темпе. — Господи… — жалобно прошептал он, когда Тони задел пульсирующий комок внутри и его зубы сомкнулись на шее. Питер упёрся затылком в подушку и неосознанно впился короткими ногтями в его плечи, оставляя следы. — Господи, я… — Можно просто Тони, — самодовольная улыбка скользнула в голосе. И это была такая банальщина, что скажи её кто другой, Питер бы снисходительно промолчал, но Тони над ним выглядел как павлин, гордый и улыбающийся, а затем он прикусил его за нос, быстрее двигая пальцами… — Я люблю тебя… — голос Питера сорвался в неразборчивое бормотание. Но, судя по тому, как шумно выдохнул Тони куда-то в щёку, он всё расслышал. И ему это понравилось. — Я так чертовски люблю тебя… Как же хорошо это говорить… Можно я буду это постоянно говорить?.. Знаю, знаю, ты привык к этому, но можно я… — Эй, малыш, — пальцы исчезли, и Питер почувствовал пустоту. Но затем Тони, обхватив его за лицо, полностью пристроился между широко разведённых ног, заставляя посмотреть на него. — Если кому и стоит трещать об этом без умолку, то мне. Ты посмотри на себя, — его рука снова скользнула вниз, сводя Питера с ума размеренными движениями вдоль пульсирующего члена. — Такой красивый. Знаешь, если бы у любви был запах, она пахла бы тобой. Всё, чего я когда-либо хотел, сосредоточено в твоей улыбке. Ты удивительный. Смелый. Великодушный. И, будь я проклят, если заставлю тебя хоть на секунду усомниться в этом. — Тони… — с дрожью отозвался совершенно опьянённый Питер. Тони вошёл в него с низким, едва различимым стоном, словно ему было больно и хорошо сразу, и все мечты, все сны и грёзы превратились в реальность, в которой тут же захотелось умереть и воскреснуть. Ментальная вычислительная машина Питера дала сбой, заменяясь чувственным триумфом, от которого немели пальцы и сводило мышцы во всём теле. — Люблю тебя, — движения Тони начались с медленных, осторожных толчков, его разгорячённый потный лоб упал на плечо Питера. — Люблю тебя. И то, как это ощущалось, как чувствовались эти невинные покачивания, избегающие ненужной резкости и срыва тормозов… То, как Тони продолжал выпускать разгорячённый воздух в его кожу, то, как он сцеловывал солёный пот и терпкий аромат мускуса с ключиц, то, как он входил и выходил из него, заполняя лишь на половину… Да, это было невозможно описать. Невозможно было дать этому названию. Потому что грубое и бесцветное «секс» было слишком грубым и бесцветным. — Тони, чёрт… — задыхался он, не зная, за что ухватиться. Руки беспокойно скользили по перекатам мышц на спине Тони, он сильнее вдавил пальцы, отчаянно хватая воздух. А затем случился какой-то перелом, и Питер действительно чуть не умер. Тони приподнялся над ним и заставил его согнуть колени, прижимая их к телу. А после, оставив дразнящий поцелуй на губах, резко вскинул бедра, врезаясь в него до конца и издавая грудинный вибрирующий стон. Рука легла на грудь Питера, пока Тони, сидящий между его ног, пожирал взглядом каждый дюйм тела под ним. Когда она скользнула вниз, проходясь вдоль живота, пресс судорожно дёрнулся. Ожидание было томительным. Но затем Тони сжал его в ладони, и Питер потерялся, жалобно скуля от удовольствия. — Пит… Питер выгнулся, издавая невнятные хныкающие звуки в пространство между ними. Возможно, это прозвучало слишком громко, но, никому кроме Тони, не было до этого дела. — Ради всего святого, не останавливайся… Мыслить здраво казалось тяжело, но не то, чтобы это было в приоритете. Главным было запечатлеть в памяти низкие нуждающиеся звуки Тони. Запомнить, как он трогал его тело, ощупывал талию, грудь, плечи и шею. Заклеймить на сетчатке, как двигались его губы с каждым толчком и как чувствовались эти проникновения. Пропечатать в мыслях, как Тони, почти каждый десяток секунд находил его рот, чтобы упрямо раздвинуть губы и скользнуть языком внутрь. И это всё было похоже на идеальное сочетание удовольствия и боли. Преступно прекрасная, шумная близость, в которой хотелось остаться навсегда. Судорожный выдох Питера повис в воздухе, когда он прикрыл глаза. Тони подбадривал его, без умолку болтал о своих чувствах, выстанывал его имя каждый раз, когда Питер измученно двигался бёдрами навстречу, и они встречались где-то посередине, где-то, где блекла реальность и оставались лишь они. То, что он знал об удовольствии, или, по крайней мере, думал, что знал, неумолимо перекраивалось, пока вязкий ком внизу живота рос и креп, обещая скорейшее высвобождение. — Питер, посмотри на меня. Тони снова опустился на его грудь, прижимаясь так близко, что их носы почти касались друг друга. Он бережно опустил пальцы на щёку Питера, с лёгкой дрожью дыша через раз. Размеренно двигался внутри него, но, несмотря на томление, каждый раз входил до предела. — Посмотри… Когда он разлепил глаза и смог увидеть Тони, то едва удержался, чтобы не впиться в его рот опухшими губами. Питер плохо соображал, окрылённый жаром тела над ним, давлением крепких мышц и тем, как идеально, почти с ненормальной синхронностью они понимали друг друга, двигаясь навстречу. — Необыкновенный… — прошептал он в чужие губы, когда Тони снова ускорился с шумным выдохом, сжимая его загривок. Вторая рука скользнула вниз, сжала ногу Питера и требовательно закинула на спину, чтобы быть ещё ближе. — Боже, какой ты красивый… Люблю тебя… Не останавливайся… — Чёрт возьми… Абсолютное счастье, нежность и голод чужих прикосновений, граничащий с желанием эгоистично пометить, заклеймить собой — были последним, что он смог разобрать. А затем мыслей не осталось, и его тело, наконец, сдалось. Да, пожалуй, так ему и стоило умереть. Именно так: в лихорадке собственного оргазма и с последним стоном Тони, который через секунду отправился следом. Свет пробивался сквозь шторы ленивыми полосами. Кое-где, отскакивая от стеклянного стола, он разбредался по комнате россыпью солнечных зайчиков. Питер проснулся в тишине, не слыша рядом чужого дыхания. Пустота звенела громче будильника. Он слепо приоткрыл глаза, потянулся — и ладонь скользнула по прохладной простыне. Тони не было. Он сел на кровати со всклокоченными волосами и следом от подушки на щеке. Провёл рукой по лицу и задержался пальцами на губах, сонливо улыбаясь в пустоту. В гардеробной, размером с его бывшую квартиру в Квинсе, было полно вещей. Вещей Тони. Пахнущих как Тони. Скроенных под Тони. И, уж простите Питера, любой бы на его месте прижался носом к первой попавшейся рубашке, чтобы уловить аромат знакомого одеколона, переворачивающий внутренности. Натянув спортивки Тони, Питер быстро умылся, осматривая плечо. Рана была слегка красноватой по краям, но боль отступила, и он чувствовал себя практически здоровым. Ещё денёк-два — и даже шрама не останется. Стоило ему покинуть спальню и дойти до гостиной, как тишина утра сменилась абсурдной комедией. Питер облокотился о косяк двери и с ленивой улыбкой стал наблюдать. Тони, в мятой футболке MIT, пижамных штанах, босой и с кружкой кофе, тут же привлёк внимание. Он стоял посреди хаоса, который разворачивался у коридора, ведущего к лифту. Дубина с упорством, достойным отдельной Нобелевской премии, пытался протиснуть массивный диван в проём. Лапа-растяпа, словно Кинг-Конг, снизу подхватил сей объект интерьера. Его решимость граничила с манией, будто он собирался единолично донести его до вершины Эмпайр-стейт-билдинга. Оба держали диван перпендикулярно выходу. Десятки маленьких дронов крутились рядом. Один, например, цепляясь за подлокотник, напряжённо вибрировал в воздухе. Второй тянул за ножку, опасно мигая синим цветом. Третий парил кругами, то пища, то подлетая к одному из дронов, словно не знал, куда деться. А четвёртый вообще всё это записывал на камеру. Тони, с видом полководца на грани капитуляции, командовал: — Дубина, я же сказал — под углом! Ты что, никогда не проходил геометрию? — он со стоном потёр лицо. — Гоготун, не снимай это. Лучше помоги Кракозябру. Мистер Шлёпс, выручай Лапу-растяпу, иначе нам придётся собирать его по частям. Господи, Пузонос, ты в своём уме? Ты же сейчас сожжёшь его! Питер не выдержал и засмеялся, прижимаясь губами к плечу. Тони обернулся на звук смеха и на секунду замер. На его лице мелькнуло сразу всё: облегчение, негодование и искромётная нежность. Он прищурился, и, не теряя ни капли достоинства, произнёс: — Ага. Значит, проснулся, спящая красавица. И, конечно, застал меня в момент величайшего позора. Отличный тайминг. Быстро учишься. — Я думал, что ты вернулся в Вашингтон, — Питер подошёл ближе, всё ещё улыбаясь. — А, оказывается, ты здесь… проигрываешь дивану. Выглядишь героически, кстати говоря. — Это не диван. Это саботажник в кожаной обивке, — Тони сделал глоток кофе и махнул рукой в сторону дронов. — А это — его армия некомпетентных союзников. Есть идеи, как исправить этот бардак? Питер развернулся и оглядел поле битвы. Тони, отставив кофе, подошёл сзади и положил свой подбородок ему на плечо, обнимая за талию. — Ну… если бы ты не кричал на них, угрожая переселением в какой-нибудь колледж, возможно, они бы не пытались протиснуть диван через стену. — Я дал им мотивацию, — ответил Тони. — А это куда важнее. Правда, Пузоносу, кажется, слишком весело. Дрон обернулся на них и замер. — Да, мелкий паршивец, я про тебя говорю. Завтра же сделаю из тебя тостер. В этот момент Гоготун дистанционно включил драматичную музыку, а Кракозябр застрял между дверным косяком и диваном с жалобным писком. Мистер Шлёпс вместо того, чтобы поднырнуть снизу и помочь Лапе-Растяпе, с разгона врезался в подлокотник, словно думал, что ему удастся его сдвинуть, но тут же отскочил, зажужжал, обиделся и понуро скользнул вниз. — Знаешь, — пробормотал Питер с закрытыми глазами, когда Тони начал целовать его шею и бессовестно распускать руки, — у меня есть идея. Радикальная. Научно обоснованная. — Я слушаю, мистер Паркер, — отозвался Тони, продолжая свои заигрывания. — Пошли обратно в постель. Тони хмыкнул и прикусил его за ухо: — Отличная идея. Пусть эти… — он махнул рукой в сторону дронов, — сами разбираются. Если кто спросит, скажем, что это был перформанс. Они вернулись в спальню, оставив за собой эпическую симфонию из писка, гудения и драматичной музыки, которую Гоготун теперь сменил на «Имперский марш». Всё было по-прежнему: мягкий свет, тёплый воздух, запах одеколона Тони, солнечные зайчики, лениво скользящие по стенам. И они вдвоём. — Я так и знал, что тебе не нравится этот диван, — Питер засунул руки под голову и замер с улыбкой на губах, позволяя Тони нависнуть сверху и с садистским удовольствием начать развязывать верёвки на его спортивных штанах. — Конечно, не нравился. Я его просто терпел, чтобы над тобой поиздеваться. Из вредности. Или из упрямства? Я иногда путаюсь, реши сам. Питер коротко хохотнул. — Как самоотверженно. Тони закатил глаза, ложась между его ног. — Он был метафорой нашей недосказанности. Теперь его нет, как и недосказанности, — зубы сомкнулись на боку у самой резинки штанов. — Поверить не могу, что ты это сказал, — рассмеялся Питер. — Я куда глубокомысленней, чем ты думаешь. Бываю... весьма драматичен. Особенно по утрам. — Ага. Очень даже, — фыркнул Питер. — Хорошо, что дивана больше нет. — Именно. И, если ты не будешь сопротивляться — скоро не будет и этих штанов, — Тони сжал в зубах край, сдвигая спортивки по бёдрам вниз, Питер закрыл глаза, рассмеявшись. В груди было тихо и спокойно. Как будто всё наконец встало на свои места. Прав был дядя Бэн. Если не знаешь, с чего начать — начни с честности. А всё остальное как-нибудь приложится.