Вспоминая

Как только на камере гаснет огонёк, и стафф начинает хвалить за хорошую работу — Сынмин подрывается с места, уходя с площадки. В носу всё ещё щекочет так, что жмуриться крепко приходиться, и эти дурацкие салфетки, что принес Чан, впитали, по мнению парня, слишком много слёз для человека, который плачет слишком редко. Ким не знает, что на него нашло. Когда начали накатывать слёзы — парень растерялся. Потому что с чего бы? Всё прошлое, всё, о чём они говорили с Баном, давно пережитое и забытое. Так глупо пускать слезы на воспоминания семилетней давности. Сынмин не держит обид, конечно нет. Он не прокручивал их ссоры перед сном, не думал о том, что на очередную колкую фразу Чана нужно было ответить по другому. Тогда почему сейчас так неприятно покалывает в груди? В маленькой гримёрке тихо и спокойно. Но от этого только сильнее хочется съежиться, потому что резкое чувство пустоты вдруг начинает душить, и новые слезинки скатываются по щекам, неприятно холодя кожу. Ким не сдерживается — тут ведь больше никого — всхлипывает громко, прижимая ладони к груди, и медленно оседает на пол, больно кусая губы. В голове фрагменты прошлого: те, которые сильно ранили когда-то, но теперь не имеют большого значения. Они мелькают в мыслях, каждый раз сопровождаясь новыми всхлипами, потому что что-то вдруг оживает внутри, когда на подкорке сознания голос двадцатилетнего Чана отдается неприятным «Делай как я сказал, понял?!». Долгие ночи без сна ради идеальной записи. Бесконечные тёрки не только с Баном, но и с другими старшими мемберами, потому что многое из того, что они говорили, глупо казалось неправильным. Тогда Сынмин действительно хорошо прятал всё, что чувствовал, потому что хотел дебютировать. А после — потому что уже привязался и не хотел обидеть. Тогда Ким плакал чаще, чем сейчас. Но делал это всегда в одиночку, потому что не видел смысла показывать другим минуты своей слабости. Парни все уставали, и те минуты, когда кто-то из них успокаивал бы Сынмина, они могли бы с большей пользой потратить на сон. На самом деле, Ким очень заботливый, поэтому чужие чувства важны для него чуть больше собственных. И он в порядке, правда. Просто что-то вдруг накатило. Чужие крепкие руки обнимают со спины как раз в тот момент, когда в голове очередным повышенным голосом проносится Чаново «Я же сказал, чтобы ты спел выше. Я написал эту песню, поэтому мне виднее.» В те дни, когда их напряжение влияло не только на взаимоотношения, но и на музыку, на работу, Сынмин задерживался в студии до поздна, прослушивая почти готовые песни с мыслями «Почему он не понимает меня?». Многое казалось тогда очевидным для него, и мысли о том, почему же Бан не видит этого, множество раз посещали голову. Только со временем до него дошло, что Чан бы понял, если бы Ким рассказывал. — Хэй, я держу тебя, малыш — раздается тихое на ухо, и Ким просто откидывается назад, на крепкую грудь, закрывая лицо руками — всё хорошо, хён рядом. Ким не знает, что с ним происходит, что он чувствует, но точно знает — пока Чан рядом — он в безопасности. Даже если сюда зайдет кто-то, даже если скажет что-то — Крис просто прикроет его собой, вежливо попросив гостя выйти. Старший гладит его по животу, зарывшись носом в волосы на макушке, и медленно укачивает из стороны в сторону, иногда оставляя теплые поцелуи. Сынмину этого правда достаточно, чтобы почти перестать всхлипывать. — Прости, я… — как-то жалобно говорит Ким, начиная шевелиться в чужих руках, чтобы повернуться к Бану заплаканным лицом — я не знаю что со мной, просто не могу остановиться… — Не извиняйся, Минни — мягко улыбается Чан, стирая слёзы с чужих щёк — просто выплесни это, ладно? Избавься от всего, что беспокоит. — Хё-ё-ён… — тянет младший, утыкаясь носом в чужое плечо и крепко цепляясь за шею, чтобы быть ещё ближе к родному теплу — я люблю тебя… — Я знаю, малыш. Я тоже люблю тебя. Так сильно люблю… Они сидят в тишине ещё немного, и этого времени Сынмину достаточно, чтобы окончательно успокоиться. Внутри вдруг так легко становится, будто от чего-то очень давящего долгое время избавился, и Ким думает о том, что, возможно, нужно было сделать это уже очень давно. Парень никогда не копил обид, не припоминал ссоры, но это странное чувство, что жило где-то внутри, всё не давало отпустить прошлое, окончательно с ним распрощавшись. Возможно, стоило сказать Чану ещё тогда и между ними не было бы тех бессмысленных споров о, на самом деле, глупых вещах. Возможно, тогда робкое «Ты мне нравишься» прозвучало бы ещё раньше. — Эй, Сынмин-и… — тихо зовёт старший, нежно целуя в висок — как ты, малыш? — Нормально — чуть хрипло отзывается Ким, всё не отлипая от чужого плеча. Голова немного болит от слёз и теперь очень хочется спать — теперь нормально. — Мне так жаль… Нужно было поговорить обо всём раньше. — Я не думал, что так прорвёт… Правда, я не держу на тебя обиды или типо этого. Я просто… Знаешь, вдруг что-то накатило, я сам не понял. — Такое бывает, это нормально. Иногда что-то из прошлого может напомнить о себе в неожиданные моменты. Особенно, если это беспокоит тебя подсознательно — Но это не так… — Эй, всё в порядке. Ты мог не осознавать этого ранее, не придавать значения. Прости, что причинил тебе боль тогда. Это было очень глупо. — Ты не должен… Я имею ввиду, что мы оба виноваты. Мне тоже жаль, хён. Мы были лишь детьми тогда… — Да, ты прав. И я постараюсь стать ещё лучше для всех вас. — Пока ты любишь нас и делаешь всё, что в твоих силах — ты уже самый лучший, хён. Самый лучший лидер. Спасибо, что сейчас ты со мной. — Я всегда буду, малыш. Обещаю, твой хён сделает тебя счастливым. За этими словами следует поцелуй: нежный такой, тёплый, сладкий, аж зубы сводит, но обоим нравится. Чан, зарывшись в волосы младшего на затылке, этим поцелуем закрепляет данное обещание. Сынмин лишь сильнее жмётся к любимому человеку, молча о том, что уже чувствует себя самым счастливым.