My mind is your mind

— Знать бы, что там творится... Чуя хмыкает на этот мечтательный тон, словно у Дазая нет какого-нибудь ахренеть продуманного плана с поворотами-разворотами, который предполагает, что он, как минимум, догадывается, что именно там творится. Помимо прочего, у Чуи болит челюсть от этих гребанных клыков, воспалились глаза, вся одежда в каком-то дерьме и ему просто пиздецки хочется мало-мальски отдохнуть от всего этого экстрима. Провести день дома, в компании себя и телевизора, желательно без новостей про то, как очередной план Фёдора Достоевского отгрыз от его дома кусок крыши. — Ты выглядишь ужасно. Чуя слегка скривился при виде распухшей, покрасневшей ноги под импровизированным фиксатором, однако был вынужден признать, что испытывает долю сочувствия. Дазай, вынужденный терпеть, скорее всего, серьезный перелом, не супер умелую перевязку и отсутствие элементарной гигиены уже кучу времени, выглядящий сейчас в крайней степени уставшим, вызывал жалость, пускай матом и только в голове. Сейчас воспоминания об этом взгляде кажутся нереальными. Дазай бодр и весел, совершенно устойчиво – насколько это возможно в отношении Дазая – стоит на обеих ногах. Если бы Чуя не видел это своими собственными глазами, ни за что бы не поверил, что человек, так беспечно ругающийся с кофейным автоматом под снисходительный смех Йосано, может выглядеть хуже трупа. С событий, которые сделали мальчика-тигра жёстче, Акутагаву – терпимее, а самого Чую – заебаннее, прошло не так много времени. Город всё еще во многом требует восстановления. Однако, достаточно, чтобы все в меру успокоились и дали друг другу передышку. Вражда-враждой, но после того, как какая-то неведомая херня и стрёмный русский едва не вычистили обе организации, всем нужен был перерыв. Несмотря на то, что они с Дазаем не были в центре событий, Ацуши-кун рассказал все в достаточных красках. Опрос Акутагавы прошёл сдержаннее, но Накахара искренне ему посочувствовал. Парень явно натерпелся. Агентство потихоньку приходит в эмоциональную норму. После пережитого совместно кризиса обе организации приобрели между собой нежелательные, с точки зрения Чуи, связи. Наиболее губительно – Мори-сан и Директор Агентства недавно вместе играли в го. Вернулся довольным только один из них, и, к сожалению преданного исполнителя, не Мори-сан. Йосано-сан и сестрица сумели найти общий язык, что даже неудивительно. Эта девушка-врач вызывала у Чуи уважение, как и все люди, способные спасать человеческие жизни. Коё, он знал, была трепетна и ценила это в людях не меньше его. Дазай, явно вознамерившись сколотить новый дуэт Двойного Чёрного(хотя тигру и Акутагаве-куну скорее подходит стиль ч/б), всерьёз занялся тем, чтобы нагрузить их обоих совместным времяпровождением. Чуя бы пожалел Рюноске, но, кажется, он не так уж и против, по правде говоря, совместные враги действительно сближают, хочет он того или нет. Что же до них с Дазаем... Иногда так странно осознавать, что теперь они по разные стороны, но никто и ничто всё еще принципиально не запрещает, а даже поощряет их сотрудничество, ведь обе стороны прекрасно осознают боевую мощь этого союза. Чуя не может однозначно сформулировать свое отношение в этому факту, но он соврет, если скажет, что испытывает ненависть или ярое отторжение. Да давно уже нет. Была ли действительно когда-либо ненависть? Наверное, он никогда не сможет честно ответить на этот вопрос. Жизнь так завертелась еще несколько месяцев назад, когда впервые, после четырех лет полного молчания, он посмотрел в его глаза в тёмном пустом подвале, прижал к стене, едва не перерезав ему сонную артерию. А потом сказал "Я тебя не переношу". Ненавижу. Терпеть не могу. Лучше бы ты умер. Хотя сердце стучало вовсе не эти слова. Я скучал. Не уходи. Побудь ещё немного в моей жизни. Наверное, Чуе просто надоело бороться с привязанностью. С тем, как тело машинально, не спрашивая хозяина, расслабляется рядом с ним. Как он сжимает зубы, отворачивается, и невольно улыбается, потому что мерзкий голос Дазая что-то щебечет над ухом, и просто невозможно думать, что что-то может пойти не так. Ведь у этого придурка всё всегда по плану. Трудно не ненавидеть этот самодовольный тон. Почему-то трудно представлять, что этот придурок мог умереть. Почему-то щемит где-то в груди при одной мысли, что Фёдор мог бы понимать Дазая. Чуя ненавидит свою слабость. Что в 15, что в 16, что в 19. Что сейчас. Ему 23. Он всё ещё не может просто выжечь эту язвочку в своём сердце, как делал уже множество раз. Он задушил в себе слишком много страстей, чтобы Осаму Дазай стал пеленой перед глазами. Это пустяк. Иногда он думает, что мог бы вырвать свое трепетное сердце из груди. Божок в недрах его искалеченной души вырежет новое. Без Дазая внутри. Так всем будет лучше. Так действительно будет лучше. Доверие. Крохотная ниточка, которая резво тянется сквозь года и расстояния, физические и ментальные барьеры, что Чуя так пытался выстроить вокруг себя подобно оболочке его способности. Наверное, в этом и было и их различие. Чуя так привык говорить себе, что он ненавидит. А Дазай...наверное, что ему плевать. Даже сейчас. Кофейный автомат ничего ему не сделал, а Йосано действительно считает его приятной компанией. Но Дазай от этого не выглядит счастливым. Чуя знает, куда смотреть. И сам не понимает, что мешает им просто...поговорить? За последнее время он спас его никчемную жизнь дважды по меньшей мере. И те часы, что они провели наедине друг с другом, полудохлым Сигмой и трупом лже-Фёдора заставили Чую задуматься о том, как нелепа его жизнь. И как нелеп он сам, раз ничто еще не подтолкнуло на разговор с тем, кто заставил его поверить в свою жизнь. — Ты человек, Чуя. Человечнее многих других людей. Шрам столетней давности на животе, вдруг, словно, снова заныл. Потеха. Жизнь продолжается. — Чуя-сан..? Простите, я... Тигр. Что за новая привычка теряться в беспорядочных мыслях? Накахара-сан, исполнитель Портовой Мафии, сила и мощь Двойного Чёрного, едва ли со второго раза замечает подростка, который не всегда контролирует свои лапы. Или это его кошачье умение подкрадываться. — Что хотел? Ацуши все еще слегка мнется при виде мафиози, но уже куда меньше и, пожалуй, только Чуи. Что ж, справедливо. — Мы собираемся в кафе на первом этаже, пообедать. Все..вместе. Он красноречиво обводит взглядом помещение и отступает, чтобы Накахара, вздохнув, мог подняться. Он не голоден. Но хочется просто... Сменить обстановку. И отвлечься уже наконец от этого засора в голове. Очиститься, мать вашу. — Чу-уя, ты ночами на луну воешь вместо сна? Накахара лишь выдохнул. Удивительно, как этот дразнящий голос на секунду заземляет, заставляя вспомнить, что он тут, в дурацком Агентстве, и наконец почувствовать собственное тело. Прошло не так много времени. Всего месяц, наверное. Или больше? Нет, он не воет на луну, но его ночи беспокойные. Вместо снов перед глазами лишь темнота, но он просыпается в холодном поту от ощущения, что его здесь нет. Что его тело вдруг перестало контролировать собственную гравитацию и теперь висит где-то в пространстве. Он и сам не заметил, как это стало зависимостью. Когда красное свечение окутывает тело, делает его тяжелее, вдавливая в кровать, становится легче. Он может уснуть. Чтобы вновь проснуться через час или два, когда невыносимая беспричинная тревога заставит вскочить с постели и жадно дышать в приоткрытое окно, лишь бы унять дрожь где-то внутри. Чуе не страшно. Он волен противостоять любой угрозе. Но что делать, когда теряешь грань между собой и мыслями? — Чуя. Чуя, слышишь меня? Чуя машинально кивает, стоит ему услышать голос. Они привыкли к такому. Да, это странно для людей, между которыми 4 года жизни. Но Двойного чёрного никогда бы не существовало, будь они просто людьми. — Чуя. Ты в Агентстве, мы собирались обедать, ты прямо сейчас в офисе. Все уже ушли. Дазай удивительный человек. Раздражающий, лживый, беспринципный. Но если дело касается Чуи, хватает одного взгляда в потерянные глаза и трясущиеся грубые руки, чтобы найти подход. Чую это злит где-то внутри. Он не ребёнок, к которому нужно так-то и так-то, лишь бы не рыдал. Но сердце щемит от благодарности, что, несмотря на каждое едкое слово, что было сказано между ними, они просто есть друг у друга. Чуя выдыхает, сжимая руки в кулаки. Голова немного проясняется, и он обрабатывает сказанное Дазаем. Офис пустует уже несколько минут, должно быть. Он игнорирует навязчивый шум в голове и поднимается, умудряясь не пошатнуться, но цепкие глаза исполнителя замечают движение рук Дазая, готовых подхватить. Спасибо, не нужно. Он и так проявляет больше внимания, чем это было бы уместно. "В чём измеряется уместность?" "Так, всё." "Но всё же. Можно ли считать, что то, что было между ними, является достаточным для подобного контакта спустя без малого 5 лет? Что такое понятие уместности вообще?" "Мы ведь идём обедать. Что я бы хотел на ужин? Имеет смысл есть сейчас? Сколько сейчас времени? Поздно? Можно попрощаться и идти обедать дома. Есть не хочется. А когда хотелось в последний раз? Дазай не ест, потому что не хочет, или потому что не может? Это не одно и то же? Уместно ли то, что Дазай придерживает меня за локоть? Что я вообще делаю здесь, сегодня нерабочий день, что я забыл в офисе Агентства в свой выходной..." "Я не помню, как я тут оказался" — Поехали. Они выходят из Агентства. Так, стоп. Куда поехали? Зачем? Это говорил Дазай? Он говорил вообще что-то? Раз идет рядом, наверное, говорил. Что? Что-что-что. "Что он только что сказал?" "Он что, серьёзно?" "Нет, конечно, серьёзно. Будто ты не в курсе, болван. Тебе стоит быть внимательнее." "Домой. Ко мне. Зачем? Я прослушал?" "Просто так." "Хотя это может быть игрой или очередной издёвкой. Всё может быть игрой. Даже этот его тон, будто всё очевидно. А что должно быть очевидно?" "А что я вообще ответил? Я согласился? Не согласился?" "Идём к машине. Значит, согласился. Чёрт. Почему? На что..?" "Зачем?" "Зачем ему это?" "Он не спит. Кричит по ночам. Я это знаю. А теперь вот это — "поехали к тебе", будто это нормально." "Будто это не впервые за все эти годы, когда он вообще говорит, что нуждается хоть в чём-то." "А может, он не нуждается. Может, это просто…удобно." "Я дурак?" "Да, что может быть удобного в том, чтобы тащиться на другой конец города, когда у него тут в Агентстве уютная уродливая комнатушка?" "Я тоже не хочу быть один." "Я иду слишком быстро. Или медленно? Не знаю." "Машина кажется дальше, чем должна быть. Как будто тянем время. А чего мы ждём?" "Чего он ждёт от этой ночи?" "Мы ведь шли обедать...ночь...который час?" "…а чего я сам жду?" Чуя явно фиксировал происходящее не всем своим мозгом, но часть, отвечающая за инстинкт самосохранения, включалась даже раньше, чем Дазай успевал произнести вслух "Я поведу". Любые предложения, начинающиеся со слова "я", если они исходят от Дазая, добром не кончаются. — Ну уж нет. Я не пущу тебя за руль, даже если буду в обмороке. "Почему именно это пришло на ум? Я ведь не собираюсь падать в обморок." "Боже, это просто фраза, она ничего не значит, замолчи." "Но можно было сказать как угодно иначе." "Хватит." "Который час?" — Какого чёрта ты решил, что едешь со мной? Дазай в искреннем непонимании вскидывает бровь, и Чуя, всмотревшись в его лицо, наконец понимает, что, вероятно, им обоим не спалось. И выдыхает, махнув на него рукой. Черт с ним. Его квартира достаточно большая, чтобы они даже не пересеклись. Сколько, черт возьми, времени? — Дазай? Бывший напарник издает задумчивое "м", разглядывая глянцевое покрытие насыщенного вишневого цвета. Чуя разумно предположил, что его голова может чудить сколько угодно, но она точно не позволит своему хозяину угробиться. "Который час. Спроси уже." — Который час? Дазай не выглядит удивлённым, а Чуя почему-то сомневается, знает ли он этого человека. Может ли он быть простым незнакомцем, который спрашивает время у ближайшего пешехода? Бред. Дазай уже ответил ему? Если да, он не слышал. — Почти 9, Чуя. "Это действительно происходит сейчас? Жизнь реальна?" "Как может быть 9? Недавно только было обеденное время, как так?" "Как?" "Как?" "КАК?" — Чёрт возьми, заткнись, просто заткнись..! Чуя бьет ладонями по рулю и вжимает голову в плечи, стискивая челюсть до тупой боли. Когда он успел сесть в машину? Где Дазай? Господи, почему жизнь просто проходит мимо? — Ну всё, хватит. Чуя. Он не успел отреагировать, как уже оказался на пассажирском сидении по правую руку от Дазая, который, несмотря на протест, завёл машину и, не позволяя больше пререкаться, вырулил с парковки. На удивление достаточно аккуратно, чтобы на идеальном корпусе не осталось и царапинки. — Ты сегодня удивительно неусидчив. Впрочем, собаки не отличаются особенной смекалкой. Да и зачем? Гоняться за палкой может даже инфузория туфелька, просто она выше этого. Любопытная тема. Может, одноклеточные организмы давно всё про всех поняли и превосходят людей во всех жизненных аспектах, поэтому просто не видят смысла в жизни, подобной нашей. Бесцельный покой – конец и начало всего... Он говорил-говорил-говорил...бессвязный бред. Чуя едва ли вылавливает отдельные слова из лишенного смысловой нагрузки монолога. Но пока его голос звучит в голове – она молчит. Словно боится. Словно только Дазай, трындящий без умолку полную чушь, позволяет вдохнуть полной грудью и хотя бы ненадолго перестать разлагаться изнутри. Откуда Дазай знает? Почему он, черт такой, всегда все знает? Надоел. Его голос... — Чуя? Ты со мной? Это звучит буднично. Так не должно быть. — Мы почти приехали. Тебе нужна помощь, чтобы выйти из машины? Чуя фыркает. — Себе, блять, помоги. Я не младенец. Почему он опять грубит? Зачем? — Ты вопишь как новорождённый. — Заткнись. Эта перепалка греет Чуе сердце. В его голове, кажется, так тихо, как не было со времен той жуткой антисанитарной ночи в развалинах Мерсо.

***

Чуя входит первый и немного жмурится, когда, стоит двери отвориться, коридор заливает теплый свет. Дазай за его спиной трет глаза и отворачивается, нашаривая рукой выключатель. В полумраке сразу становится легче. "Как давно Осаму не спал нормально?" "С чего вообще такой вывод? Может, просто устал за день." "Ха, Дазай?" "О ком мы говорим?" "Кто "мы"?" Чуя проводит ладонью в перчатке по гладкой поверхности стола, словно необходимо удостовериться, что всё действительно настоящее. Дазай ориентируется отлично, хотя не был тут...да хрен знает сколько уже времени. Он моет руки, слегка задерживается, скорее всего, чтобы сполоснуть лицо, отгоняя сонливость. Идёт вглубь квартиры и начинает совершенно бесцеремонно купировать Чуину кухню в поисках еды. Не для себя, скорее всего. — Никогда бы не подумал, что содержимое твоего холодильника будет столь невпечатляющим. Чуя хмыкает и сбрасывает с себя куртку и жилетку. Снимает перчатки. Куда он кладет эти вещи? Тут же стирается из памяти. Дазай с чем-то возится, кажется, проходит несколько минут. Чуя вновь осознает себя в пространстве уже за столом, в домашней, струящейся по телу одежде. Так еще хуже. Он не уверен в своем наличии здесь. Дазаю вряд ли есть во что переодеться, он не думает об этом. Это Дазай. Он наверняка все продумал. Или захватил комплект одежды, когда они уходили? Всё может быть. Чуя не чувствует вкуса. Дазай, кажется, говорит ему что-то еще, но слова касаются головы лишь вибрацией, не несущей смысла сказанного. Он здесь. В собственной квартире за собственным столом с собственным напарником и лапшой быстрого приготовления, но, кажется, словно все это происходит не с ним. Не сейчас. Просто воспоминания или, напротив, мечты? Он не сразу замечает, что холодные ладони ложатся на его плечи и ненавязчиво, мягко, почти ласково сжимают, оглаживая напряженные мышцы. — Тебе пора отдохнуть, Чуя. Пойдём. "Нихрена. Прекрати указывать мне." "Тебе нужно озвучить это вслух." Вслух он издает только невнятный полустон-полухрип, когда почему-то трясущиеся руки Дазая подхватывают его, едва не свалившегося со стула. Господи, что, черт возьми. Он уже ничего не понимает. Следующее включение в полной тьме. Паника, смирение, страх смерти. Осознание, что это его спальня, свет выключен, а шторы задернуты, приходит с опозданием. Чуя прислушивается. Дазай ушёл? Нет. Он слышит копошение одеяла за стенкой. Или ему чудится... Пора спать. Сколько времени? Должно быть, глубокая ночь. Самое время закрыть глаза и провалиться в беспамятство. Он спал и проснулся? Или не спал вовсе? Закрыть глаза. Он не спит. Конечно, мог бы. Тепло, кровать мягкая, всё затихло. Дазай перестал шуршать, видимо, тоже решил, что пора спать. Кровать скрипнула. Стоит закрыть уставшие глаза — начинается. “Он встанет и уйдёт. Не скажет ничего." "Ну и пусть." "Только пусть скажет." "А если не скажет?" "Значит, не должен был оставаться." "Тебе что, делать нечего, как думать об этом снова?" "…Заткнись. Просто заткнись.” Он переворачивается на другой бок. Плечо ноет. От чего бы это? В памяти невольно всплывают нежные(?) прикосновения Дазая. “Слишком много сигарет." "Или мало." "При чём они тут вообще?" "Или ты просто с ума сходишь, Накахара." "А, может, ты всегда был ебанутый, просто раньше некогда было думать." За стеной — тишина. Значит, Дазай тоже не спит. "Почему тишина должна что-то значить?" Конечно, не спит. Он никогда не спит. Или делает вид. Или делает вид, что делает вид. “Интересно, если я сейчас встану — он отреагирует? "Или не отреагирует." "А какая разница? Почему он должен?" "И мне станет хуже." "Ну тогда не вставай." "…Но если не встанешь, будешь думать об этом до рассвета." "Да пошло оно всё.” Чуя садится, упираясь в спинку кровати ноющими лопатками. Хочется спать. А если он уснёт, что дальше? Он сумеет проснуться? Тихо. "Дазай ушёл?" "Нет, дверь бы скрипнула. Он тут." "Или не скрипнула. Или ты не слышал." "А если ушёл? А если что-то случилось?" "Что может случиться с Дазаем(!) в твоей квартире?" "Какое это имеет значение?" "Ты идиот. Ты не охранник. Не мама. Не Мори. Не верная собачка." "Не твоя проблема." "Не твоя." "Не. Твоя." Он неосознанно хрипло повторяет это вслух. — Не моя... Как будто от этого отпустит. Не отпускает. Конечно. Никогда не отпускает. Дыхание сбивается. Никакой паники. Просто… будто бы что-то сдвинулось. В голове, или, может, где-то снаружи. Комната кажется чужой. Стены плывут, света нет, но он бьёт в глаза, как будто он не тут, не сейчас, не в теле, не в комнате. Воздух – вязкий, как грязь, в которой ты тонешь каждый раз, когда думаешь о нём. Он встаёт. Голый пол холодный, и это почти приятно — чувствовать, как леденеют ноги. Шаг — и колени дрожат, будто он на краю пропасти, а способность отказывается подчиняться. Тело грузом летит вниз, будучи уже заранее мёртвым. "Если бы сейчас случился бой — я бы сдох." "Вот и герой." "Вот и Накахара Чуя" "Ему действительно принадлежит это имя?" Он бьёт кулаком по шкафу — глухо, почти жалко. Никакого облегчения. И тогда он вдруг думает: А если войти туда, просто встать в дверях и сказать — “Я не могу. Мне пиздец как хреново”? Что он скажет? Боже, он понятия не имеет. Действительно. Он стискивает зубы. Руки дрожат. Он бы отдал что угодно, чтобы вернуться в то состояние, где всё было понятно: Удар — защита. Враг — смерть. Гнев — оружие. Дазая – нет. Он возвращается в кровать. Не потому что стало легче, а потому что устал от этой боли, как от тошноты. Мысли ощущаются вставшим в горле комом, который хочется выблевать вместе с мозгом. Он больше не пытается уснуть. "Надо бы встать." "Пойти умыться." "Проверить, есть ли сигареты." "Закурить. Выдохнуть. Прийти в себя." Тело не двигается. Как будто прибито к матрасу гвоздями. "Если не двигаешься — значит, труп." "Трупы не думают." "А ты — думаешь. Значит, не повезло." Он в ванной. Он не помнит, как туда дошёл. Свет режет глаза. Свет вообще включён? Вода – холодная или горячая, он не знает. Но она колет кожу рук, от этого легче. Он смотрит в зеркало — и не узнаёт себя. "Это я?" "Так выгляжу?" "Всегда выглядел?" "Кто ты, блять, вообще?" И вдруг. — НЕТ..! И тишина. Не остается ничего. Всё затыкается подобно фильму, который поставили на паузу. Только его голос – надрывной, болезненный, отчаянный, – звучит в голове эхом и остается только одна мысль. "Проверить." Чуя чувствует, что его пальцы скоро онемеют под ледяной водой и выключает кран. Шума больше нет. Дазай снова лишает его даже этого.

***

Он научится понимать их. Может, не сейчас и не скоро, но любой сон – просто его голова, ведь так? Как только Дазай закрывает глаза, жизнь за пределами сомкнутых век растворяется. Каждую ночь, раз за разом он остается наедине с этим ужасом. Смотрит на него пустыми глазами, видит себя и не понимает, на кого он смотрит. Окружение схлопывается до размытых ярких образов, всплывающих в сознании: рыжий, кровь, солнце, смерть, джаз. Всё ощущается таким реальным и нереальным одновременно. Вот Дазай успевает. Он пришёл вовремя. Одасаку, уставший, потрепанный, но живой, улыбается ему, словно теперь всё будет хорошо. Но хорошо никогда не наступает. Всё просто растворяется. Мира, в котором его друг жив, просто не может существовать. Он проваливается в гнетущее "ничего", когда лицо самого близкого человека стирается из памяти. Чей это голос? Он может его знать? Пропасть ведет к краю. Как ни парадоксально. Это какая-то из миссий шестилетней давности. Они на крыше небоскреба, Чуя, такой до побеления костяшек сильный, держит его над краем за одежду. На лицах нет страха. Чуя удержит. Он всегда удерживает. Чуе можно верить. Чуя криво улыбается и отпускает пальцы, позволяя дрогнувшему телу полететь вниз. Он уходит. Чуя не помог. Чуя. Сначала, как обычно, темно. Интересно, что готовит неугомонный мозг на этот раз. Темнота обволакивающая. Не как ночью. Как в чьём-то зрачке. Глубокая, вязкая тьма, дышащая, словно живая. Он идет, плывет, летит или падает, но не чувствует тела. Только команду "вперед", которую не ослушаться. Где-то звон. Где-то голоса, но они непонятны. Ни слова, ни язык... Только вибрация тревоги, как если бы тревога могла скрежетать по стеклу. Что-то теряется. Он чувствует это. Что-то рядом исчезает. Словно кто-то... был здесь. Только что. Кто-то тёплый, свой, родной, которого не удается вспомнить. Отдельные образы, не дающие полной картины, скользят по голове. Кто-то, ради кого стоит... всё это. Всё. Всё. ВСЁ. Где он? Где он, где он, где он, где он, где– Кто? Шаги. Они не его. Слишком тяжёлые. Слишком близко. Слишком громко. Он пытается крикнуть — не может. Рот открыт, но из него выходит только тишина. Глухая, как смерть. Он бежит. Или тонет. Что происходит с телом, которым никто не управляет? Где он?! Где?! Он был здесь, он всегда был – он – он – он... Он оборачивается – никого. Он вдруг осознаёт — что один. Что давно один. Что всегда был один. Что это… не сон. Это память. "Ты его не спас." Фраза приходит откуда-то извне. Голос — без тембра, без пола, без источника. "Ты подвёл." "Ты никого не удержал." Кровь? Он не уверен. Руки грязные. Или чьи-то. Или нет рук вовсе. Он не может вспомнить, как выглядит его тело. Он не помнит, как звучит его имя. Чье имя, Господи, чье. И вот он стоит посреди мира, которого нет. Рядом — пустота, где должен быть кто-то. Где должен быть Чуя. Он это знает. Не помнит, не видит, но знает. "Он ушёл. Потому что ты опять ничего не сделал." "Чего ты ждешь? Чуи тут нет. Убей его." Что-то бьёт по сердцу. Не его. Нет. Нет-нет-нет, пожалуйста. Он пытается отдернуть руку, но рук нет, тело не поддается, его тоже нет. Лезвие вошло в грудную клетку наполовину. Чуя ничего не сказал. Он плачет. Не удар. Не боль. Просто… отверстие. Как будто что-то было внутри — и вырвали с мясом. Он кричит. На этот раз — по-настоящему. Рот распахнут. Горло хрипит. Лёгкие пылают. — НЕТ. Дазай распахивает глаза и вцепляется пальцами в простынь, словно это единственное, что может сейчас спасти от падения в темноту. Словно жалкий кусок ткани удержит его над пропастью. Грудь судорожно вздымается. Дверь скрипит, поэтому он закрывает глаза, ожидая продолжения разрушающего изнутри сна, пока нечто холодное, льющееся из глаз, пропитывает спасительную простынь. Дазай снова слышит голос, зовущий его. Это точно сон. Кошмар. Некому его звать. — Дазай! Ты слышишь меня? Он хочет кивнуть, но голос из сна внезапно хватает его за плечи. Не грубо, но крепко, так крепко и знакомо. Боже, хоть бы эти руки всегда были на нём. Он открывает глаза, смаргивая туман, в ожидании, пока картинка обеспокоенного лица Чуи пропадет. Но она не пропадает. Чуя не пропадает. Он здесь. Он притягивает Дазая к себе за плечи в подобие объятий, он немного дрожит, но его руки, как всегда, самое надежное, что есть на свете. Он бы хотел остаться здесь навсегда, будь это реально. — Чу..Чуя... Дазай неверяще обхватывает теплое тело в ответ, пока Чуя, уткнувшись ему в плечо, поглаживает спину, словно и не было разлуки. Чуя сжимает его крепче, словно позволяет почувствовать, что он тут. — Я рядом, Осаму, рядом... Дазай открывает влажные глаза и смотрит. Сжимает пальцы на мягкой ткани и вдыхает запах волос, так близко, так реально. Так слишком, что хочется верить. Чуя двигает головой и целует его в шею. Почти невесомо, едва касаясь сухими губами, но это заставляет задержать дыхание и податься ближе, не имея никаких сил сдержать порыв коснуться голой горячей кожи поясницы под задравшейся футболкой. Он бы коснулся губами, но Чуя самозабвенно выцеловывает неясный узор на его шее, словно этот момент реальнее всей остальной жизни. — 'Саму... Я скучал. Так ужасно скучал. И Дазай не может сдержать всхлипа, когда Чуя отрывает его голову от своих волос и целует в соленые влажные губы, которые отчаянно прижимаются в ответ, сомневаясь, не пропадет ли всё происходящее в одночасье. Дазай зарывается пальцами в волосы и позволяет чужому языку скользить по нижней губе, чтобы в коротком вдохе прошептать: — Я тоже. Чтобы примкнуть ближе-ближе-ближе, как только позволяют законы физики. Чтобы Чуя прикусывал нежную плоть, и это было самым реальным прикосновением, что ощущали его губы. Чтобы дышать одним воздухом с пустотой в голове, снова спасая друг друга от собственного рассудка.