Receive in Pace

Странная вещь:

воображаемые несчастья перенести труднее,

чем реальные.

(с) Дороти Дикс.

Глаза распахнулись, будто кто-то выдернул его из сна за шиворот. Гарри замер, не узнавая высокий потолок над головой — не деревянные доски чулана, а ржавые металлические балки, прорезанные полосами коррозии, как карта чужой страны. Воздух стоял густой, пропитанный пылью и едким ароматом старой краски. Он приподнялся на локтях, и что-то острое кольнуло в бок. Всю ночь мешки с песком, служившие матрасом, предательски проседали под ним, словно пытались проглотить целиком. Гарри медленно осмотрел помещение. Комната, несмотря на высокий потолок, оказалась тесной, с единственным заклеенным пленкой окном, где свет просачивался сквозь дыры от гвоздей. На подоконнике лежали три мёртвых мухи лапками кверху, застывшие в последнем отчаянном жесте. А стены, когда-то жёлтые, теперь напоминали кожу больного, облупившиеся, в пятнах плесени. — Я сбежал... — Прошептал он в пустоту. Сердце забилось так громко, что Гарри мог почувствовать его в висках. Пальцы сами потянулись к карману, там все еще лежали те самые 20 пенсов от Харли. Монета была холодной и ребристой по краям. Гарри провёл пальцем по профилю королевы, чей холодный взгляд не знал про заплесневелые стены и мешки с песком. — Теперь что? До Лондона все равно не доехать. Эта мысль всплыла и тут же исчезла, как пузырь в луже. Губы сами собой скривились, но не от горечи, а от странного облегчения. Вернуться? К ремню дяди Вернона, к ядовитым шёпотам тёти Петуньи? Или остаться здесь, в этом чужом мире, где даже воздух обжигал лёгкие иначе, чем в доме, где все было знакомо и невыносимо. Когда Гарри вышел, коридор растянулся перед ним узкой змеёй, вдоль которой шелушились обои, когда-то с розами, а теперь с неприятными пятнами плесени. «Нелепый дизайн для... фабрики», — мелькнуло у него в голове. Пол заскрипел под босыми ногами, когда Гарри наступил на что-то твёрдое — пуговица, намертво прикипевшая к доскам. Он дёрнул её. Не поддалась, будто это место не хотело отдавать даже такую малость. Он почувствовал, как ноги стали ватными, будто мир не спешил убеждать его, что все это всерьез. Лестница вниз была ещё страшнее. Ступени прогибались, а перила дрожали в руках, покрытые ржавыми подтёками. Где-то внизу капала вода — «кап... кап...» — фабрика считала секунды до его падения. — Только не сломайся, — пробормотал Гарри, сжав перила, словно умолял не их, а себя. На стене красовались меловые стрелки: «Кухня →», «Туалет →», а ниже — небрежно: «Побег ←». Уборную он нашёл сразу — полусгнившая створка прохрипела, точно так же стонала дверь чулана у Дурслей, когда ее открывали по утрам. В нос ударило ржавой водой и едким отбеливателем, забивавшим вековую грязь. А вот кухню пришлось искать по запаху — стрелка не указывала повороты. Гарри вдруг осознал, что стоит перед выбором — левый поворот к еде (к этим странным людям, которые накормили его) или назад, к двери с надписью "Побег". Желудок дал о себе знать – глухо, как труба в стене. В этом доме еду надо заслужить, крысеныш! Гарри сглотнул. Выбор был очевиден. «Сначала еда, — решил он. — Потом... потом подумаю». Сквозь общий запах здания пробивались едкий дым и что-то пригоревшее. Он сморщил нос, вспомнив, что даже мусорное ведро у тёти пахло как дорогой освежитель. Здесь витал дух настоящей жизни. Точнее, жареным луком и... гарью? Синий дымок вился из-под двери в конце поворота, маня и пугая одновременно. Гарри колебался. — Эй... — сказал он совсем тихо и тут же пожалел, эхо вернулось к нему с насмешкой. Не получив реакцию от кого бы то ни было, он решительно подошел к двери, услышав громкие перебранки и звон жестяных мисок. Прежде чем он успел сделать шаг за порог, чужие пальцы вцепились в его запястье – цепко, резко, как будто проверяли, не дернется ли. Перед ним возникли рыжие кудри, перехваченные грязной резинкой. Они плясали вокруг лица девочки, как языки костра. Каждая веснушка на её смуглой коже казалась россыпью угольков, только живых. Но больше всего поражали глаза — два осколка, как корка инея на окне. — Опа-опа, новенький! — Её голос звенел, как треснувшее оконное стекло в морозное утро - звонко, но с опасной остротой. Она выкрутила руку Гарри с той ловкостью, что бывает у тех, кто всю жизнь живет локтями вперед. Гарри скривился. — Я — Кар-о-ли-на. — Она растянула имя, будто проверяя его на прочность. — Не Кора, не Карина, и уж точно не "эта рыжая". — Её ноготь с облупившимся синим лаком впился в его кожу на руке, оставляя красную полосу. Внезапно лицо Каролины расплылось в ухмылке, обнажив слегка кривые зубы: — Ладно, пугаться не надо. Пока что. — Она отпустила его руку и шлёпнула по плечу, её ладонь прилипла к его коже на мгновение, оставив после себя сладковатый налёт. — Если полезешь в мои вещи — без рук останешься. Но ты же не будешь, да? Кто-то хмыкнул за спиной – не то в насмешку, не то в одобрение. Дверь на кухню уже была широко раскрыта. Но Гарри не мог отвести взгляд от этого странного существа, которое пахло жвачкой и опасностью. Гарри кивнул, слишком быстро, и девочка, засмеявшись, сделала шаг назад, пропуская его к столу. Ее смех напоминал звон разбитого стекла - вовсе не был приятным или мелодичным. Хотелось закрыть уши и отвернуться. Из-за плеча Каролины внезапно вынырнуло ухмыляющееся лицо — каштановые кудри, выбивавшиеся из-под потертой шапки, золотистые искорки в карих глазах. Парень в потрёпанной кожаной куртке (с одной оторванной заклёпкой на рукаве) нервно перебирал в пальцах что-то маленькое и блестящее — то ли монетку, то ли пуговицу. Предмет прыгал между его пальцами с неспокойной энергией, будто живой. — Тристан, — представился он, и в тот же момент блестяшка выскользнула из пальцев. Она покатилась по полу, и Гарри разглядел — это была крышка от бутылки с выцарапанным узором. — Чёрт, — он ловко подхватил её носком ботинка, даже не наклоняясь, — руки дырявые. Не обращай внимания на эту огненную катастрофу. — Его голос звучал тёпло, но в углу рта дёргался нервный тик, когда он говорил о Каролине. Пальцы Тристана снова схватились за крышечку, начиная её крутить. Гарри заметил, что подушечки его пальцев покрыты мелкими шрамами — словно он постоянно что-то мастерил или открывал – руками, не ключами. — Руки она отрывает только по средам, — Тристан подбросил крышку в воздух и поймал её за спиной, — а сегодня... — Взгляд скользнул к закопчённому календарю на стене, — Хм… Вторник? Нет, подожди, пятница. Хотя какая разница? Всё равно придётся удирать. Его жест в сторону стола был таким же небрежным, но крышечка продолжала прыгать между пальцев: — А это Саливан. Наш местный призрак. Если заговорит первым - беги. Хотя... ладно, шучу. Ну, не совсем шучу. В общем, сам поймёшь. В углу длинного стола, собранного из разнокалиберных досок (одна с выжженными инициалами «R.J.»), что стоял криво — под одну ногу подсунули кирпич, сидел худой мальчик. Его серые глаза скользнули по крышечке в руках Тристана, затем по Гарри — холодный взгляд, от которого мурашки побежали по спине. Молчание стянуло воздух. Только крышечка стучала о пальцы, будто дятел в пустой банке. Сколько тут их, - пронеслось у Гарри. Он чувствовал себя, как мышь в комнате с тремя кошками, каждая из которых мяукала по-разному. Каролина фыркнула, и рыжие кудри прыгнули, как испуганные котята: — Запомнил? Тащи свою задницу к столу, пока Саливан не сожрал всё! — Её пальцы снова вцепились в рукав Гарри, словно гаражные клещи, какие дядя Вернон однажды бросил на крышу – Гарри так их и не достал. — Смотри-ка, этот, — она ткнула в Саливана вилкой, — вчера три тарелки умял! Говорит, «расту». Ну да, вверх, как сорняк. Саливан, сгорбившийся над тарелкой, как сова над мышкой, даже не поднял глаз. Его длинные пальцы, похожие на паучьи лапки, крутили ложку, рисуя ею узоры в воздухе: — Не слушай её. Каролина… — Он задумался, словно искал самое простое слово, — …врет. Как дышит. Непонятно, шутка это или правда, с которой тут все знакомы. Он плюхнулся на скамью, и та взвизгнула, как если бы Дадли сел на что-то живое. Гарри медленно провел взглядом по столу, и каждая деталь казалась ему откровением. Потрескавшаяся тарелка с облупившейся глазурью - не симметричная, как у тети Петуньи, а с неровными краями и паутиной мелких сколов - сохраняла следы трапезы: одна оладья с аккуратным полукружием укуса, другая размазанная, будто кто-то водил по ней вилкой в задумчивости. Рядом стояла жестяная кружка, когда-то белая, теперь покрытая коричневыми разводами, из которой поднимался пар. Чай внутри имел странный янтарно-мутный оттенок, а на дне виднелся осадок - не чаинки, а скорее что-то вроде речного песка. Но больше всего его внимание привлек хлеб - не нарезанный ровными квадратиками, а рваный, как будто оторванный от буханки чьими-то нетерпеливыми пальцами. Он был теплым, по-настоящему теплым, не просто разогретым, а свежим. Когда Гарри взял его, пальцы мгновенно стали липкими от дрожжевого теста. Крошки сыпались на колени, и он почти мог представить, как из них складывается еще один кусочек, будто еда растет, как в сказке. Запахи ударили в нос - не как у тёти Петуньи (та пахла уксусом и злостью), а что-то живое, почти осязаемое: подгоревшее сливочное масло, дымок гари (видимо, тот, кто готовил завтра, упустил пару оладьев), пряные ноты, которые он не мог опознать, но которые заставляли желудок сжиматься от голода. Где-то в глубине памяти всплыл образ - маленький пакетик с корицей, который мистер Виломас привез на Рождество. Тогда Гарри только мельком увидел его, прежде чем Дадли завладел им, но этот запах... — Ты что, собираешься молиться на него? — раздался резкий голос справа. Гарри вздрогнул. Рыжеволосая девочка с веснушками тыкала в его тарелку кривой вилкой. — Ешь, пока горячее. Или тебе нравится, когда всё простынет? — она оскалила зубы в подобии улыбки. Гарри сунул хлеб в рот. Он был таким мягким, что казалось — вот-вот растает, как снег в тёплой ладошке. Тётя Петунья говорила, что от такой еды толстеют. Но Гарри был готов расплыться, как масло на сковороде, лишь бы ещё, ещё, ещё. Где подвох? У Дурслей за еду всегда приходилось платить — вымытой посудой, покорным молчанием, синяками. Взгляд сам сорвался к двери – а вдруг тетя Петунья уже в коридоре, с криком: «Мы нашли тебя, мальчишка!» — Перестань пялиться, — фыркнула Каролина и швырнула ему в тарелку горячую оладью. Тонкий мальчик в куртке (Тристан, да?) ловко стащил с тарелки Гарри кусочек бекона (Гарри только сейчас заметил, что поставленная перед ним тарелка была наполнена беконом, глазуньей и дольками помидоров). — Да не распадайся ты, тебя ж не жарить собираются, — он подбросил мясо в воздух и поймал ртом. Гарри не мог просто взять и растечься по стулу, будто он греется во внимании. Но его пальцы сами разжались и крошки упали на пол, как будто разрешение пришло не из головы, а откуда-то глубже. А потом... потом он вдруг осознал, что все трое смотрят на него. Не с насмешкой. Не с жалостью. А так, будто... будто ждут, когда он наконец что-то поймёт. — Ну что, — Каролина перевернула его вилку остриём вниз. — Будешь есть или будешь смотреть, как твой бекон доедаю я? И Гарри — к своему удивлению, к своему ужасу — вдруг перестал думать. Пальцы сами схватили нож, крепче, чем когда-либо хватались за дверцу холодильника на Тисовой улице. Не украдкой, не озираясь на дверь, не прислушиваясь к шагам тети Петуньи. Просто взял. Как будто имел право. Хлеб. Масло. Нож, оставляющий желтые блестящие дорожки на черствеющей корочке. Его руки двигались с непривычной уверенностью, хотя в горле стоял ком. Он намазывал толсто, слишком толсто — так, как мечтал когда-то, глядя, как Дадли размазывает масло слоем в полсантиметра. Крошки падали на стол, и он ловил их пальцами, засовывал в рот, не думая о том, что это "неприлично". Что-то горячее и тяжелое подкатило к горлу. Это была не еда — это было... разрешение. И от этого знания стало так больно, что он едва не выронил нож. Гарри почувствовал, как что-то в груди сжалось — странное, теплое и колючее одновременно. Как будто внутри него разбилась та самая банка с корицей, рассыпавшись тысячей острых, душистых осколков.

│ vivus │

Луиса поджидала его прямо у выхода из кухни, у самой лестницы, её ладонь — холодная и узловатая, как корень старого дерева — вцепилась в плечо. — Поболтаем? Оказалось, «просто дышать воздухом» здесь не прокатывает. — Штаны просиживать — последнее дело, — постучала она ключами по зубам (один — золотой, два — ржавых). — «Товарищи по цеху» загасят. Быстро. Гарри не спросил, что значит «загасят». По её взгляду всё стало ясно. Она швырнула ему связку ключей — та звенела, как собачья цепь на морозе. — Иди в кладовую, там есть много барахла, что-нибудь может подойти тебе. Если не найдешь что-то приличное, попроси пацанов поделиться тряпками. — Но это же не… — Не работа? — Луиса перебила, пнув жестяную банку у стены. Та с грохотом покатилась в темноту, и где-то в трубах фабрики отозвалось: «Ты-ты-ты». — Выбирать своё — самая сложная работёнка. Каролина! — крикнула она, и где-то сверху послышалось ворчание, — веди мелкого, пока он в стену не врезался. Пауза. Холодный ноготь ткнул Гарри в синяк. — А ты... я жду тебя вечером. Тристан приведёт. — Ее губы растянулись в ухмылке. — Поговорим о твоём... будущем.

│ vivus │

Гарри заметил Каролину, когда поднял голову в длинном коридоре фабрики. Она сидела на потолочной трубе, раскачивая ногами. Металл под ее ногами гудел туго, будто любил, когда по нему топчутся. — Эй, очкарик! — Она спрыгнула, приземлившись бесшумно. Липкий палец тыкнул в его очки. — Ты их для важности носишь или... — Меня зовут Гарри, — выпалил он неожиданно для себя. Горло пересохло — он почти никогда не представлялся первым. Каролина пожала плечами, сорвала с него очки, сунула себе на нос и сразу же зажмурилась: — Ты и правда слепой! — Фыркнула, возвращая очки. Одна линза осталась в разводах ее футболки, край которой прошелся по очкам, в попытке привести их в порядок. — Луиса сказала, что ты мне покажешь, где… — Кладовка! Я не глухая, — Каролина толкнула его плечом и рванула вперёд. Из-за груды ящиков сразу же вышел мальчик. Тёмные растрёпанные волосы, глаза странного серого оттенка. Его чёрная рубашка болталась на худом теле, когда он взял руку Гарри и положил на ладонь… мёртвого жука. — Это… какой-то тест? — Гарри дернулся, хотел швырнуть жука, но остановился — в глазах Саливана читалось что-то темное, неловкое. — Я Саливан, если помнишь, — сказал он тихо. Голос звучал плохо, будто редко использовался. — Это не тест. Просто жук. Кладовка за коробкой с фиолетовой рожей. И, э… ну, Каролина не злая. Просто... не обижайся на нас. Мы не любим делиться. Каролина, будто услышав свое имя, даже произнесенное почти шепотом, снова пробежала по лестнице, вскакивая на перила: — Ну, где ты? Иди уже, пока я не передумала помогать. Каролина взлетела по лестнице так стремительно, что Гарри на секунду замер, глядя ей вслед. Ступени скрипели под её кроссовками, словно предупреждая: «Не всем тут рады». Металлические перила дрожали, покрытые ржавыми подтёками, будто фабрика истекала железной кровью. — Эй, очкарик, я тут — крикнула она сверху, свесившись через поручни. Её рыжие кудри, перехваченные грязной резинкой, качались, как языки пламени. Гарри осторожно поставил ногу на первую ступеньку, она прогнулась, будто нехотя принимая его вес. Через дырявые носки он чувствовал, как дерево дышит под ним - тёплое, живое и недружелюбное. — Она… не сломается? — Да ладно! — Каролина стукнула по перилам – звук ушел в глубь фабрики, и оттуда, в ответ, донесся глухой стон. Будто сама фабрика вздохнула сквозь ржавчину. — Тут даже Тристан с его любовью к пирожным проходил — и ничего. Тристан, по мнению Гарри, не был человеком, который ел много. Никто из детей этого странного места не был похож на любителей пирожных, объедающихся до круглого пуза. Он полез вверх, цепляясь за перила. Под пальцами скрипела краска, осыпаясь чешуйками, как старая кожа. Чем выше он поднимался, тем сильнее пахло ржавчиной. На середине лестницы он остановился — прямо перед его лицом, на балке, кто-то выцарапал ножом: «Здесь был Вик. Верните мои носки!» — Кто такой Вик? — спросил Гарри. Каролина, уже допрыгнувшая до верха, обернулась и засмеялась — звук был резким. — Приведение! — Она прищурилась. — Шучу. Не знаю. Может работал тут или жил до нас. Она исчезла за поворотом, оставив Гарри разглядывать следы на ступенях — то ли грязь, то ли старая краска, складывающиеся в странные узоры. Если приглядеться, они напоминали следы маленьких босых ног, ведущих вниз… Совсем детские. — Ты чего? — Донеслось сверху, эхо разнесло голос Каролины по пустым коридорам. — Здесь что-то... — Гарри потянулся пальцем к следам. В этот момент где-то в трубах зашипел пар, и теплый воздух рванул снизу вверх. Пыль взметнулась вихрем, и когда она осела — следов уже не было. Гарри моргнул. На ступенях остались лишь обычные потёки ржавчины, складывающиеся в случайные узоры. — Эй! — Каролина снова свесилась с перил, перекрывая свет. — Ты там спишь? — Но я же видел... — Старая фабрика, — перебила она, плюнув вниз. Плевок исчез где-то в темноте. — Здесь всё скрипит, дышит и иногда притворяется. Беги быстрее, пока не передумала тебе помогать. Лестница содрогнулась, будто живая. Гарри не стал раздумывать.

│ vivus │

Дверь в кладовую скрипнула, словно протестуя против вторжения, и перед Гарри открылось помещение, больше похожее на логово сказочного дракона, набитое непонятными сокровищами. Воздух был густым от пыли, пропитанной запахом машинного масла и старой шерсти. Стены, сложенные из рыжего кирпича, покрывали паутины трещин. Гарри замер на пороге, разглядывая хаос. Из груды тряпья торчала сломанная кукла с единственным стеклянным глазом. Ящики с криво нацарапанными надписями: "Не трогать!!", "Съест тебя", "Саливан, это не еда". Ржавые трубы под потолком, с которых свисали клочья изоленты, будто их пытались склеить и бросили на полпути. Каролина влетела внутрь, задорно смахнула с полки паутину и плюхнулась на груду мешков, будто делала это каждый день. Возможно, так оно и было. — Вот наше богатство. — Ее голос звучал насмешливо, но без привычной Гарри злобы. Она пнула ногой ящик, и оттуда выкатилась жестяная кружка. Она звенела по полу, задевая каждую щель. Гарри инстинктивно присел, готовый поймать ее. Саливан, в итоге последовавший за ними, опередил его и молча поднял кружку, осмотрел и сунул Гарри в руки: — Она, ммм, целая, можно использовать. Гарри кивнул, слишком быстро, слишком резко. Его пальцы сжали кружку так, будто это был последний якорь в штормящем море. — Э-эм... Спасибо, — выдавил он, ощущая, как жесть холодит ладони. Кружка переходила из руки в руку, вращаясь по краю, — вверх дном, боком, снова вверх дном, — пока он бессознательно искал место, где она не потеряется. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: "У Дурслей у каждой чашки было свое место..." Но здесь не было аккуратных полочек. Только коробка у входа, заляпанная краской. Гарри поставил кружку на нее, поправил, отодвинул на сантиметр вправо, потом еще на полсантиметра назад. Точно так же, как когда-то ставил тарелки в раковину — бесшумно, идеально ровно, чтобы не разбудить гнев тети Петуньи. Каролина фыркнула и, перевернувшись на живот, полезла под груду тряпья. Оттуда послышался звон разбитого стекла, а затем она вылезла, держа в зубах потрёпанную книгу. — На! — Швырнула она её в Гарри. Он поймал книгу, едва не выронив очки. "Сборник сказок". Потрепанный, с выцветшей обложкой, но... целый. Гарри осторожно провел пальцем по корешку. — Саливан орёт, если её трогают, так что прячь. — Я не ору. Я... выражаю несогласие. — Он посмотрел на Гарри. — Она последняя. Других книг нет. Но не вздумай её прятать — я заберу её. Когда сочту нужным. — Я буду осторожен, — Гарри, осознав, что держит в руках не просто книгу, а что-то хрупкое, почти живое, прижал её к груди. Пальцы сомкнулись на потрёпанных страницах так плотно, что суставы побелели. Казалось, если разжать руки — она исчезнет, как дым. Внезапный звон заставил его вздрогнуть. Сверху посыпались конфетные фантики, а за ними - сам Тристан, ловко приземлившийся на пальцы ног. — Эй, босоногий! — Его ухмылка была заразительной. — Нашёл подушку или будешь спать на "Красной шапочке"? Гарри не успел ответить — Каролина внезапно вскочила и, схватив его за руку, потащила к дальнему углу. — Смотри. Она сдернула кусок брезента, и Гарри увидел матрас. Не просто тряпки — настоящий, пусть и потрёпанный, с выцветшими звёздами на чехле. — Теперь он твой, передаю, так сказать, по наследству. — Каролина пнула его ногой, и из складок выкатился цветной осколок стекла, переливающийся в свете пыльного окна. Гарри замер. Его собственный матрас. Не старый сложенный вдвое плед в чулане. Не жесткие доски. Его. Он осторожно присел, скрип пружин был живой, не злобный. Но этот скрип звучал иначе, чем в доме Дурслей. Здесь он звучал... как приглашение. — Ну что, принц на горошине? - поддразнил Тристан. — Устраивает твое высочество? Гарри неожиданно для себя улыбнулся: — Без горошины, пожалуйста. Каролина рассмеялась - резко, громко, но беззлобно. Даже Саливан позволил себе легкую улыбку. Где-то в глубине кладовой старый вентилятор дернулся и заскрипел. Гарри инстинктивно оглянулся, но Каролина лишь махнула рукой: — Не обращай внимания. Фабрика всегда так... дышит. Или пукает. Но это звучит мерзко. — Если бы я был фабрикой, то давно бы развалился от такого обращения, — буркнул Гарри, игнорируя Тристана, который строил рожицы Каролине.

│ vivus │

Где-то в трубах зашипел пар, и скрип вентилятора смолк. Каролина, склонившись над грудой ящиков, что-то бормотала себе под нос, выковыривая из щели потрёпанную колоду карт. Саливан, не говоря ни слова, потянул её за рукав — девочка фыркнула, но послушно поплелась за ним к выходу, даже не оглянувшись. Тристан задержался на секунду, швырнув Гарри смятый носовой платок (чистый, но с дыркой в углу). — Вытри очки, а то выглядишь странно, — бросил он и скрылся за дверью. Гарри остался один. Пальцы сжали осколок стекла так крепко, что в ладони заныло — но он не отпускал. «Моё». Не украденное. Не выпрошенное. Просто... его. Как и этот матрас, и странная комната (он теперь будет спать тут?), и непонятные, непривычные ощущения. Он прикрыл глаза. В доме Дурслей тишина всегда успокаивала его, но держала под контролем. Здесь же она обволакивала, как старое одеяло: гудели трубы, поскрипывали половицы, а где-то за стеной, будто в ответ, кто-то постукивал костяшками пальцев... Дверь кладовой хлопнула, врываясь в его мысли. Тристан, перевесившись через порог, махнул рукой, в которой были зажаты конфетные фантики: — Ты там уснул? Че сидишь? Потащили матрас, пока Каролина не передумала. — Передумала? — Гарри нахмурился. — Ну да, — Тристан скривился в ухмылке, но в глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. — Давай, принц, переезжаем в наши апартаменты. — Подожди, - Гарри поднялся. — Я думал, что я буду здесь… — Эта кладовая, — перебил его Тристан, присаживаясь возле матраса, чтобы зацепиться за край. Он мотнул головой Гарри, чтоб тот повторил за ним. — Луиса тут прячется иногда, как и в комнате, где ты спал ночью. А вот комната наверху – наша. Туда никто не заходит. Мы там живем, спим, ссоримся, пылью дышим, если опять пропускаем день уборки. Ну, ты понял. Каролина, заскочившая на последних словах, уже перехватила край матраса спереди и, не глядя на Гарри, буркнула: — Пошли уже. Саливан всё это время стоял в коридоре, тихий, как тень. Он не проронил ни слова, но, когда они двинулись по лестницам, стал незаметно направлять матрас — короткими, точными подергиваниями за край. Поворот налево. Чуть вверх. Остановка. Ни одного лишнего звука — только действия, как будто он знал маршрут с закрытыми глазами. Сколько тут лестниц? Этажей? – подумал Гарри. Они несли матрас по круглой лестнице, а фабрика шипела и ворчала на каждом повороте. Нескончаемый лабиринт. Сквозь окна сочился серый свет с улицы, пыль танцевала, будто радуясь переезду. Матрас постоянно цеплялся за перила, совсем не помогая детям в нелегком деле. Где-то сверху хлопнуло окно, и старый фантик пролетел мимо Гарри – улыбающийся мужчина в темных очках на обертке ухмылялся. Чердак фабрики, про которую трое провожатых отзывались родным словом – комната, оказался не пыльной каморкой, а чем-то вроде пиратского корабля, застрявшего меж крышей и небом. Потолки были такие высокие, что терялись во тьме, балки пересекались, как переплетенные ветки деревьев в сказочном лесу. Из панорамных окон тянуло холодом, утренний свет пробивался сквозь грязные стёкла, рисуя на полу квадраты. Хлам лежал повсюду: коробки, фантики, тряпки, даже один сапог, подвешенный к проволоке. На стенах в глаза бросались нарисованные стрелки, непонятные знаки и смешные детские каракули. Гарри даже заметил алфавит, выведенный углём. — Та-дам! — Каролина, раскинув руки, крутанулась на пятке, едва не сбив ржавую банку с гвоздями. — Наш дворец. — Добро пожаловать в замок без короля, — Тристан плюхнулся на кучу мешков, подбросил крышку и поймал на указательный палец. Саливан, уже устроившийся на груде подушек у окна, молча указал на свободный угол — там лежало одеяло в звёздах (выцветших, но всё ещё золотых). Гарри поставил свой матрас туда, конечно, не совсем рядом с другими «товарищами», но и не в стороне. Просто… с ними. Он сел. Прислушался. Трубы булькали, где-то постукивал вентиль. — Если храпишь — я тебя убью, - серьезно сказала Каролина, осматривая место вокруг Гарри. Ее любопытный нос старался учуять любой секрет «подкидыша». Но все, что получалось разглядеть, это скукожившегося нового постояльца. — Я не храплю, — пробормотал Гарри. — Эй, ну в самом деле, только 11 утра, а ты уже про «если ты храпишь..», - скривился Тристан. Саливан вздохнул — будто фабрика вместе с ним. Каролина заметила его взгляд, фыркнула и закатила глаза: — Забили. — Она с размаху плюхнулась на матрас - как будто падала в воду. Где-то в углу щелкнули часы, лениво отсчитывая время в этом странном доме. Гарри прикрыл глаза, впервые за долгое время он почувствовал, что может дышать свободно. Это не чулан, с замком. Это гигантский лабиринт и, кажется, у него есть провожатые.

│ vivus ?│