Пока зима вечная

Зимнее солнце холодное и мутное среди белесых не имеющих формы облаков, наслаивающихся друг на друга и образующих в небесах ровный мягкий полог, давящий нежно, как теплая рука, касающаяся груди и мягким поцелуем в плечо безмолвно прося остаться, полежать ещё немного, ведь за пределами постели холодно и одиноко, а здесь им обоим самое место. ‎ ‎Хотя бы ещё минутку, ну же. ‎ ‎Люмьер умеет убеждать, не прибегая к лести и не используя сверх необходимого. Иногда Гедеон думает, как его угораздило так вляпаться, и то ли он совсем непутевый, то ли у Люмьера сети намазаны мёдом. ‎ ‎Он тяжело вздыхает и осторожно падает обратно на подушку, которая отчего-то всё ещё под собственной головой, а не перекочевала под бок Люмьеру. Сам же лис, пусть и белый, пусть и предпочитающий щекотать чужое самолюбие, сейчас больше напоминает щенка, да такого, которому захочешь – не сможешь отказать. Гедеон щурится и ладонью накрывает чужие глаза, отворачиваясь к окну. В щель между шторами хорошо видно молочную белизну и кромку снежного леса, теряющегося на линии горизонта. ‎ ‎Люмьер своего не теряет и чужие пальцы нежно ловит губами, опираясь на локоть и оставляет невесомый, полный утренней неги поцелуй на запятье, где вены заметны лучше всего и чувствуется мерный тихий пульс. ‎ ‎— О чём думаешь? ‎ ‎Почти мурчит, склоняясь к уху и щекочет серебристую прядку на виске, на что хочется фыркнуть, но Гедеон только ведёт плечом, невольно оголяя ребра, узором ведущие к позвонкам на пояснице легким, но таким ярким на нежной светлой коже следам. ‎ ‎Люмьер ждёт, вытягивет руку, устраивает голову в сгибе локтя, ждёт долго и чутко. Точно лис. Разве что не хватает куриного пера в волосах, чтобы оправдать образ хитрого разбойника. Впрочем, он осторожен, наверняка предусмотрителен и не оставляет улик. Кроме тех, которые хочет оставить, конечно. ‎ ‎Гедеон поворачивается на спину, тянет шеей вбок, сползая с подушки, которую ловко уволакивают тут же за пределы его зрения. Вдыхает через нос глубоко, отчего крылья трепещат, как легкий тюль на январском ветру в метель. ‎ ‎Люмьеру хочется коснуться уже наверняка остывшего плеча, уткнуться носом в шею и сказать что-нибудь, отчего у его ненаглядного, желающего казаться количим и не преступным, а на деле медово-пряного, морщинка меж бровей разгладится, оставив вместо себя лишь смутное воспоминание. Ему не идёт надменность, а растекающийся на скулах румянец смотрится куда приятнее. Только ради этого тепла стоит немного подождать, авось и самому о грядущем подумать самое время. Вот на следующей неделе обещает держаться мороз, вдруг и на озеро потянет... ‎ ‎— Что скажет отец... — вздыхает тяжело и слегка поворачивается, глядя в полоску света на потолке, как на вышеупомянутого Уильяма, копируя наверняка внимательное выражение. ‎ ‎Прикрывает глаза. Им бы за руки и ветер в лицо, но у Гедеона семья и заботы, куда уж Люмьеру поспеть за мечущимися мыслями и связать их всех воедино, разгладить своими вечно теплыми руками и молчаливо подарит ещё кусочек в пазл уверенности в необходимости рассказать. ‎ ‎— Он поймет. ‎ ‎Уильям действительно поймёт, простит, благословит и даже улыбнётся, но всё равно в желудке плещется кипяток, с непривычки кажущийся совсем ледяным. Мнет зубами губу и кивает в потолок. Люмьер на ощупь отыскивает руку и сжимает изящные пальцы с мозолью на подушечках своими. ‎ ‎Пахнет цитрусами на тумбе, еловый аромат уже впитался в постельное бельё, а недопитое вино в бокалах выдохлось ещё вчера. ‎ ‎Чужие пальцы сжимаются в ответ, и Люмьер касается щекой прохладного плеча, вдыхая запах кожи. Нужно проветрить комнату и собираться. Но ещё немного можно. ‎ ‎За окном мягко падает снег, и в мире сейчас очень-очень тихо, слышно только дыхание и еле уловимый звон пластмассовых сосулек над окном. Зима, такая спокойная и совсем не вечная... ‎ ‎— Ты свободен в следующие выходные? ‎ ‎Гедеон поворачивает голову недостаточно, чтобы видеть лицо Люмьера целиком, а потому косится, и тот приподнимается, подминая под грудь отобранную подушку, смотрит сверху вниз, скользит по такому нежному сейчас лицу. Тот щурится, и ждёт из них двоих уже не лис, а большой и величавый снежный гриф, пусть сейчас и обманчиво уязвимый с обнаженным торсом и растрепанными волосами. Люмьер мечется между желанием натянуть на него одеяло, чтобы не мерз, потому что собственные плечи покалывает прохладой, и между возможностью смотреть и упиваться зрелищем, гордясь тем, что это дозволено только избранным, а он как раз такой. ‎ ‎— Можешь считать, что я заранее планирую свидание. ‎ ‎Улыбается своим мыслям, но Гедеон качает головой: ‎ ‎— Я обещал сестре провести время с ней. ‎ ‎Люмьер обманчиво обиженно и разочарованно вскидывает брови, но сразу же меняется, ловя почти строгий взгляд, мол, ты не один такой особенный, и все замки рушатся. Гедеон тянется рукой и тыльной стороной фаланг проводит по скуле, а тот и рад податься на ласку. ‎ ‎— Тогда бери её с собой, — ловит вопросительный взгляд. — Будет семейный вечер, сходим на озеро или в лес. Если будет слишком холодно, то в театр. ‎ ‎Следуя за манящей рукой опускается, норовя не удержаться в неудобной позе и рухнуть, но юноша сам приподнимается, цепляясь пальцами за затылок, ведя ладонью по коротко стриженым волосам. Целует почти горячо, в последний момент только отпуская и заставляя податься за собой, но многозначительно вскидывает брови. Впрочем, стирая напускное, когда Люмьер целует его сам. Тепло, влажно, проводя рукой по предплечью, удачно подвернувшемуся под руку. ‎ ‎— Пытаешься задобрить её для каких-то своих целей? — вытягивает палец между ними, кокетливо стуча самым кончиком подушечки по чужому подбородку. — Признавайся. ‎ ‎— Ни в коем случае, — смеётся, невинно хлопает светлыми ресницами и от прежнего лиса ни следа, разве что щенок, виновато глядящий на несправедливо обвиняющего хозяина. — Всё, что мне нужно я уже получил. ‎