Mavka

***

Запах полыни, меда и влаги стоял в воздухе, такой густой, что его можно было пить, как молоко. Луна, надломленная и яркая, висела низко над вершинами деревьев, выжигая их контуры до золотого свечения. Ночь была живая и тихая, как дыхание ветра перед рассветом. Чимин стоял босиком на мху. Его ноги тонули в зелени, пальцы цеплялись за стебли, будто пытались удержать его здесь. Он не хотел идти, но знал: выбора не было. Папа готовил его к этой ночи долго, и вот время пришло. Сзади, в полутени деревьев, стоял Джин. Он не подходил ближе, просто смотрел на своего сына. Высокий, тонкий, с серебристыми волосами, в венке из свежего хмеля и колосьев, он будто сам вырос из этой земли. Джин был омегой, рождённым от связи русалки и Лешего — редкой и странной любви, в которой соединились вода и лес. Леший никогда об этом не говорил, но все знали Джин был любимчиком. И ему прощали многое. То, что другим никогда бы уже не простили. Джин молчал. Ветер тронул его рубаху, и ткань тихо шелестела, будто деревья шептались с ним на своём языке. — Ты уже чувствуешь? — мягко спросил Джин, не приближаясь. — Что? — Чимин обернулся, глядя на папу. — Зов предков. Ты уже готов, лес зовёт. Пора свершить своё предназначение. — Я не хочу, — вздохнул Чимин. — Это не про «хочу», Чимин. Это про порядок. Про жизнь. Так должно было случиться. — Я… не хочу быть с кем-то. — Голос Чимина дрогнул. — Тем более с человеком. Может, подождём ещё год или два, а лучше пять? Джин на слова сына только улыбнулся. Они с Чимином — Мавки. И одно из их предназначений — выходить в Купальскую ночь к людям и выбирать себе пару, от которого понесёт потомство. Чимин созрел, он может сотни раз говорить «нет», но Джин видит, что сын готов. Когда-то Джин точно так же не хотел выходить к людям и соблазнять альф. Но в первую же такую ночь встретил истинного. И тогда он допустил ошибку — не забрал жизнь альфы с собой, а оставил его жить. Так появился Чимин, полудух. Он был слишком мягким, ранимым и мог думать не только о лесе, но и о том, что правильно, а что нет. Отличался он и глазами — слишком живыми и зелёными. И внутри него билось сердце — слишком шумно для мира духов, но слишком одиноко для мира людей. — Твоя задача, найти сильного альфу и сплести с ним жизнь. Только на одну ночь, — Джин подошёл ближе, и Чимин почувствовал его запах — как лес после дождя. — Потом ты вернёшься. С ребёнком. А он исчезнет. — Я не хочу никого убивать, — Чимин вздохнул. — Этот альфа, он же может успеть меня пометить? — Если будешь осторожен — не успеет. Ты красив, ты — магия. Соблазни и исчезни. Так делают все. А он пойдёт за тобой, и тем самым ты принесёшь его в жертву лесу. Чимин лично ты, никого не убиваешь, это сделают другие духи леса. — А если я не хочу соблазнять и вести за собой? — Чимин вздохнул. Его руки сжались в кулаки. — Тогда можешь не вернуться. — Ты меня выгонишь? — Нет, — Джин склонил голову. — Но лес не примет тебя обратно. Твоё предназначение должно быть исполнено. Мы не одни живём в лесу Чимин, твоё время пришло, больше нет возможности откладывать. Чимин молчал и прекрасно понимал, что папа прав. Они оттягивали этот момент долго. Другие Мавки выходили к людям после первого цветения. Чимин уже перенёс три цветения, и они старались это скрыть от других. Но последнее почувствовал Леший, и им пришлось смириться, что пора. Возможно он и раньше чувствовал, но просто не хотел чтобы его внук так быстро вырос. Тишина затянулась. Только жужжание насекомых и всплеск воды внизу. Джин протянул ему венок, вплёл перед этим в него цветок папоротника — зелено-золотой, горящий изнутри. — Надень. Это защитит тебя от чужой магии и поможет привлечь любого альфу. — А от истинности? — От неё — нет, — покачал головой Джин. — К сожалению, ты должен защитить себя сам. Да и не думаю, что ты его встретишь, это редкость в наше время. Чимин надел венок. Он лёг на волосы, как корона. Мгновение — и всё изменилось: воздух стал гуще, в ушах зашумела кровь, деревья склонились ближе. Купальская ночь вступила в свои права, и Чимин был готов к охоте. Простившись с отцом, Чимин повернулся перед выходом из леса и посмотрел на Джина. Тот стоял в венке и улыбался, но Чимин знал, что за этой улыбкой прячутся тревоги и переживания. Чимин улыбнулся в ответ и постарался, сохранить в душе образ папы. Чимин шёл босиком по мху, и каждый шаг отзывался щекоткой на подошвах — слишком живо, слишком по-человечески. Мокрые травы прилипали к коже, словно пытались удержать его, будто знали, куда он идёт. Или что может потерять. Дыхание омеги было прерывистым, но не от усталости. Сердце билось быстро, тревожно, как у зверя, учуявшего ловушку. Он чувствовал лес — каждая ветка, каждая капля, каждый шорох отзывался под кожей. Всё будто шептало: «Ещё не поздно. Вернись. Ты не обязан». Но Чимин знал — обязан. Он был сыном мавки и плотью леса, но природа требовала жертвы. Чтобы род продолжился, чтобы в нём зазвучала новая жизнь — он должен был найти альфу. Не спутника. Не любимого. Не даже союзника. А только тело, семя, силу. «Как будто я не больше сосуда», — думал Чимин. И от этой мысли внутри всё холодело. Он не знал, каким будет тот, с кем его сведёт Купальская ночь. Но чувствовал — скоро. С того момента, как вышел из леса, его тянуло — всё ближе к воде. К людям, он слышал зов. И было в этом было что-то чужое, голодное. Как будто кто-то уже ждал его. И всё же — хуже всего была не неизвестность, а мысль о возвращении. Или, точнее, о том, что его не примут обратно, если всё пойдёт не так. Он боялся, что альфа может его пометить, или он не успеет убежать. Не приведет жертву, как папа. Если альфа успеет поставить ему метку он больше не будет принадлежать лесу, а только альфе. А Чимин хотел вернуться. Домой. К Джину. «Папа… если бы ты знал, как я боюсь», — он прижал руку к груди, нервничал, всё время поправлял венок. Он не был ни воином, ни хищником. Всего лишь лесной дух, сделанный из трав, воды и лунного света. А теперь его просили солгать телом, соблазнить — и уйти. Понести от человека и продолжить род. Но что, если он встретит истинного? Захочет остаться? Что, если, как папа, не сможет принести его в жертву? Он встряхнул головой, отгоняя от себя плохие мысли. Нет. Он не должен так думать. Река уже близко. Она звала. Но кто — враг или истинный?

***

Чонгук не любил Купальские ночи. Слишком много шума. Слишком много притворства. Альфы и омеги танцуют друг для друга, надевают венки из трав и хмеля, а потом теряются в темноте — искать «истинного» или “ папоротник», как они это называют. Для него всё это было фарсом. Ему всегда удавалось ускользнуть с таких праздников. Никто из деревни ему не нравился, не собирался он с ними соединять свою жизнь. Наверное, он, как Намджун, останется одиноким. До сегодняшнего вечера. Он стоял чуть поодаль, ближе к деревьям, глядя, как языки пламени пожирают ночь. Рядом смеялись и кружились пары, в воздухе витали запахи пота, медовухи, возбуждённых феромонов. Но вдруг всё это стало тусклым, будто завеса отодвинулась — и сквозь неё Чонгук увидел. Он не знал, кто это. Омега — или призрак. Движения омеги были мягкими, как у зверя. Ноги будто не касались земли. Он вошёл в круг света от костра — и мир для Чонгука застыл, стоило ему улыбнуться. Аромат пришёл первым: не омега, не альфа и точно не бета. Что-то иное, как трава после дождя, с нотками дыма и леса. Омега явно почувствовал взгляд. Повернулся и улыбнулся. И тогда их глаза встретились. Он смотрел так, будто уже знал Чонгука. Будто ждал. В лице было что-то чужое, потустороннее — и одновременно невыносимо красивое. Белые волосы спадали на спину, прикрывая бёдра, спутанные, будто в них застряли листья и цветы. Кожа — как кора. А глаза… зелёные, как мох. Как лес перед рассветом. Они светились в пламени, как драгоценные камни. Он улыбался с вызовом — «иди, если осмелишься» — но едва уловив запах Чонгука, он резко отвернулся. Улыбка слетела, и в глазах омеги на секунду промелькнул ужас. Чонгук застыл. Инстинкты кричали: «Это твой омега…» И он слушал. Шаг вперёд. И ещё. Хотя что-то в крови ледяное шептало: «беги». Но он не мог. Между ним и омегой протянулась нить — жгучая, живая. Она звала. Омега исчез в толпе. И Чонгук пошёл за ним. Костёр трещал, бросая искры в небо, альфы и омеги кружились в танце, тени прыгали по их лицам, смех не стихал. Чимин шагнул в круг, замер на мгновение — и начал свой танец. Он знал, что красив. Он чувствовал взгляды альф, зависть омег. Ему было всё равно — пока не ощутил истинного. Альфа смотрел иначе. Не как все. И Чимин ошибся. Улыбнулся в ответ. Мгновение. Ошибка. Он понял: это его истинный. Испугался. Попытался скрыться, найти взгляд другого альфы, любого. Но Чимину это не удалось, и он прекрасно понимал почему, его слишком выделяли волосы. Он чувствовал как по спине от взгляда пробегают холодные мурашки. Старался игнорировать его взгляд, улыбался и завлекал всех подряд. Но не мог избавиться от ощущения присутствия истинного альфы. Кто-то сунул в руки кубок, и Чимин без раздумий выпил до дна, янтарная жидкость обожгла горло. Но Чимин понял свою ошибку слишком поздно. Всё внутри разгорелось с новой силой. Хотелось ещё больше танцевать, соблазнять или наконец увести жертву в лес и завершить всё это. Но, пока Чимин танцевал, его движения были текучими, как у воды. Лёгкими. Его руки рисовали знаки в воздухе. Прекрасно зная, что он выделяется, ни один омега не танцевал так как он. Ни один человек — не мог. Чимин своими движениями привлекал, манил, повелевал вниманием. Он соблазнял — как смерть. Чонгук смотрел, как зачарованно. Мир будто вокруг исчез. Остался только он — и омега. Он чувствовал, как в груди поднимается волна жара. Тело отзывалось на каждое движение омеги. Чонгук даже чувствовал, как руки омеги гладили его тело. Омега не переставал танцевать, закружился, волосы его взметнулись, легли на плечи и спину белоснежной шалью. Рядом кто-то прошептал: — Это… не наш… Боже, какой красивый… А внутри Чонгука вспыхнула ревность от таких слов. Желание смешалось с собственничеством. Чонгук не просто хотел этого омегу. Он хотел связать с ним жизнь, спрятать от всех взглядов. И единственный способ, который он знал — это поставить метку, тем самым сделать своим. Чонгук с твердой уверенностью сделал шаг в круг танцующих и знал: уже не сможет отпустить омегу. Чимин почувствовал опасность, и схватив первого попавшегося альфу, что звал его прогуляться и потянул его в другую сторону от костра. Чонгук пошёл за ними, не отрываясь смотря, как» его омега» пытается убежать от истинности. Чимин боялся смотреть назад, чувствовал и понимал, что липкий страх никуда не делся и несмотря на все усилия, альфа почувствовал его и идёт за ними. Костёр, люди, смех — всё осталось за спиной. Они шли по руслу реки, и Чимин в страхе совершенно позабыл, что нужно свернуть в лес. Альфа, что шел рядом с ним вдруг остановился и приподняв подбородок Чимина, хотел его поцеловать. Чимин замер ожидая поцелуя, закрыл глаза, но его не последовало. Чонгук всё это время шёл за ними, не прячась а открыто преследовал. Бомгю его видел, чувствовал присутствие и открыто приставал к омеге, выказывая знаки внимания. Чонгук не видел лица, омеги, но было достаточно и того как улыбался Бомгю. Приобнимал за плечи и вёл омегу вдоль реки к ивам, что росли в небольшом русле реки. Единственное, что больше всего Чонгука поразило, пока он шагал за ними, — это отсутствие следов. Были только следы Бомгю. А на месте следов омеги — никакой примятой травы, ни на влажной земле у реки, ни между камнями. Лишь потом он понял почему. В тех местах, где ступала нога омеги, расцветали крохотные белые цветы — как след от прикосновения духа. У Чонгука пересохло в горле. Это не был страх — это было узнавание. Лес знал омегу. Лес открывался перед ним. В голове вдруг всплыли слова Намджуна: «Не ходи на Купальские ночи, Чонгук. Если услышишь зов — не отвечай. Не все омеги в эту ночь — люди…» Тогда Чонгук был подростком, не поверил. А потом услышал, что Намджун однажды сам потерял истинного — или нашёл кого-то, кого не должен был. С тех пор он жил один и каждый год уезжал перед праздником. «Даже если это твой омега… — сказал Намджун. — Ты не поймёшь, кто он такой, пока не станет поздно.» Чонгук тяжело выдохнул, слова Намджуна жгли его изнутри. Но от воспоминаний его выдернули действия Бомгю. Он видел, как тот слегка приподнял лицо омеги, и склонившись, потянулся к его губам. — Убери руки, — прошипел Чонгук. Глухо, яростно, не раздумывая. Бомгю замер, потом медленно обернулся. Чонгук уже стоял рядом. Близко. Слишком близко. — Что? — Сказал, убери руки, — Чонгук не повышал голос, но в каждом слове был металл. — Слушай, Чонгук, ты зачем пришел сегодня? — Бомгю усмехнулся, но руку от омеги убрал. — Это мой омега … — Ты сейчас уйдёшь, — Чонгук шагнул вперёд, встав между ним и омегой. — Либо сам, либо я сделаю так, что ты уползёшь. — Ты рехнулся? Это Купальская ночь, здесь… — Здесь, не тебе решать, — прорычал Чонгук. Бомгю отступил. Пару шагов. Зашипел, но не рискнул ничего сказать, прекрасно зная нрав Чонгука. Развернулся, пробормотав что-то о «сумасшедших альфах», и исчез в темноте, обратно к костру, оставив за собой только запах пота и досады. Воздух вокруг сгустился. Чонгук чувствовал, как в ушах стучит кровь. Несколько секунд — только треск ив, плеск воды, дыхание. Омега стоял, не шелохнувшись. Лишь смотрел на него — широко раскрытыми, горящими глазами. Белые волосы, спутанные, с листьями и травами, казались ещё светлее в лунном свете. Ненастоящие. Не как у человека. Слишком белые — как у мертвеца. Чонгук понял: он уже не может уйти. — Ты не должен был… — Он не должен был, — Чонгук даже не смотрел на него. — Тебе не место рядом с тем, кто не чувствует, кто ты. А ты мой. И только потом — медленно, будто нехотя — повернулся к омеге. — Ты прекрасно понял, что мы истинные и хотел убежать. Не притворяйся, что не почувствовал. Чимин ничего не ответил. Он дышал часто, грудь поднималась и опадала. Он был зол, напуган, и понимал, что это провал. Невидимая нить, их уже связала, в эту ночь — её не разорвать. — Зачем ты шёл за мной, — голос Чимина был тихим. — Ты позвал… Омега попытался улыбнуться, но в его глазах не было радости. Только печаль и безысходность. — Я тебя не звал… — Но ты ждал, —перебил его Чонгук сделал ещё шаг. — Кто ты? Ты не с нашей деревни. — Никто, — Чимин отвернулся, не в силах смотреть на истинного. — Или… тот, кого ты боялся встретить. Чонгук молчал. В его груди шумело. Он чувствовал зов. Чужой аромат, что будоражил кровь. Но, он не боялся, его только безумно тянуло к омеге. — Почему-то мне кажется, что не человек, — тихо сказал Чонгук. — Ты моя мечта. — Все может быть, альфа, — Омега снова посмотрел на него. — Почему ты всё ещё здесь? — Потому, что если уйду — пожалею. На секунду — только на секунду — омега замер. Его ресницы дрогнули, а потом он шагнул ближе. Так близко, что Чонгук почувствовал, как от него пахнет: лугом, дождём и дымом. — Если ты останешься, — прошептал он, — ты можешь умереть. — Если я уйду, — ответил Чонгук, — я уже не буду жить. Чонгук потянул омегу за собой, услышав чей-то смех рядом. Он отодвинул одну из ветвей ивы, и спрятал их от чужих глаз. Тишина накрыла их, плотная, как пелена. — Кто ты?.. — спросил он хрипло. — Зачем ты… — Не подходи, — Чимин отступил, отворачиваясь. — Ты не должен был идти за мной. — Но пошёл. — Чонгук сделал шаг вперёд. — И ты прекрасно знал, что я иду за вами. Чимин обернулся, в полумраке что-то промелькнуло в его глазах: не страх или мольба, а предостережение. И только теперь Чонгук заметил странный венок на волосах омеги. — Это не игра, — тихо сказал омега. — Я должен был лишь… найти альфу. Разжечь желание и совершить союз. Забрать жизнь для новой. Ты же не глуп, и догадываешься, кто я… Чимин шагнул назад, босыми ступнями касаясь влажной земли, будто слышал её зов. — Но ты… ты почувствовал меня. И теперь — либо пойдёшь за мной, либо станешь моей погибелью. Но Чонгук уже не слушал. Он прекрасно понимал, кто этот омега, но инстинкты кричали в нём. Истинность звала, манила. Венок на голове омеги вспыхнул, зелёным свичением, как и глаза. Он не мог уйти. — И… ты… знал… — голос альфы был хриплым, слова спотыкались, будто сквозь вату. Его тело двинулось вперед не по воле разума — его потянуло, как марионетку за нити, сплетенные из лунного света и зеленого огня венка. Он рванулся вперёд с рыком, в котором было больше безумия, чем ярости. Чимин попытался отскочить, но альфа был быстрее. Он прижал его к стволу ивы — не грубо, но с такой силой, что Чимина прошила дрожь. Их глаза встретились. Зелёное пламя — и чёрная бездна. И в этой тишине впервые что-то дрогнуло. Чимин, вскрикнул когда его голые лопатки с силой вжались в шершавую кору. Осколки древесины впились в кожу, как напоминание о дикости этого места, о его сущности. — Беги, пока можешь! — выдохнул Чимин, но его голос звучал как хриплый вызов, а не предупреждение. — Сегодняшняя ночь не принесет ни одному из нас ничего хорошего. Но Чонгук уже не слышал слов. Зеленое сияние венка плясало у него в глазах, сливаясь с лунным светом в ослепительную, гипнотическую пелену. Истинность звала, манила, но это был не просто зов крови — это был напев, вплетающийся в самые витки его мозга, туманящий разум. Он прекрасно чувствовал, кто этот омега, но понимание тонуло в густом, сладком дыму, что наполнял его голову. Венок горел, как и глаза омеги, и этот свет прожигал его волю, оставляя только слепое, животное стремление. Он не мог уйти. Он уже не принадлежал себе. Чонгук набросился, как волк, загнавший добычу. Его сильные руки сомкнулись на узких бедрах омеги, пальцы впились в холодную плоть, оставляя синяки, которые проступят позже. Резким, почти грубым рывком он приподнял Чимина, пришпилил его спиной к неподатливому стволу. Ноги Чимина инстинктивно обвили мощные бедра альфы — цепко, отчаянно, как плющ, душащий дерево. Воздух вырвался из легких духа низким, перехваченным стоном. Нежности не было места. Не было томных ласк. Только ярость узнавания и страх упустить то, что уже принадлежит крови. Чонгук одной рукой отшвырнул спутанные серебряные пряди, обнажив хрупкую шею Чимина. Его губы не искали губ, альфа выцеловует дорожку, от скулы к шее, впился в изгиб ключицы, помечая. Чимин застонал, его ногти — острые, как когти лесной кошки — вонзились в мускулистые плечи Чонгука, рвали ткань рубахи, оставляя багровые дорожки. Одежда была врагом, для альфы. Его свободная рука скользнула вниз, грубо, властно, между их тел, приподнимая рубаху. Пальцы, шершавые от работы, нащупали влажный вход. Не было подготовки, большой палец грубо надавил, растягивая колечко мышц, а затем смазал пальцы в смазке, вонзил внутрь с силой, что заставило Чимина выгнуться дугой, его голова с глухим стуком ударилась о кору. В глазах помутнело от шока, от боли, от растяжения. Пусть его тело и было готово принять альфу, но не к такому напору. — Альфа! — сорвалось с губ Чимина стоном, больше похожим на рычание. Когда Чонгук все же нащупал, его чувствительное место. Альфа проигнорировал. Его глаза горели мрачным огнем. Он освободил свой член — твердый, горячий, пульсирующий, почти болезненно налитый кровью. Один мощный толчок бедер — и он вогнал себя в Чимина до основания, одним резким, разрывающим движением. Боль была ослепительной. Чимин закричал — пронзительно, дико, как загнанный зверь. Слезы хлынули ручьями по щекам. Его тело пыталось отторгнуть вторжение, но Чонгук прижал его к дереву всем весом, не давая отстраниться ни на миллиметр. Дерево стонало под ними, древняя древесина скрипела и трещала от неистового напора. Он не видел слез на лице Чимина, не слышал его хриплых стонов — только шум крови в ушах, гулкий и безумный, и навязчивый шепот «мое-мое-мое», звучащий не его голосом. Чонгук не ждал, не давал привыкнуть к растяжению, к жгучей боли. Он начал двигаться сразу — резкими, глубокими, размашистыми толчками, каждый из которых вбивал тело Чимина в жесткую, неровную кору, сдирая кожу на спине, оставляя кровавые полосы. Алая кровь духа — яркая, в лунном свете — смешивалась с темным древесным соком, стекая по коре, как жертвенное подношение. Его движения были не просто неистовы — они были механическими, подчиненными ритму этого внутреннего гула, биению зеленого огня в глазах омеги. Он входил глубоко, до упора, чувствуя, как горячие, цепкие внутренние стенки омеги сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть, принять, приспособиться. Трение было грубым, почти болезненным для обоих, но это только подстегивало. Запах стоял густой, тяжелый: пот, полынь, лед, возбужденные феромоны Чонгука, сладковатый запах крови и терпкий аромат их смешивающихся выделений. Чимин отвечал. Не покорностью, а яростью отчаяния и признания. Когда их рты наконец сошлись в поцелуе, это был не поцелуй, а битва. Чимин кусал губы Чонгука до крови, его язык атаковал с той же дикостью, с какой альфа владел его телом. Его ногти рвали кожу на спине Чонгука, цеплялись за лямки разорванной рубахи. Он поднимал бедра навстречу каждому толчку, принимая боль как расплату, как доказательство своего выбора, как горькую плату за шанс на свободу. Его внутренние мышцы, вопреки боли, начали сжиматься волнообразно, пытаясь обхватить, притянуть, взять своего альфу глубже. Стоны переходили в сдавленные вопли, в хриплое рычание. Они не принадлежали себе. Ими владели древние инстинкты, безумная магия Купальской ночи, неистовый зов истинности, который рвал разум на части. Чонгук чувствовал, что близок к концу. Его член, начал формировать узел. Он вбивался в тело омеги всё глубже, раздвигая, растягивая, будто хотел вбить себя в него навечно. И Чимин хотел этого — до дрожи, до безумия. Он цеплялся за плечи альфы, вжимаясь в него сам, тянулся бедром, прижимался грудью, будто боялся, что тот отступит. Его дыхание сбивалось в хриплые, срывающиеся стоны. Всё тело трепетало от напряжения и желания. Судороги пробегали по ногам, дрожь сотрясала живот. Узел пульсировал внутри, прижимаясь к самым чувствительным точкам, будто искал, куда давить, чтобы сорвать остатки самообладания. Каждое движение Чонгука — короткое, яростное, словно он вколачивал себя глубже — отзывалось во всём теле Чимина вспышками жара. Он чувствовал, как узел входит до конца, как их тела соединяются так плотно, что между ними уже не осталось ничего. Ни воздуха. Ни времени. Ни прошлых страхов. И именно в этот момент Чимин сорвался. Всё его тело выгнулось, сжалось, подалось навстречу. Он застонал, запрокидывая голову, прижимаясь к Чонгуку всем собой. Наслаждение вспыхнуло ярко, ослепительно — он кончил, захлебнувшись криком, сильным, нечеловеческим. Его разрывало изнутри — от наполненности, от дикого желания, от узла, от альфы, которого он впускал не только телом, но и чем-то глубже, чем сам мог понять. — Альфа… — прошептал он, срываясь, — пожалуйста… ещё… Чонгук не ответил, только вжал его крепче, вбивая узел до конца, замыкая их окончательно. Горячее семя рвануло внутрь — волна за волной. И каждую Чимин чувствовал — будто удары сердца внутри него, будто это его собственная кровь, пульсирующая в ритме другого. Он хотел этого. Всего. Целиком. Пусть больно, пусть ярко, пусть пугающе. Он принял всё — и в момент, когда очередная волна захлестнула его, он снова содрогнулся, вздрогнул, захлебнулся дыханием. Повторный оргазм сорвал остатки контроля. Он задыхался, дрожал, открыв рот, но не в силах вымолвить ни звука. И только шептал внутри себя: «Не отпускай…» Голова Чонгука склонилась к шее Чимина. Не к нежному месту у соединения с плечом — выше, к самой пульсирующей видимой жилке на шее, под тончайшей кожей. Зеленый свет венка погас, но в его голове все еще бушевал адский огонь одержимости. — МОЙ! — его рык потряс воздух, заглушив все звуки леса. Зубы впились глубоко, с хрустом рванув кожу и плоть, сжимая, разрывая. Чимин взвыл. Нечеловеческий, полный агонии, экстаза и невыносимой потери звук вырвался из его глотки. Его тело вздрогнуло в последней судороге, внутренние мышцы сжали член Чонгука как тиски. Альфа зарычал от невероятного ощущения, его бедра дернулись в последнем, неконтролируемом толчке, извергая семья. Одновременно с криком Чимина и рыком Чонгука, венок из папоротника на голове духа вспыхнул ослепительным сине-золотым пламенем — и рассыпался пеплом, унесенным ветром. Последняя защита пала. Связь с лесом порвалась с почти физическим щелчком где-то в душе Чимина. Боль метки — жгучая, разъедающая, как кислота — смешалась с болью от глубокого проникновения и с невероятными спазмами оргазма. Это разбудило в Чимине последний всплеск ярости, ярости загнанного в угол зверя, теряющего все. Его метка. Его семя внутри. Его конец. Но если конец — то по его правилам! С диким, хриплым воплем, искаженный болью, оргазмом и безумием, Чимин внезапно обрёл нечеловеческую силу, вцепился в волосы Чонгука, откидывая его голову назад, обнажая мощную, потную шею альфы. В глазах Чимина не было страха — только мстительная, безумная решимость и отблеск той же синевы, что была в его венке. — Я ТВОЙ?! — прохрипел Чимин, голос как скрежет камней. — ТЫ — МОЙ! КРОВЬЮ И ПЛОТЬЮ! НАВЕКИ! И он впился зубами не в классическое место для метки, а в основания шеи альфы. Он кусал с яростью, с которой ломают кость. Зубы погрузились глубоко, рвя мышцы, задевая сухожилия. Горячая, соленая, человеческая кровь хлынула ему в рот, заливая подбородок, шею, грудь. Чонгук ревел от шока и невероятной боли, его тело напряглось в дуге, но он не оттолкнул духа. Наоборот, его окровавленные руки сомкнулись на спине Чимина, прижимая его к себе в смертельных объятиях, когда тот не разжимал челюстей, впиваясь все глубже. Они стояли, сплетенные, как два смертельно раненых зверя, дрожа, истекая кровью друг друга на кору дерева. Кровь Чимина — светящаяся алая — и кровь Чонгука — густая, темная — стекали по бороздам коры, впитываясь в древесину, питая корни. Они рухнули на землю у корней, тяжело дыша, покрытые грязью, потом, кровью — своей и чужой, смешанной с семенем. Гул в ушах Чонгука начал стихать, сменяясь свистом ветра и тяжелым хрипом собственного дыхания. Зеленые искры перед глазами погасли. Безумие, как приливная волна, схлынуло, оставив после себя леденящую пустоту и… осознание. Осознание боли, крови, содранной кожи на спине Чимина… и ужаса от того, что он сделал. Его взгляд упал на окровавленную шею омеги, и в темных глазах мелькнуло не ярость, а шок и первобытный ужас перед содеянным. Боль от рваных меток пылала, как раскаленные клейма, пульсируя в такт их бешено стучащим сердцам. Чимин лежал на спине, чувствуя, как из него вытекает семя Чонгука, смешиваясь с кровью на бедрах. Он смотрел в безумно яркое, чуждое теперь небо сквозь листву. На его шее зияла алая, сочащаяся рана — метка альфы. На шее Чонгука, у основания, темнел глубокий, рваный укус — метка духа. Кровь медленно сочилась. Чонгук перекатился на бок, его рука, тяжелая и окровавленная, легла на живот Чимина, чуть ниже пупка, где еще пульсировало от недавнего насилия. Его глаза, все еще темные от боли и остатков ярости, встретились с зелеными, полными немого шока, пустоты и… странного, дикого торжества над свершившимся. — Прости… — прохрипел Чонгук, касаясь пальцами своей рваной метки. Шипя от боли, он провел окровавленной ладонью по метке на шее Чимина, смешивая их кровь. — … мы были как сумасшедшие. Мы теперь связаны кровью и семенем. Навек… Чимин не ответил. Его зеленые глаза, все еще полные шока, скользнули по лицу альфы, задержались на его темных глазах, в которых читался ужас. Приподнял свои волосы смотря на них и не верил глазам. Сейчас вместо белоснежных локонов, были черные как смоль. Он закрыл глаза, слезы, соленые и горькие, смешались с грязью, кровью и потом на его лице. Рассветная прохлада коснулась кожи. Лес вокруг затаил дыхание. Он был помечен, наполнен, оторван от корней. Они были изранены, опустошены, обречены и свободны. Вдалеке, высоко в ветвях ивы, сорвался пронзительный, предсмертный крик птицы. Первый вестник рассвета. Вестник расплаты.

***

Воздух висел тяжело, пропитанный влагой от реки и угасающей магией самой короткой ночи. Трава у кромки была примята, покрыта росой — словно слезами земли по ушедшей ночи. Вдалеке догорал костер и слышался смех. Чимин стоял, прижимая к груди завернутое в тёплое лоскутное одеяльце младенца. Малыш спал, уткнувшись в его грудь. Личико — чистое, мирное — обрамляли тонкие серебристые волосы, точно такие, какие у него были. За этот год изменилось всё. После взаимной метки Чонгук отнёс его к реке, смыл кровь и пот с его тела, и — несмотря на бунт и ругань Чимина — забрал домой. Папа Чонгука, тихий, спокойный омега, укутал Чимина любовью и заботой. Он ни разу не спросил, кто Чимин и откуда появился — просто принял выбор сына. Сейчас Чимину было стыдно за то, как он вёл себя в начале, и бесконечно благодарно — за терпение. Сначала было страшно. Деревня встретила его настороженно: чужой, без родни, с неестественно зелёными глазами. Многие его боялись. Шептались за спиной и придумывали все больше и больше небылиц. Детей звали домой, если он проходил мимо. Чимин чувствовал это кожей. Ему казалось, он по-прежнему слышит зов леса, и его аромат все ещё тянет за собой запах дождя, мха и полыни. Он жил как в тумане — рядом с людьми, но не с ними. И всё же Чонгук не отступил. Он был рядом каждое утро. Молчал, когда нужно было молчать. Говорил, когда Чимин боялся собственного голоса. Он не спрашивал — «Кто ты?» — а просто ставил чашку с супом на стол и ложился рядом, чтобы тот не боялся ночи. А потом, все изменилось. Лекарь, узнав, что Чимин разбирается в травах, попросил Чимина нарвать зверобоя. Он принёс — много, с любовью. Тот поблагодарил и мир начал меняться. Лекарь позволил помогать. Дети перестали прятаться. Многие благодарили, приносили еду. Кто-то даже попросил защитный оберег. Чимин учился быть человеком. Он полюбил запах хлеба по утрам, мягкость одеял, пыль на подоконнике, детские крики за окном. Он учился быть не тенью, а живым. И постепенно — полюбил Чонгука. Сначала — за молчание. Потом — за то, как альфа спал, обняв его, без слов, без претензий. И однажды проснувшись, Чимин понял, что с ним — безопасно. А потом — что с ним он жив. Когда он понял, что ждёт ребёнка, мир снова изменился. Он помнил, как Чонгук смотрел на его живот, ещё плоский, и касался — как чуда. С этого дня альфа будто растворился в заботе. Носил еду, разжигал очаг, делал массаж. Знал, когда отступить и когда обнять. Папа Чонгука, не разрешал ему делать ничего по-дому, а Чимин радовался и скучал одновременно. И когда омега впервые почувствовал толчок ребенка, расплакался у него на груди. Потому что не боялся. Потому что был дом. Но, сегодня была особенная возможность, увидеть Джина. Чимин чувствовал его присутствие, в лесу, но увидеть не мог. Только один раз в году, на рассвете после Купалья, лесных духов могли увидеть всё. Потому они и пришли — втроём, с ребёнком, к самой кромке леса. Чимин смотрел вглубь — туда, где царили ещё черные, густые тени. Его дыхание было ровным, но в глазах — глубокая тоска. Ноги, обутые в простые кожаные сандалии, стояли на границе. На мху, который больше не был частью его дома. Рядом — Чонгук. Его широкая спина — как стена. И Чимин знал, альфа никогда не позволит, чтобы их с сыном кто-то обидел. Рука Чонгука лежала на плече Чимина — теплая, живая точка опоры в хрупком мире между мирами. Они ждали. Только шелест листвы да тихое посапывание ребёнка нарушали тишину. Воздух был прохладным, пах сырой землёй, увядающими травами и… чем-то другим. Чужим для леса. И тогда — из глубины теней, как из самой ночи, вышел Джин. Он ничуть не изменился. Серебристые волосы свободно спадали на плечи. Глаза сразу нашли Чимина — и прилипли к свёртку у него на груди. В них вспыхнула боль. Любовь. Нежность. Столько всего, что Чимин едва не задохнулся. Джин остановился на самой границе — там, где заканчивался мох и начиналась тронутая людьми трава. Он не мог переступить. Не его место. Но протянул руки. Тонкие, дрожащие пальцы тянулись несмело, словно молили о чуде. — Сын мой… — голос был как шёпот листвы. Чимин сделал шаг вперёд. Холод и мурашки прошли по коже — мир леса отторгал его. Но он игнорировал это и подошёл. Развернул край одеяльца. Показал лицо спящего ребёнка. Джин ахнул. Руки замерли. Слёзы покатились по щекам. Он не смел прикасаться… Только смотрел. — Юнги, — тихо сказал Чимин. — Твой внук, папа. Юнги, казалось, понял, что его рассматривают и маленькие веки дрогнули. Глаза — зелёные, глубокие, как мох — открылись. Юнги не заплакал. Он просто смотрел… И — улыбнулся. Беззубо, безмятежно, так, что весь мир будто дрогнул от света. Джин улыбнулся, закрыл глаза, когда открыл снова — в них была только любовь. — Он… совершенен, — прошептал Джин. И коснулся рукой крошечной ладошки. Юнги сжал его палец. Крепко. — Он так похож… — Джин замолчал. — Чимин. Ты уверен, что он не дитя леса? — Нет, папа. Не уверен, — Чимин замолчал. — Но он — ребёнок. И, кажется, может быть в двух мирах сразу. Чонгук молчал и наблюдал. Он видел боль Джина, его одиночество. Видел, как его сын тянется к деду, которого видит впервые и, возможно, видит в последний раз за долгий год. Гордость за свою семью смешивалась с горечью неизбежной разлуки. И тогда Чимин почувствовал это. Теплый, едва уловимый ветерок, которого не было секунду назад. Он пахнул не лесом, не травами, а… пылью дорог, кожей и чем-то неуловимо знакомым. Человеческим. И еще — глубокой, бездонной печалью и… странным умиротворением. Чимин медленно поднял голову от ребенка. Он посмотрел не в лес, а чуть в сторону от Джина, в пустое пространство у самого края теней. Там стоял Намджун, но он был слишком бледным. И Чимину это показалось странным. Ведь только сегодня утром, он приносил яблоки и играл с Юнги. Джин заметил взгляд сына и тяжело вздохнул.Чонгук тоже насторожился. Его альфийские инстинкты уловили что-то. Не угрозу. Присутствие. Чужое, но…. Он посмотрел туда же, куда и Чимин. Увидел Намджуна успокоился. Они были знакомы давно, но по спине все равно пробежали мурашки. — Его принес сегодня ночью, мне в подарок водяной… — тихо прошептал Джин. И Чимин все понял… Чонгук же переводил взгляд на омег и на Намджуна. Не мог понять о чем они говорят и причем тут альфа. — Он…останется с тобой? — тихо спросил Чимин, его голос дрогнул. Джин медленно кивнул, все еще глядя на Юнги на его крошечную ручку в своей. — Всегда был, — ответил Джин, и в его голосе звучала тихая, непреложная истина. — Он твой отец, но я убежал, а он все приходил и смотрел на реку. Я боялся все эти годы, что не выдержу и пойду за ним. Но, сегодня он пришел сам. Лес взял свою жертву, но позволил ему… остаться со мной. Он теперь, часть леса. Часть этой границы. Чимин закрыл глаза. Он понял. Намджун не просто умер. Он отдал себя лесу целиком, как последнюю жертву, чтобы искупить бунт Чимина, чтобы дать ему шанс быть с Чонгуком и ребенком, чтобы Джин не остался в вечности совершенно один. Он пошел за Джином в самую глубь, став его тенью, его вечным, незримым спутником. Цена была уплачена сполна. Не жизнью, а вечностью служения духу леса. Джин глубоко вздохнул, когда понял, что поднимается рассвет. Он осторожно высвободил свой палец из цепкой хватки внука. Его глаза встретились с глазами Чимина. В них была вечность, скорбь и безмерная любовь. — Береги его, — прошептал Джин. — Берегите друг друга. Лес… он наблюдает. Но он принял дань. Он сделал шаг назад, в синеву теней. Его фигура начала таять, сливаясь с утренним туманом, поднимающимся от земли. — До следующего Купалья, сын мой. До следующего рассвета. И он исчез. Как будто его и не было. Оставив их троих стоять у кромки леса под восходящим солнцем. Чимин прижал сына к себе, чувствуя, как горячая слеза скатывается по его щеке. Чонгук крепче обнял их обоих, его взгляд был прикован к тому месту, где только что стоял Джин. Рассвет окончательно вступил в свои права, разгоняя последние тени ночи. День начинался. Их день. В мире людей. С лесом, который теперь всегда будет рядом — в серебристых волосах сына, в шраме на шее Чонгука, в тоске Чимина и в незримом присутствии двух духов у границы миров.

***

Спустя восемнадцать лет. Купальская ночь. Трава щекотала запястья, звёзды гасли в реке. Юнги стоял у берега — высокий, широкоплечий, с длинными белыми волосами и глазами цвета молодого мха, в которых отражалась луна. В деревне его считали чудаком — так же, как когда-то его папу. Отец всегда шептал: «Вы — особенные». Но к пятнадцати Юнги перестал верить в лес и сказки. Перестал ходить с родителями на рассвет Купалья, перестал видеться, как они говорили с Дедушкой. Он не хотел признавать, что он другой. Хотел быть как все… И всё же… его сопротивление таяло. И вот он — здесь. Стоит у чёрной кромки леса, не зная чего ждёт. Воздух звенел, как натянутая струна. Сама ночь замерла в ожидании. Рядом, чуть ниже по реке, все ищут папоротник, смеются, веселятся. А он — смотрит в глубь теней. Вдруг — он увидел, то зачем сюда пришел. Фигура, сотканная из лунного света и тумана, стояла чуть поодаль. Смотрела, безмолвно и пристально. Белые волосы, такие же как у него, почти полностью прикрывали его тело. Глаза — огромные, сияющие. Не зелёные как у него или папы, а синее как небо. Омега. Юнги понял это по тонкому аромату — цветущего луга и мёда. Он был прекрасен, как первое летнее утро, и печален, как поздний закат. И невыносимо живой. Как глоток воздуха после долгого воздержания. Юнги не заметил, как сделал шаг. Потом ещё один. Трава расступалась под босыми ступнями, как в детстве. Сердце колотилось о рёбра. — Ты не из деревни, — выдохнул Юнги, оказавшись в шаге от омеги. — А ты — альфа, тот который ждал знака? — Омега не отвел взгляда. Улыбнулся — чуть насмешливо, чуть печально. — Дедушка просил передать… ты слишком долго не приходил. — Я… — Голос Юнги прервался. Он сглотнул. — Время пришло. Вот я и пришёл. — Знаю, — беловолосый склонил голову. — Но я всё равно пришёл за тобой. Юнги протянул руку, чтобы коснутся омеги и понять действительно он живой или просто плод его фантазии. Их пальцы почти коснулись. Пространство между ними сжалось. Вдалеке зашелестел камыш. Шепнул древний лес. Где-то в глубине реки, послышался всплеск, будто хмыкнул старый дух — и скрылся в тёмной глади с лёгкой усмешкой. Юнги не знал его имени. Но знал главное: он больше не одинок. И круг, начавшийся на этом берегу поколения назад, — замкнулся.