Sucker for pain

      На складе, пропитанном запахом антисептиков и медикаментов, царила гнетущая тишина. Каяо прислонилась к одному из стеллажей, ловя себя на мысли, как все тело шатало от страха, когда дверь вдруг захлопнулась. Кихира медленно обернулась, надеясь встретиться с каким-нибудь врачом. Сердце билось так сильно, как в день потери лицензии.        Но перед ней в полумраке двери стоял он. Сегодня в черном — строгом, элегантном, вызывающем. Его розовые волосы пятном контрастировали с одеждой, а холодные голубые глаза смотрели прямо на неё, не оставляя места для иллюзий и шанса на побег.        Уверенный и угрожающий образ вновь разжег пламя кошмаров в памяти Каяо.        — Каяо, — произнес он лишенным эмоций тоном. — Давно не виделись.       Каяо отступила, спиной натыкаясь на ряд бутылок с дезинфицирующими средствами. Она почувствовала, как в животе закрутился тугой узел страха. Чувство неприятно, но до одури пропитано ностальгией — именно так ощущались крайние встречи с Харучие в прошлом.        — Акаши. Что тебе нужно? — пытаясь выдавить ровный голос, Кихира невольно позволила проскользнуть ноткам дрожи.       — Ни-че-го, — нараспев протянул он и шагнул ближе — в глазах зажглось что-то нехорошее. Что-то, предвещающее беду и злой умысел.        Раньше в этих раскосых глазах зияла пустота грязного льда. Теперь же в них горел кристаллически чистый голубой огонь. А смотреть в пустоту было всяко проще — ведь пламя легко поглощало все на своем пути.        — Тогда… Выйди, — её слова почти не звучали, словно были вырваны из грудной клетки, наполненной страхом и стыдом. Она тут же осеклась, рефлекторно зажмурившись.        Акаши терпеть ненавидел грубость.        Санзу наклонился чуть ближе, пронзительно смотря ей в глаза.        Он умел залазить в душу одним взглядом, как никто иной.        Невольно Кихира оказалась окутана шлейфом его парфюма и сигарет — смесью табака, бергамота и подобия древесной смолы. В тесном пространстве и без того было нечем дышать — а Каяо и вовсе задыхалась.        Все скованное тело непроизвольно сжалось, неистово напоминая об аномалии поблизости в виде Акаши.        — Тогда почему ты до сих пор так реагируешь? — его голос стал тише, приобретая искушающие нотки.        Каждое слово было спиртом, терзающим незажившую рану. Она вспомнила, как когда-то его прикосновения вызывали бесконечные мурашки и нежный трепет — но после всё обернулось против неё.        Искренняя любовь превратилась в вечную боль и каждодневный страх.        — Я не... — она замерла, уставившись в пол, как будто там могло скрываться её спасение. — Нет       Санзу улыбнулся, его губы искривились в мрачной ухмылке, растягивая и без того заметные шрамы.        Её дрогнувший голос сказал ему о большем, чем она могла представить. Сказал обо всем, что ему и без того было ясно.        — Уходи, Акаши, — с неожиданными нотками резкости произнесла Кихира.        — Всего-то поностальгировал, а ты уже гонишь. Похвально, — ехидно улыбаясь, продолжал он.        Каяо замолчала. Замолчал и Харучие. Кихира цеплялась пальцами за ледяные стеллажи и металась взглядом по некогда самому родному лицу. Все было прежним — шрамы, светлые ресницы, острые скулы. Каяо смотрела куда угодно, лишь бы не пересечься с острым взглядом.        Развернувшись, Акаши медленно отошел в сторону, сопровождая каждое слово шагом:        — В Йокогаме я думал, ты померла. А тебя упекли в психушку. И как там, понравилось? — произнёс он низким и бархатным голосом. Голосом, сродни железу под опалубкой.       — Как же вовремя я наткнулся на знакомое имя в бумагах Какуче, песик, — уничижительно выделив последнее слово, Акаши с наигранной жалостью взглянул на неё.        Каяо задрожала. В его присутствии она была слаба, как никогда. Слаба, как безвольный раб перед хозяином. Кихира прониклась жутким ощущением — наверное, жертвы Акаши тоже чувствовали перед смертью что-то подобное?        — Ты не в лучшем виде. Где так помотало? — холодный взгляд прошелся по всему исхудавшему телу девушки, задержавшись на полном растерянности и отчаяния лице. Слова пришлись метко, задев женское самолюбие.        — Акаши, ты не можешь просто прийти сюда и... — она вконец устало наклонила голову, подыскивая слова. — Все в прошлом.        — В прошлом? — он рассмеялся тихо, впуская в характер этой фразы свой привычный цинизм. — Прошлого у меня нет. Только настоящее.        — Даже тогда ты не обещал мне ничего хорошего, — прошептала она и, неожиданно для себя, почувствовала, как уверенность вдруг возвращается. — Выйди, Акаши.        Санзу нахмурился, и на миг тень удивления пересекла его лицо.       — Ты знаешь, мы можем повторить всё заново, но уже играя по другим правилам. По моим, разумеется, — самодовольно усмехнувшись, ответил он, игнорируя жалкие попытки выпроводить его.        Широкой спиной подпирая запертую дверь, он прикрыл собой замок — и Каяо, точно в клетке, могла выйти отсюда только через его труп.        Голос внутри вопил о противоестественности. Чуждо его присутствие, острые глаза, новый, но такой знакомый запах, мелодичный голос — все до ужаса близкое, но наносящее шрамы одним наличием.        — Нет, Акаши, — вяло улыбнувшись, покачала головой Кихира. Его намерения прояснялись, даря ей облегчение. Но мнимое спокойствие быстро улетучилось, стоило ему повысить голос:        — Один жест, дрянь, и ты окажешься шалавой в моем борделе, — Каяо в неверии моргнула, так и не понимая роль Харучие в системе организации.        Правила ему здесь не писаны — и он дает это понять ей сполна.        Кихира замолчала, наблюдая за разрастающейся агрессией Акаши. Злить психопатов — бредовая идея, а Каяо намерена выбраться отсюда живой.        — Ещё свидимся, но в других обстоятельствах. И давай будем честными в следующий раз? Для разнообразия, — крутанувшись на месте, произнес он и закрыл тонкую дверь.        Каяо на негнущихся ногах наклонилась, провернула замок и спиной съехала по стеллажам. Металл больно царапал кожу, но вся тупая боль сосредоточилась где-то в районе груди и сердца, и прочую она не ощущала.        Жгучая боль, свернутая в ком внутри, заискрилась новыми чувствами. Гневом, отчаянием, усталостью, ненавистью — и эта смесь отравляла ее изнутри.        Кихира была готова увидеть его вновь. Была готова к едкому взгляду, шутке — но не к личному разговору и угрозам.        И что за бредовая идея ему пришла — начать все заново?        Прошло десять лет — и неужели мужчина, в возрасте под тридцать, будет заниматься такой ерундой? Каяо надеялась на отрицательный ответ, но анализ в голове неимоверно твердил иное. 

***

      Дни текли медленно, рутина безвозвратно затягивала в бессмысленную пучину все сильнее. Каяо поневоле заскучала за прежней нелюбимой работой. За странными пациентами, коллегами и попусту живыми людьми. Здесь, среди безликих масок, повсюду работали одни мертвецы. Денег платили кратно больше, чем в государственной больнице — но чего ради? Деньги бесполезными цифрами копились на счетах, и Кихира практически не притрагивалась к ним.        Какуче сдержал обещание — и все обвинения с нее были сняты. Статьи в интернете были удалены, словно ничего и не случилось.       Сигарета и чай утром, бумажная волокита, переписки и звонки с Сандро, пара встреч с ним за обеденным кофе. Все сливалось в единый серый ком, смешанный с бесконечной тревогой внутри. Благо, Акаши больше не объявлялся — хоть что-то радовало Каяо.        Сегодня был её заслуженный выходной — и Сандро заслуженно забрал его вечер, пригласив на ужин в итальянском ресторане.        Европеец забавно комментировал каждое блюдо, критикуя криворуких, по его словам, поваров.        Завершив ужин, они взяли по коктейлю в баре и поднялись на крышу ресторана, устроившись в небольшой беседке.        Каяо была рада смене обстановки, да и Рютте не лез к ней — в его помыслах похоти не было от слова совсем.        — У тебя ужасно милые ямочки на щеках, — старательно выговаривая кандзи, Сандро раз за разом умилял Каяо произношением.        — Сан, у тебя точно такие же, — тепло улыбнувшись, ответила она. Искренность Рютте растапливала лед на её сердце, и обрести такого интересного знакомого Кихира была не против.        — На тебе они выглядят до безумия привлекательно, — тряхнув кудрями, Сандро доверительно склонил голову.        Каяо снова улыбнулась, но улыбка померкла, стоило ей резко отвернуться от европейца.        Единственным человеком, обращавшим внимание на её ямочки, был Акаши. Называя их чудовищным уродством, он кривился каждый раз, стоило Каяо улыбнуться. Тогда она перестала улыбаться вовсе — сначала при нём, а после и в жизни. Харучие, казалось, был и рад. Но Кихира взаправду считала свои ямочки уродством — а шрамы Акаши особенностью.        Харучие десять лет назад был сплошным противоречием. Наверняка, и остался?       — Каяо, ты слушаешь вообще? — заметив отрешенный вид подруги, участливо поинтересовался Рютте.        — Ага, — кивнув, Кихира так и не отвела взгляда от неба впереди. — Задумалась.        Каяо кивает, слыша рассказы о его родине в Испании…       Кивает, слыша о трудностях с переездом в Японию…       Кивает, слыша о собственном отпуске…       Кивает…        — Каяо, — сочувственно коснувшись рукой ее плеча, Сандро провел кончиками пальцев до женской ладони. Кихира вздрогнула, но не отодвинулась — мысли были заняты другим.        — Все в порядке?        Каяо вновь кивает, подтверждая свой ответ неразборчивой фразой.        — Ты всегда так говоришь, — европеец сидел вполоборота, едва не касаясь коленом ее ног. Приблизившись, эмоционально продолжил, — а выглядишь, будто думаешь… О las cosas más malas!        — Все порядок, Сандро. Бывает, — вяло улыбнувшись, Каяо вперила взгляд в бокал с розовой жидкостью.        В мыслях мелькают уже знакомые розовые пряди.        — Не знакомые, — хмурясь, Кихира мысленно пыталась вытравить образ из головы. Безуспешно.        Каяо словно чувствовала телом его присутствие. Пусть и не материальное, но в мысли он проскальзывал часто.        Но Кихира и подумать не могла, что он наблюдал. Часто. Сегодня сидя у самого края, на лавке для курящих. Каяо больше не вела свою неумелую слежку — а Санзу Харучие в этом был асом. 

***

      Сигарета мелькнула во тьме. Санзу, окутанный дымом табака, сидел на полу у панорамного окна, следя за пеплом, швыряемым ветром в разные стороны.        Каяо, стоящая в проеме двери, медленно двигалась ближе. Плечом задела свисающий с потолка фурин и остановилась, наблюдая, как обугленный фильтр сигареты соскользнул с длинных пальцев и устремился вниз.        Санзу обернулся на звук колокольчика. Подсвечиваемый полной луной, улыбнулся и вальяжно переместился на огромную кровать, занимающую почти все пространство. Каяо присела на противоположный край, подогнув обнаженные ноги под себя.        Каяо — невероятное воплощение японской красоты. Изящные черты лица, выразительные глаза, худоба — и Санзу завидовал самому себе, что она принадлежала ему.        Харучие завороженно смотрел на девушку, окутанную серебристым лунным светом. Будто фея, поневоле оказавшаяся на земле, Каяо скинула волосы с плеч, обнажая торчащие ключицы. В ночи её тело казалось ещё бледнее и худее, чем наяву.       И… Чище        Рассекающих тонкие запястья алых шрамов нет.        Ощущая приятную дрожь в руках, Харучие призывно похлопал возле себя.        Непривычно покорная Каяо улыбнулась в ответ и придвинулась ближе. Санзу крепко прижал худое тело к себе, в неверии поглаживая шелковистые темные волосы. Нежный и легкий грушевый аромат её любимого парфюма проник так глубоко, словно Харучие дышал лишь им одним. Нездорово выпирающий позвоночник, коего он касался впервые, казался безмерно родным и близким. Фарфоровая, безупречная кожа создавала образ хрупкой и утонченной статуэтки.        Нет… Она не может быть так послушна и тиха. А он не может быть так флегматичен и спокоен.        На Каяо атласная ночная рубашка — Санзу без труда пробрался холодными пальцами под легкую ткань. Мягкая кожа ощущалась самым ценным шелком, до которого ему посчастливилось докоснуться.        В темноте он не видел её прелестного лица. Кровь тяжелым напором ударила в сердце, и без того заходящееся хаотичными ударами.        Тело Харучие пылало адским огнем в ночной тишине. Кихира нежно перебирала его пряди, и Санзу периферией заметил одну из них — длинную и сожженную блондом — сжатую в тонких пальцах.       Харучие не мог ждать — притянул Каяо и поцеловал. Несмело и невесомо — но девушка льнет ближе и закидывает ногу на него.        Санзу вспыхнул изнутри, когда она прикусила его губу, оттягивая с игривой улыбкой. Не отпустила, смотря самым доверительным взглядом на него одного. Так, будто он — единственное что ее интересовало на всем белом свете.        Женские пальцы потянули домашнюю футболку вверх, а блестящие глаза спрашивали разрешения, подрагивая пышным веером ресниц. Харучие оно не требовалось — одного взмаха руки достаточно, чтобы кружевная ночнушка слетела с бледного тела. И Санзу действует.        Каяо испустила едва слышный стон, когда прохлада резко окутала тело… 

***

      Харучие проснулся в ледяном поту. С чувством легкого неудовлетворения пытался понять происходящее. Женский стон, произнесенный будто в эту секунду, никак не выходил из головы.        Следов на постели нет — с другой стороны кровать идеально гладка, аккуратная подушка не примята.        Умываясь, Санзу не мог отбросить странное замешательство. Ему, как и любому человеку, снились эротические сны. Но здесь пролегала явная несостыковка — в характере этих снов.       В его сновидениях всегда присутствовали акты грубости, подчинения и доминирования. Чаще всего принуждения, граничащего с жестокостью. Но снов, прописанных странным чувством трепета, нежности и восхищения, Харучие видеть не доводилось.        Свои чувства Санзу понять не мог. Пробовать что-то новое в постели ему нравилось, но девушки, с которыми он практиковал свои фантазии, не привыкли к трепету и ласке.        Опомнившись, Харучие обнаружил себя в зеркале со стекающей с губ зубной пастой. Раздражаясь мыслям о Каяо, потряс головой и изрек:        — Дрянь, — громко выругавшись, Санзу почувствовал облегчение.        А дряни не дозволено занимать разум, а сны и подавно, — агрессивно натирая кожу мочалкой, размышлял он.        Во сне она казалась чистой и неприкосновенной, но для Санзу понятие чистоты иное. И Каяо Кихира имеет все шансы выглядеть самой грязной женщиной в его глазах.        По дороге на работу Харучие благодаря саднящим легким насчитал третью выкуренную за утро сигарету. Запах табака он ненавидел, поэтому покупал с ядреной ментоловой кнопкой. Ещё больше Санзу ненавидел девушек, курящих сигареты. Какая-то доля патриархальной изощренности у Санзу во взглядах имелась — увидь он женщину с сигаретой в руке, он перестанет как-либо воспринимать её, даже в качестве одноразового ночного развлечения.        И Каяо опять вылезала противоречием. Чертовой затычкой в бутылке. Кихира так и стремилась стать противоположностью его идеала.        Но для Санзу она не была идеалом. И никогда не станет. Каяо — случай особенный. Скорее, экзотический. Харучие не доводилось встречать девушек, с кем он что-то имел по молодости. Может, он мимолетом и пересекался с ними, но не узнавал лица — а Кихира словно не изменилась. Такая же, как и в памяти. Правда, слегка потускневшая, но Санзу то было на руку.  А начатое Харучие любил завершать. 

***