Моя(не)Любовь

Гримёрка, пропитанная запахом лака для волос и чужого пота, внезапно становится тесной, как гроб – Хару стоит под лампой, чей свет, подрагивая в предсмертной агонии, отбрасывает на стены нервные тени, и кажется, будто сама комната дышит неровно, заглатывая воздух рваными глотками, а он, прижав телефон к груди так, будто пытается вдавить его прямо в рёбра, чувствует, как вместе с угасающим светом в его груди медленно угасает что-то важное, что-то, что когда-то заставляло его сердце биться чаще, а теперь лишь оставляет после себя пепельное послевкусие на языке. «МояЛюбовь». Эти два иероглифа, такие безобидные на первый взгляд, разворачиваются в его сознании целой вселенной боли – они вонзаются в него не сразу, нет, сначала это просто холодок, пробежавший по спине, лёгкое покалывание в кончиках пальцев, будто предупреждение, но он его игнорирует, и тогда буквы начинают тонуть в нём медленно, как нож, погружаемый в воду, беззвучно, но неотвратимо, пока острота не достигает самого сердца, и только тогда, когда уже слишком поздно, он понимает, что истекает кровью, но не кричит, потому что боль – это не звук, а отсутствие воздуха в лёгких, отсутствие земли под ногами, отсутствие его имени на чьих-то губах. «Мне так счастливо, что ты рядом». Его палец, бледный и слишком хрупкий для такого сильного удара, скользит по экрану, оставляя за собой мутный след – он пытается стереть эти слова, стереть их навсегда, но они не исчезают, они въедаются в кожу, как чернильное пятно, как татуировка, которую нельзя свести, и вдруг перед глазами всплывает воспоминание: Умути, склонившийся над ним вчера во время репетиции, его смех, низкий и тёплый, как первый глоток вина зимним вечером, и его голос, произносящий «Сладость моя» с такой нежностью, что теперь, глядя на экран, он понимает – это больше ничего не значит, это был всего лишь звук, пустота, эхо, которое теперь принадлежит другому. «Мы будем вместе весь день». Лёгкие внезапно наполняются льдом – он задыхается, но не кашляет, просто замирает, как животное, почуявшее опасность, а телефон, выскользнув из ослабевших пальцев, падает на диван с глухим стуком, который никто не услышит, потому что мир вокруг продолжает вращаться, не замечая, как где-то в его уголке разбивается что-то хрупкое и уже невосстановимое. Бумага, пожелтевшая от времени и небрежного обращения, оказывается в его дрожащих пальцах – это тот самый обрывок нотного листа, где когда-то, в далёкий теперь уже день, их руки случайно соприкоснулись, оставив после себя не только черновые наброски мелодии, которая так и не обрела законченную форму, но и нечто большее, нечто неуловимое, что теперь, под давлением текущего момента, кажется лишь мимолётным сном, забытым на рассвете. Чернильная ручка, подаренная Умути в прошлом году на его же собственный день рождения, скользит по поверхности, оставляя за собой неровный след – в одном месте чернила расплываются, образуя мутное пятно, потому что его ладонь предательски дрожит, а дыхание стало слишком прерывистым, чтобы контролировать движения, но он не начинает заново, не рвёт листок и не берёт новый, ведь совершенство никогда не было их отличительной чертой, и пусть эти кривые строчки, эти подтёки и неаккуратные загибы останутся последним правдивым отражением того, чем они были – красивыми, но несовершенными, искренними, но обречёнными. «У тебя теперь похоже есть тот, кто достоин любить тебя... публично.» Фраза выходит наружу без подписи, без имени, без намёка на авторство – просто набор слов, брошенных в пустоту, как камень в бездонный колодец, который никогда не ответит эхом. Его пальцы, всё ещё сохраняющие тепло недавних прикосновений, аккуратно складывают листок вдвое, затем ещё раз, будто хороня в этих сгибах последние остатки надежды, и затем, с противоестественным спокойствием, он опускает его в боковой карман сумки Мути, в это укромное местечко, куда не заглядывает даже самый любопытный взгляд, в это безопасное убежище, где ничто не мнётся и не рвётся, где вещи могут годами лежать нетронутыми, сохраняя свою целостность, в отличие от сердец, которые, как оказалось, куда более хрупки, чем бумага, и куда проще рвутся под грузом невысказанных слов. Терминал пустынен в этот час — лишь редкие путники, закутанные в сонную апатию, бредут к своим гейтам, их шаги эхом отражаются от холодного кафельного пола, создавая призрачную симфонию одиночества. Хару прижимается лбом к ледяному стеклу, за которым на взлетной полосе, озаренной мерцающими огнями, огромные стальные птицы один за другим пробуждаются к жизни, их турбины взрывают предрассветную тишину рокотом, похожим на последние удары его некогда пламенного сердца. Он наблюдает, как бариста за стойкой, лениво зевая, готовит очередную порцию кофе — ароматные пары поднимаются в воздух, смешиваясь с запахом чистящих средств и легкой металлической ноткой кондиционера, и где-то вдалеке, у стойки регистрации, вспыхивает смех, такой беззаботный и живой, что Хару на мгновение сжимает кулаки, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывистым, неровным, будто легкие отказываются принимать этот мир, продолжающий жить, в то время как его личная вселенная рухнула в одночасье. «Ты знаешь, что я тебя люблю!!?» Эти слова, яркие, как неоновая вывеска в ночи, вспыхивают перед его глазами, хотя телефон уже давно лежит на дне чемодана, засыпанный одеждой, словно он пытается похоронить вместе с ним и часть себя. Билет в один конец. Его пальцы, холодные и чужие, будто принадлежащие другому человеку, сжимают узкую полоску бумаги — он купил его ночью, стоя перед автоматом, его тень, искаженная искусственным светом, падала на экран, когда он тыкал в кнопки, выбирая не Токио, не Осаку, а маленький никому не известный городок, где его никто не найдет, где он сможет раствориться, как дым. Кассир, пожилая женщина с усталыми глазами, даже не взглянула на него дважды — просто протянула билет и пожелала счастливого пути, даже не подозревая, что счастья в этом пути не будет, что это бегство, а не путешествие, что каждый его шаг отныне — это шаг в никуда, в пустоту, в жизнь, где больше не будет ни музыки, ни сцены, ни тех, кого он любил. Последнее сообщение. Телефон в его руках кажется невероятно тяжелым, будто заряженным всем горем, что он несет в себе. Он открывает чат с директором компании — их последний разговор был о предстоящем концерте, о планах, о будущем, которое теперь не наступит никогда. Пальцы скользят по экрану, выводя буквы, которые кажутся ему чужими: «Я ухожу. Не ищите меня. Простите.» Он не объясняет, не оправдывается, не оставляет места для вопросов — просто отправляет и тут же выключает телефон, чувствуя, как вместе с погасшим экраном в нем гаснет последний огонек надежды. Шаг. Когда его рейс объявляют на посадку, он встает — медленно, будто каждое движение дается ему с невероятным трудом. Его чемодан, такой легкий, будто в нем ничего нет, кроме воздуха и воспоминаний, катится за ним, постукивая колесами по полу, а сам он идет, не оглядываясь, не смотря по сторонам, не задерживая дыхание, как делал это раньше, когда боялся пропустить что-то важное.