Египтянин

— Эй, лакедемонянин! — Стив обернулся на оклик и увидел широкоплечего смуглого сына Нила, сидевшего в пыли у глинобитной стены. — Купи меня. Это не было даже просьбой, скорее приказом, и Стив уже хотел пойти дальше просто из упрямства, но было в этом рабе что-то такое, что заставило остановиться. Тот был крепок, белозуб и явно силен той самой зрелой спелостью, до которой редко доживают воины и которую еще реже сохраняют патриции, обрастая жиром и ленью.  — Что ты умеешь? — спросил Стив на местном наречии, и раб оскалился.  — Все, — отозвался с ленцой.  — Рожден рабом? — Нет, лишен прав за провинности. Норов — дерьмо, — признал он, но это и так можно было предположить по следам от кнута на смуглых плечах. — Честно, — решил Стив. — Мне нужен конюший. И человек, разбирающийся в оружии.  Стив по шрамам уже определил, что тот не только был бит кнутом, а и с глациусом тоже знаком не понаслышке — тонкий шрам пересекал его бровь и щеку.  — Тогда ты по адресу, лакедемонянин. Я умею и то, и другое.  — Проверим. Зови торговца.  — Если ты заплатишь меньше четверти таланта серебром, то считай, что тебе повезло.  — Хороший конюший должен стоить минимум вдвое дороже.  — Это если он родился рабом, а не пытался перерезать горло предыдущему владельцу.  — Только пытался? — От уха до уха. Но зашили, жить будет. Называть меня женой осла — нет, а вот жить — да.  — Неосмотрительно рассказывать мне это, ты не находишь? — спросил Стив.  Египтянин понравился ему, несмотря ни на что. У него был нюх на людей, и это не раз спасало ему жизнь. Этот человек сам окликнул его, и опасности Стив не чувствовал.  — Я, конечно, хочу, чтобы меня купил именно ты, но в то же время ты должен знать, за что платишь деньги.  — А ну! — закричал подошедший торговец. — Какого Сета ты пристаешь к господам!    Свистнул кнут, но египтянин даже не подумал сжаться, словно битая собака, а выставил предплечье так, чтобы хвост кнута обернулся вокруг него, и дернул, вырывая орудие.  — Я предупреждал тебя, Фес, чтобы ты не смел бить меня? — Ты раб, лишенный имени и семьи! Я буду делать с тобой, что сочту нужным! — Сколько ты хочешь за него? — спросил Стив, отбирая у египтянина кнут. — И можешь ударить, если я решу купить, скинешь мне двадцать монет за каждый удар — я не люблю порченую собственность.  Он вернул кнут торговцу, но тот свернул его, сплюнув в пыль. День был не рыночный, народу бродило мало, да и сам Стив, если бы не спешка, отложил бы поход сюда до дня Юпитера.  — Два таланта, — назвал цену торговец, и Стив развернулся, чтобы уйти, давая понять, что перестал считать разговор серьезным. — Постой, постой, господин. За эту упрямую скотину и правда дороговато. Он обученный читать, писать и врачевать, потому я хочу взять хорошую цену.  — За раба, чуть не убившего предыдущего хозяина, и четверть таланта дорого, — сделал вид, что колеблется, Стив. — И худой какой-то. Пусть встанет.  Египтянин, фыркнув, поднялся. Стив, глядя ему в глаза, темные, как поздний виноград, спустил с его плеч короткий хитон и рывком развернул к себе спиной.  — Он разбил кувшин с вином, господин, — зачастил торговец, наблюдая, как Стив осматривает толстые темно-фиолетовые следы от кнута.  — Так секут только строптивых, — заметил Стив. — Зачем лжешь мне? — Он и правда с норовом, но лошадь хромую мне вылечил, я уж думал копыто отгниет, а нет, бегает.  — Сколько ты хочешь? Третий раз не спрошу.  — Талант.  — Половина. Это мое последнее слово.  Торговец почти с ненавистью посмотрел на египтянина, на его изуродованную спину и махнул рукой.  — Забирай. Но обратно я его не возьму, как бы ты ни просил, господин. Дальше уже твои дела. Он жрет только на несколько монет в день. — А с виду не скажешь. Деньги к вечеру принесет слуга, а его я заберу сейчас. Отвяжи.  Получив несколько золотых монет задатка, торговец снял с щиколотки новой собственности Стива тяжелый браслет с цепью и с поклоном проводил их до ворот рынка — благо это было недалеко.  Словно боялся, что Стив передумает.  — Идти сможешь? — едва они вышли, на них навалилась немыслимая жара, и Стив, сняв с пояса походную флягу с разбавленным вином, протянул ее египтянину,  — Смогу. Далеко?  — Я живу на холме.  Египтянин посмотрел ввысь, на поднимающееся к зениту солнце и вздохнул. На рынке он держался хорошо, и если бы не опыт боев и походов, Стив бы и не заподозрил ничего, но так он знал, что к вечеру у его новой собственности начнется жар — некоторые удары кнута были с протяжкой и края вскрывшихся ран выглядели плохо.   — Возьмем паланкин, — решил Стив.  — А как же репутация лакедемонян? Машины войны, неутомимые, несгибаемые, презирающие удобства.  — Я пойду рядом, — усмехнулся Стив. — Тогда все подумают, что в паланкине прекрасная гетера, от которой я без ума.  Египтянин хотел что-то сказать, но вдруг покачнулся, и Стив подхватил его под локоть, не давая упасть.  — Эй, человек! — зычно крикнул он хозяину нескольких паланкинов. — На холм.  — Три медяка по такой жаре, господин.  — Два, я пойду рядом.  Хозяин странно на него посмотрел, потом на спину раба и кивнул. Египтянин, едва задернули занавески, кажется, потерял сознание.  Они добрались, когда тень от солнечных часов превратилась в точку — в самый зной.  — Баки! — крикнул Стив в глубину сада, и тот сразу же появился — сонный и недовольный.  — Что тут у… О боги, и где ты это взял? Ты же за конюшим пошел! Хоть бы молодой был. Или красивый.  — Вполне ничего, на мой вкус, — отозвался Стив. — Помоги давай.  Вдвоем они вытащили добычу Стива из паланкина, занесли под открытую колоннаду — там было прохладнее — и уложили на один из топчанов на живот. Пока Стив вышел расплатиться, Баки уже отправил слугу за лекарем — на спину было страшно смотреть.  — Сколько ты за него отдал? — спросил Баки. — Ну, чтобы знать, во что нам обойдется твое милосердие, если он все-таки сдохнет.  — Пока только задаток, если лекарь скажет, что он не жилец, я не стану платить.  — Без клейма, — осмотрев оба смуглых плеча, заметил Баки. — Того такой норовистый?  — Говорит, что родился свободным.  — Вот умеешь ты выбирать. Как тогда с Рыжей.  — Плохо вышло? — Стив сходил на кухню, набрал там воды, капнул немного виноградного уксуса и принялся протирать те участки, где кожа разошлась.  — Отлично просто. Ни у кого нет в рабынях бывшей жрицы Праматери.  — Это был особый случай, с Наташей.  — А тут чего?  — Пожалуй, я понял свою проблему. Я не люблю покорных. Таких просто перекупить или сломать. Я ценю верных мне по другим причинам.  Баки смотрел на него долго, наверное, чтобы до конца осознать сказанное.  — Пожалуй, ты прав.  Баки сам был из рабов, но Стив освободил его три олимпиады назад, когда они оба едва перестали быть детьми. Баки получил отличную выучку, как и все мужчины и женщины Спарты, и вот уже очень давно ни один из них не вспоминал, что было раньше. Что мать Баки была рабыней, кормилицей родившегося довольно слабым по меркам старейшин Стива, и возможно, именно благодаря ее молоку он все-таки был одобрен Советом и остался в живых.  — О, а это от меча, — Баки провел по ровному шраму на плече египтянина. — Странный раб.  — Да, мне тоже интересно, за что его лишили имени, — ответил Стив.  — Он из отверженных?! — у Баки аж глаза загорелись, но тут вернулся слуга с лекарем, и разговор пришлось прекратить. Старый Амикус был хорош тем, что не задавал лишних вопросов и был сведущ не только в традиционно эллинских способах врачевания, а не брезговал и знаниями Египта, например, часто куда как более темными и изощренными.  — Жить будет. Сильный, — постановил лекарь после осмотра. — Завтра к утру полегчает. Помоги, господин, — он раскрыл сумку, достал какие-то горшочки и принялся пропитывать их содержимым длинные полоски ткани. — Вот так, — постановил он, облепив дурно пахнущими лоскутами всю спину раба. — Даже следов, может, не останется — толстокожий раб попался. Не порите хоть еще седмицу, господин, не то я не ручаюсь за его жизнь.  Баки сжал запястье Стива, чтобы тот промолчал. Лекарь волен думать что хочет — его дело. Много чести объяснять, откуда следы кнута на спине собственного раба.  — Ближе к часу волка надо бы обмыть и смазать вот этим, — лекарь, вытирая руки, указал на еще один горшок с желтой мазью. — Поить, да побольше. Мыть только холодной водой с добавлением лавандового масла, кормить следующие три дня умеренно, без мяса, вина можно дать холодного, фруктов. Ежели жар до утра не спадет — зовите.  Баки проводил его до ворот и вернулся.  — Нажили головную боль. Вместо того чтобы на симпосиум к Антиоху идти, сиди теперь с ним. А там Эрад должна была танцевать.  — Так иди, — пожал плечами Стив. — Развлекись.  — И оставить тебя одного с… проблемами? — У нас есть слуги, — напомнил Стив. — И тогда почему ты не пойдешь? Стив задумался. Он не любил симпосиумы, как говорится, был на одном — был на всех. Те же лица, те же тела, те же занятия.  — Я не пойду, потому что мне не интересно, — сформулировал он.  — Делия будет разочарована, — привел веский, по его мнению, аргумент Баки.  — Это меня огорчит, но не остановит.  Баки, фыркнув, еще раз осмотрел спину новой собственности Стива и, хлопнув по коленям, поднялся.  — Тогда оставлю вас. Вернусь рано. Ты еще будешь спать.  Баки ушел готовиться, а Стив остался.  Приказал накрыть обед на веранде, спокойно поел. Искупался в бассейне, ответил на письма, проверил счета.  Баки, едва село солнце, отправился на свой пир, а Стив прогнал слугу с факелами, оставшись в полумраке. Запели сверчки, в розовом кусте проснулся соловей. Стив любил это время года, когда ночью еще прохладно и можно отдохнуть от дневной жары.  Египтянин вдруг пошевелился, и Стив поднялся, удержал за плечо, не давая перевернуться на больную спину. — Лежи.  — А, это ты, — произнес тот хрипло и с непередаваемой насмешкой добавил: — Хозяин.  — Как ты себя чувствуешь? — Лучше некуда. Но удивлен, что, зная истинное положение вещей, ты все-таки меня купил.  — Из рожденных свободными получаются плохие рабы, — заметил Стив. — Тогда все выглядит еще более странным, — египтянин приподнялся на руках, шипя от боли, сел. — Но мне никогда не было дела до чужих странностей.  — Видимо, поэтому твоя спина выглядит как выглядит.  — Думаю, некоторая связь есть. Озирис, чем это ты меня намазал?  — Озирис тут ни при чем. И смывать рано. Ты голоден? — Отлить бы для начала.  Стив позвал слугу и велел проводить этого наглеца в отхожее место, а потом — подать ужин.  Египтянин вернулся довольно быстро. Омыл руки и лицо поданной слугой водой, без лишних сомнений устроился на соседнем со Стивом ложе, плеснул богам их долю из полного кубка и наконец посмотрел на Стива.  — За добродетель, — предложил тост он, — да не оскудеет рука подающего милостыню.  Можно было напомнить новому рабу, что его место — у ног хозяина. Что прежде чем что-то взять со стола, да даже и просто возлечь с таким видом, будто это не за его сеченую спину были отданы две монеты, нужно спросить разрешения. Да и вообще недурно бы поблагодарить за милость. Но это бы ничего не решило — египтянин наверняка и так понимал свое положение, а значит, так вести себя — его осознанный выбор.  И Стиву было интересно, куда тот его заведет.  — У тебя есть имя? — спросил Стив, сделав глоток вина.  — Есть, у каждого есть имя. Но тебе, скорее, интересно, как меня звали люди, не так ли? Стив слышал, что имя, данное при рождении любому из детей Нила, использовалось только в молитвах. В повседневной жизни те отзывались на прозвище, которое могло меняться с течением жизни — по мере того, как менялись характер или род занятий.  — Возможно. Хотя я не верю, что по имени можно проклясть или во что вы там верите, народ, боги которого еще не стали людьми.  — Боги которого выше и древнее людей, — тут же поправил его египтянин и сделал охранный жест. — Так зачем ты меня купил, лакедемонянин? — Мне нужен был конюший.  — У тебя много лошадей? Табун? — Шестерка для боевой колесницы и шестерка… скажем так, триумфальных. И не думай, что я забыл свой вопрос об имени.  — Ты можешь звать меня как захочешь, лакедемонянин. И я буду называть тебя, как ты скажешь.  — Мое имя Стив, и по-другому меня никто не называет.  — Стив, пусть благословение богов снизойдет на тебя, — произнес египтянин и снова отпил вина. — Меня этот кусок крокодильего дерьма звал Стрептико, строптивый, но по-настоящему это имя не прижилось. — Как тебя звали до того, как ты попал на рынок рабов? — Если я солгу тебе, ты все равно об этом не узнаешь.  — Тебе есть резон лгать?  Стиву действительно было удивительно, что кто-то может лгать о своем имени, когда самое страшное с ним уже случилось — он стал рабом. Более серьезным наказанием была лишь смерть. И скорее всего его бы казнили, если бы был повод. В Египте — совершенно точно это сделали бы, там вообще могли скормить крокодилам за какую-нибудь ерунду.  — Ну за что-то же меня лишили имени. И теперь ты можешь назвать меня как хочешь.  — Ажиптос?  Раб вдруг рассмеялся, отчего, наверное, забыл о спине, потому что сразу же поморщился.  — Египтянин? Слишком в лоб, не находишь? — Хорошо. Я еще подумаю над тем, как звать тебя. Что ты умеешь? — Ну про лошадь тебе этот кусок дерьма сказал, — ухмыльнулся египтянин. — С людьми тоже могу.  — Ты лекарь? — удивился Стив. — Если так, то тебя должны были казнить, закон запрещает рабам заниматься медициной.  — Я не лекарь, но немного понимаю в том, как боги создали людей. И как исправить, если что-то в их идеальной работе пошло не так.  — Боги открыли тебе свой замысел? — с изрядной долей скепсиса спросил Стив. — Они и жрецам не открывают его до конца.  — Я неплохо обращаюсь с мечом и кнутом, понимаю в травах. Немного играю на мизмаре и соломийе.  — Это такие инструменты? — Да, струнный и духовой.  — Грамотный? — Да. Свободно говорю и пишу на родном, а также на греческом и финикийском. Понимаю персов, но говорить не могу.  — Мне кажется, торговец продешевил, — заметил Стив. — Если, конечно, все сказанное тобой правда. — Нет смысла лгать о том, что легко проверить, лакедемонянин.  — Стив. Повтори, это несложно.  — Стив.  — Так что с торговцем, почему он согласился на половину таланта серебром? — Потому что ел я за двоих и совершенно не хотел, чтобы меня покупали.  — Что изменилось сегодня? — Сегодня на рынок пришел ты. И я решил, что если уж быть рабом, то принадлежащим тому, кого я сам выберу. И я выбрал тебя. Смирись.  Стив сначала с удивлением рассматривал его, а потом расхохотался — ни разу в жизни ни один раб не осмеливался ему сказать ничего из того, что наговорил этот в первый же вечер.  — Смирение не про меня, как мне говорили, — отсмеявшись, заметил он. — Но ты меня забавляешь. Живи. Несколько правил, чтобы не возникало ссор. У меня не принято брать силой то, что не отдается добровольно, поэтому все рабы, рабыни и слуги, которые есть в доме, имеют право не отдавать подарки, полученные от меня, и не ложиться с тобой, если не хотят. При попытке получить что-либо из этого силой ты будешь наказан. Поверь, порка от профессионального торговца живым товаром покажется тебе лаской по сравнению с тем, что я сделаю с тобой, несмотря на твою ценность, которую, к слову, следует еще проверить. Это первое правило. Второе. Я всегда готов признать свою ошибку. Я не лишаю рабов права голоса и выслушиваю жалобы анонимно каждый третий день недели. Как это делается — тебе расскажут. Третье. Я не повторяю приказ дважды. Просьбу — да, на то она и просьба, а приказываю я один раз и жду немедленного исполнения. И последнее, самое важное. Верность — самое главное требование ко всем моим людям. Я не жду, что немедленно стану кем-то, кто важнее остальных и золота, которое они готовы отдать за лишнюю сплетню или несколько капель яда в мой кубок, но я продаю рабов, не способных отличить свое благо от блага посторонних.  — Кто ты такой, что твоих рабов подкупают, чтобы навредить?  — Ты выбрал меня, не зная, кто я?  Египтянин оглядел его с головы до ног, будто это он оценивал нового раба.  — Тогда для меня это было неважно.  Он был странным, этот египетский раб, рожденный свободным, говорящий на трех языках, разбирающийся во врачевании и играющий на двух музыкальных инструментах.  Купленный за полталанта на полупустом рынке Афин в полдень.  С незажившими следами от ударов кнута на спине и все равно, похоже, не считающий себя собственностью. — Завтра я покажу тебе лошадей. Мне нужно, чтобы через три дня они были готовы к переправке морем в Сиракузы — именно оттуда начнется поход.  — Морем? — только и спросил египтянин. — Там только овса нужно будет загрузить половину трюма. Для двенадцати голов.  — Мы берем только боевых. Шесть голов. Остальные останутся здесь, они быстрые и красивые, но капризны и плохо переносят перевозку на корабле. Послезавтра мы организуем прощальный симпосиум здесь, — он обвел рукой веранду и сад, — человек на сто, не меньше. Слугам нужна будет помощь, я хочу, чтоб ты первым проверил продукты на свежесть.  — Первым? — У меня есть раб, отвечающий за это, но работы будет слишком много. Не хочу, чтобы кто-то потом слег с болями в животе только потому, что ему не хватило внимательности.  — Хорошо.  — Чем, как ты думаешь, ты еще можешь быть полезен?  — Да чем угодно, — египтянин почесал кончик шрама на плече. — Люди будут с оружием? — Нет. Мы гарантируем безопасность своими силами.  — А если кто-то захочет пронести что-то?  — Ты сможешь это заметить? — С большой долей вероятности.  — Хорошо. Тогда будешь встречающим. Одним из пяти, Антиох все тебе объяснит.  — Будут номера с огнем? Я слышал, в Афинах есть гетера, танцующая со змеями и глотающая огонь.  — Гелия? Нет. Я не выношу ее. Но гетеры будут, около дюжины.  — На сто человек?  — Стоит различать гетер, получивших образование, с которыми можно поговорить, умеющих петь и танцевать, от блудниц, назначение которых единственное — удовлетворение похоти. Первых будет дюжина. Вторых… думаю, еще два раза по столько же.  — Понял тебя, — египтянин смотрел странно, будто хотел еще что-то сказать, но передумал в последнее мгновение.  — Ты поел? Если да, то пора заняться твоей спиной. У меня четкие указания лекаря на этот счет.  — Какие же?  — Тебя следует отмыть и намазать твою спину снова, другой мазью. Она болит? Спина? — Не особо. Но жар, думаю, еще есть.  — Мы посмотрим на состояние, — Стив хлопнул в ладоши, призывая слуг, чтобы убрали со стола. — Иди за мной.  Египтянин сделал еще глоток вина и поднялся с ложа. На нем был надет только короткий хитон, в котором его купили, спущенный сейчас с плеч, чтобы не тревожить истерзанную спину. Они пришли в купальню, и Стив, указав на одну из каменных скамеек, принялся раздеваться.  — Что ты делаешь?  В вопросе египтянина не было ни намека на страх или недовольство — лишь искреннее удивление человека, еще не привыкшего к факту, что задавать вопросы, будучи рабом — роскошь, доступная не всем.  — Это один из тех вопросов, что не требуют ответа? — поинтересовался Стив и пошел к цистерне с водой. Та уже должна была нагреться достаточно, чтобы быть в состоянии отмыть всю ту липкую мазь, которой была покрыта спина раба. — Иди сюда. Садись.  — Ты сделаешь это сам?  Египтянин подошел и сел на скамейку около цистерны, а Стив, взяв в руки кувшин, решил, что и так все очевидно.  — Наклонись вперед.  Стоило, наверное, зажечь факелы, но вышедшая луна светила прямо в высоко расположенное окно, так что темно не было. Стив осторожно полил спину первый раз и взял тряпицу вместо губки.  — У меня нет цели делать тебе больно сверх меры. Но если это все-таки случится, то хочу об этом знать.  — Я умею терпеть боль. — Мне не нужно, чтобы ты терпел. И я только что сказал об этом. Ты понял меня?  — Понял.  Стив осторожно, постоянно поливая кожу едва теплой водой, убрал мазь. Корки, которыми покрылись края самых глубоких отметин, размокли, и теперь раны снова открылись, очищаясь. Все обстояло  лучше, чем выглядело на первый взгляд, и Стив наконец вылил два кувшина чистой воды, прежде чем сказать:  — Вымой все остальное как можно лучше, потом я добавлю в воду лаванду, чтобы раны лучше зажили. И нужно будет нанести мазь. Ты ляжешь в моей комнате, чтобы я знал, если тебе станет хуже.  — Ты со всеми рабами так возишься? — спросил египтянин, беря губку.  — Ты всегда задаешь вопросы, намекающие, что хозяин поступает неверно? Если да, то я не удивлен состоянию твоей спины.  Египтянин, издав странное фырканье, которое кто-то, более чувствительный к таким вещам, чем Стив, воспринял бы как оскорбление или насмешку, принялся мыться.  Стив тоже с удовольствием освежился и завернулся в отрез ткани, оставленный слугами.  В его комнате уже кинули на пол дополнительный тюфяк. Стив всегда спал на полу, с детства, и так и не привык к роскошным ложам, как тот же Баки, стонавший первые дни в каждом походе, что у него болит спина. И долгие перерывы между походами не были исключением — тонкий тюфяк на полу и жесткий валик под шею. Из роскоши Стив признавал только лошадей, ткани хорошей выделки и возможность плавать в личном бассейне.  — Верю, что тебя вырастила Спарта, — глядя на все это, заметил египтянин.  В комнате горели факелы, дверь в сад была открыта. Стив любил прохладу этой комнаты, она была небольшой, но гораздо ближе к арене для тренировок и бассейну, чем все остальные в доме.  — Ложись на живот, — приказал Стив, указывая на второй тюфяк. — Я намажу тебя. Не крутись ночью, на спине ты сможешь спать не раньше чем через три-четыре дня.  Египтянин лег, и Стив покрыл его спину толстым слоем мази, оставленной лекарем.  — Спи.  Потушив факелы, он тоже лег и закрыл глаза. Но сон не шел — пока Баки не вернется, он так и будет ненадолго проваливаться в сон, а потом, просыпаясь, прислушиваться к звукам ночи — как во время походов. Чуткий сон не раз спасал ему жизнь, и даже дома, в относительной безопасности, он не мог до конца расслабиться и спать как все нормальные люди.  — Никогда бы не подумал, что существуют такие, как ты, — в полной тишине произнес египтянин, и Стив вздохнул.  — Какие? — Не могу подобрать слово, одновременно означающее “простой” и “беспечный”. А еще чтобы там было что-то о черной работе, которую не поручить другим.  — Что ты называешь черной работой?  — Уход за падалью вроде меня.  — Я не могу доверить это никому, у кого нет половины таланта серебром, чтобы в случае чего возместить мне убытки, — невольно улыбнулся Стив. — И я разбираюсь в людях. Толку от тебя будет больше, чем неприятностей.  — Но неприятности будут.  — Уверен в этом. И покупая не слишком молодого раба, не знающего ничего о покорности, я знал, что они будут. — В смелости и трезвости тебе не откажешь.  — Мне говорили.  — Ты взял незнакомого раба к себе почти в постель, понятия не имея, что у него на уме.  — Считаешь, мне нужно бояться тебя? Египтянин фыркнул и повернулся на бок, чтобы видеть его.  — Считаешь, я безопасен?  — Нет. Абсолютно безопасных людей не существует. Но с тобой я справлюсь. Справился бы даже со здоровым. И вооруженным. Но я уверен, что тебе нет смысла нападать на меня. Ты раб, а значит, окажешься вне закона на всей территории Империи, едва выйдя за порог моего дома без разрешения. А так у тебя есть шанс.  — Шанс лизать тебе пятки до конца своих дней?  — Я не требую лизать мне пятки. А пожелай ты умереть свободным, ты был бы уже мертв.  Египтянин молчал довольно долго, а потом ответил:  — Я сам выбрал тебя. Но и представить себе не мог, что ты будешь меня мыть. Собственными руками.  Стив снова усмехнулся.  — Ну, может, я переведу тебя в личные рабы. И тогда ты будешь мыть меня.  — Я, кстати, обратил внимание, что тебя клонит вправо. У тебя нет массажиста?  — Массажиста?  — Я не о той возне, которую за массаж выдают гетеры, а про настоящий лечебный массаж от человека, который понимает в анатомии.  — На Лакедемоне у нас был такой человек. В Афинах только вот то, о чем ты сказал. Приятно во всех отношениях, но и только.  — Завтра я осмотрю тебя после утренней гимнастики. Ты совершенно точно из тех, кто делает комплекс упражнений, не так ли?  — Да. Три часа рано утром и три часа пополудни.  — Хорошо. Утром ты тоже вымоешь меня сам?  — Возможно. Посмотрим по состоянию. Давай ложись на живот. Хочу, чтобы ты как можно быстрее выздоровел. Не возиться с тобой в пути.  — Не будешь. Даю слово.  Стив повернулся к нему спиной, обозначая, что разговоры окончены.  И египтянин понял его. Сон навалился мягко и неожиданно, и Стив поддался ему, отчего-то уверенный, что ничего страшного до утра не случится. *** — Теперь ты ложись на живот.  Египтянин чувствовал себя гораздо лучше — края рассечений стянулись, и краснота, говорившая о воспалении, сошла. Пока Стив три часа был занят гимнастикой и упражнениями с мечом, египтянин сам позаботился о себе, о еде для них обоих, познакомился с управляющим и служанкой на кухне и подготовил все для массажа в небольшом помещении рядом с купальней. Стив лег на плоское невысокое ложе и закрыл глаза — тело ныло от нагрузки, и заплыв в бассейне не снял до конца напряжение мышц.  — Посмотрим, — египтянин налил на ладони оливковое масло, растер его и коснулся спины Стива, провел сверху донизу, прощупывая каждую мышцу. — Ведущая рука правая?  — Обе. Но я переучился на правую — когда стоишь в пешем строю, выделяться не стоит.  — Тренируйся на обе стороны, чтобы к старости не перекосило на один бок.  — Подумаю.  Следующий час только выдержка, суровое воспитание и привычка терпеть боль не дали Стиву орать во все горло под руками египтянина. Старый Локомодос не шел ни в какое сравнение с умениями этого каликанзарида в облике раба. Но стоило ему отнять на мгновение мучившие пальцы, как Стив ощущал облегчение — расслаблялись даже те мышцы, о существовании которых он лишь смутно догадывался. Тело горело, и это было до того приятно — боль в ногах отпустила. Он растекся по ложу, как выкинутая на берег медуза.  Хотелось погрузиться в горячую воду и потом устроиться в тени и…  Возбуждение накатило неожиданно, когда египтянин взялся за его ягодицы, проминая их каменную твердость жесткими пальцами и ребром ладони. Лежать стало неудобно, и египтянин, видимо, что-то заметил. Заставил перевернуться и, прежде чем Стив успел что-то сказать, обхватил его член скользкой от масла ладонью, провел несколько раз, глядя в глаза.  Стон — первый за почти час мучений на этом прокрустовом ложе — вырвался из горла, и египтянин, весь мокрый от пота, с прилипшими к лицу темными волосами, вдруг улыбнулся белозубо и склонился, вобрал плоть в рот, надавил где-то ниже, возле самого ануса, и Стив ухватил его за волосы, толкаясь глубже, раздвигая колени. И египтянин понял — скользнул пальцами ниже, глубже, ровно туда, куда нужно, безжалостно надавил, заставляя выгнуться от удовольствия, и проглотил все до капли.  И продолжил, как будто ничего не случилось.  Размял переднюю поверхность бедер, грудь и плечи.  — На сегодня все, — сказал он, накрывая Стива сначала тонкой тканью, а потом толстой, шерстяной. — Скажу, что воду можно пускать в терму, а ты лежи.  И Стив лежал, невидяще глядя в потолок. А потом закрыл глаза и, наверное, задремал. К тому времени, как египтянин, уже обмывшийся и переодевшийся, пришел за ним, тело Стива будто родилось заново. Оно ощущалось тяжелым, расслабленным. Перестало тянуть под левой лопаткой и дергать бедро.  — Как самочувствие? — спросил египтянин.  А Стив, пожалуй, впервые как следует рассмотрел его лицо: тонкие губы с капризным изгибом, нижняя заметно крупнее верхней. Баки говорил, что такой рот бывает у сластолюбцев, и Стив, сам обладатель подобной черты лица, верил ему, хотя и скрывал свои страсти ото всех, не желая явить врагам слабость. Тонкий правильный нос, темные глаза, острые скулы, придававшие лицу хищное выражение. Волосы, собирающиеся в крупные жесткие завитки, черная же аккуратно подстриженная борода.  Египтянин был красив, а по молодости наверняка смазлив, и знал об этом.  — Прекрасное, — ответил Стив. — Где ты научился этим пыткам?  — Пыткам, — египтянин показал на свои пальцы, — или пыткам? Когда он толкнулся языком за щеку, Стив почти пожалел, что задал двусмысленный вопрос.  — И тому, и другому.  — Первое — следствие знаний о том, как устроено человеческое тело. Второе… У эллинов вроде считается нормой?  — А у сынов Нила?  — А сынов Нила за это продают в рабство. Тем же эллинам. И нет, отвечая на твой вопрос, я лишен имени не за это.  Стив прошел за ним в терму и со стоном опустился в горячую воду.  — Баки вернулся? — спросил Стив, хотя египтянин мог быть и не в курсе.  — Ты о муже, которого провожали с факелами, как какую-то дорогую гетеру?  — Вполне на него похоже, — усмехнулся Стив.  — Неро сказал, он спит. Вернулся на рассвете.  — Пусть спит. Скажи, пусть подадут завтрак в колоннаде в саду.  — Хорошо.  Египтянин ушел, а Стив, лениво обмывшись, снова закрыл глаза. Ему было хорошо, но дел от сидения в терме не убавлялось, а наоборот, прибавлялось. Надо было выбираться, завтракать и впрягаться в повседневную рутину.  Рутина поглотила его с головой, но в редкие минуты тишины Стив вспоминал о египтянине и о том, что тот сделал. Мысль пока не оформилась ни во что конкретное, лишь всколыхнула давно позабытые воспоминания о любви с мужчинами. У него такое случалось и в бытность воспитанником, и позже, во время походов. С женщинами тоже. И с ними чаще — воздержание, по утверждению врачей, было вредно для здоровья. С рабами же он такого не делал никогда — не хотел осложнять себе жизнь, беря дома то, что можно купить и забыть.  Египтянин, пока Стив разбирал счета, обошел лошадей, вычистил каждую из них, размял во внутреннем дворике, используемом как хипподром, и Неро, управляющий, недовольный всегда и всем, осторожно хвалил его умения.  Стив пока решил наблюдать, не делая выводов.  У него будет на это время.  *** В отличие от Баки, Стив не любил шумных сборищ, а на своей территории он любил их еще меньше, но традиции велели в его положении устраивать прощальный пир, надолго покидая город. И он им следовал — благо средства позволяли. И можно было свалить на Баки всю организацию и приглашение гостей.  Египтянин занимался лошадьми и проверкой блюд — как они и договаривались. На его спину уже можно было смотреть без отвращения, и Стив перевел его на ночевку в отдельную небольшую комнату недалеко от своей, чем вызвал скрытое недовольство других рабов, но предпочел не обратить на это внимания.  Гости стали собираться на закате. В украшенном факелами саду играли музыканты, слуги сновали с подносами, завершая последние приготовления, и Стив, поправив фибулу, вышел из комнаты.  — Полторы сотни гостей, включая гетер и шлюх, — довольно улыбнулся поджидающий его Баки. — Это будет лучший симпосиум этой весны, даже тот, который устроил Евпатор, не будет идти ни в какое сравнение.  — Тебе виднее, — пожал плечами Стив, — хоть бы обошлось без отравлений и драк.  — Не каркай, как ворон, — рассмеялся Баки. — Кстати о воронах. Что твой этот… как бишь его?  — Я еще не дал ему имя. А своего у него нет.  Баки удивленно взглянул на Стива, но хорошее настроение пересилило, и он лишь покрутил головой, не одобряя.  — Так что с ним? — спросил Стив.  — Многовато на себя берет. Проверяет продукты. — По моему приказу.  — Объезжает лошадей.  — Он конюший.  — Не ест вместе со всеми остальными рабами, берет еду и уходит в сад.  — Пусть не ест. Что в нем тебе не нравится, Баки? — Буквально все.  — Он останется.  Баки помолчал, раздумывая, сказать или нет, и решил, что скажет.  — Он колдун, Стив. Так считает Маонга.  — Маонга видит в нем конкурента?  — Он разбирается в таких вещах.  Стиву не нравился этот разговор, а потому он ответил резче, чем собирался:  — Не Маонга решает, кто будет жить в моем доме. И чем заниматься. — Тебе виднее, — Баки примирительно поднял ладони и усмехнулся. — Даже интересно, что ты в нем нашел. Может, и правда околдовал тебя проклятый любитель зухосов?  — В день, когда я поверю в колдовство, можешь считать, что я выжил из ума.  Баки рассмеялся, и они направились к гостям.  Когда градус выпитого поднялся, счет тостам был потерян, а время близилось к полуночи, началось, по мнению Баки, самое интересное. На  выложенной мозаикой площадке в центре сада начались представления гетер.  Обычно у каждой из них был один номер или два — кто-то пел, кто-то танцевал, играл на музыкальных инструментах. Подвыпившей публике все это очень нравилось, и редко кто из девушек оставался без внимания, до утра каждая из них богатела обычно на несколько талантов, и в течение недели стена Керамика была заново исписана предложениями самым красивым, молодым и умелым из них. Баки сейчас обхаживал Ириду, смуглую эллинку с заметной примесью эфиопской крови, борясь за ее внимание с Дормидоклом — мужем зрелым и богатым, но не отличающимся красотой и добрым нравом. Стив верил, что Баки получит свое еще до их отъезда, то есть сегодня ночью.  Внимания самого Стива добивалась Делия, красивая лакедемонянка, давно осевшая в Афинах. Стиву она нравилась, но не настолько, чтобы прилагать хоть какие-нибудь усилия по ее завоеванию, а потому интерес выглядел несколько односторонним. Мыслями Стив был уже в Сиракузах, где его ждало множество хлопот в связи с предстоящей кампанией.  Делия танцевала, одетая лишь в золото, и Стив невольно залюбовался ею — высокая, сильная, с копной золотистых волос, она была идеально прекрасна. И когда ее танец закончился на его ложе, публика громогласно выразила свое одобрение. Ее номер был последним, а потому после симпосиум перешел в настоящую оргию, когда все на свете приличия, даже минимальные принятые в свободолюбивых Афинах, были отброшены.  Музыка заиграла тише, в ней ощущалась та чувственность, тот эрос, который, помноженный на возлияния в честь Диониса и Ареса, горячил кровь.  — Сегодня ты станешь моим,  — на ухо Стиву пообещала Делия, касаясь губами шеи, а кончиками пальцев — возбужденной плоти.  От нее пахло розовым маслом, хмель бродил в крови, разгоняемой сладкими вздохами, раздававшимися со всех сторон, но Стив смотрел только на насмешливо наблюдавшего за ним египтянина. На то, как волосы его блестели в свете факелов, а сам он облизал губы и вдруг толкнулся языком за щеку, натягивая ее изнутри, и возбуждение стало просто невыносимым.  Делия ласкала его, но Стив не мог отвести глаз от тонкого темного хитона, такого короткого, что его наверняка легко было задрать, как на какой-то девке, отдающейся за несколько монет прямо на земле за ветхими сараями рынка.  И эта мысль приводила в неистовство, вино в крови заглушало голос разума, что стоит принять предложение Делии, уйти с ней, он видел только блеск глаз чертового колдуна, вонзившего черный стилос в сердце, его сложенные на груди смуглые руки и приподнятый спереди хитон, ничего не скрывающий.  Наверное, боги затмили его разум, потому что Стив не стал брать то, что ему так настойчиво навязывали, он поднялся с ложа и, чуть покачиваясь, но стоя на ногах, пошел через хаос оргии к египтянину, схватил его за широкое запястье, наверняка оставляя синяки, и уволок с собой.  Кроме Делии его ухода никто не заметил, потому что в следующее мгновение он уже целовал чертового колдуна в сладкий рот, прижимая к себе, чувствуя огонь, разгорающийся внутри от каждого прикосновения. И было так сладко ощущать свою власть над ним, иметь право мять его ягодицы ладонями, до боли вжимая в себя, и на ощупь искать вход в свои покои.  — Я дам тебе то, чего ты хочешь, — прошептал чертов колдун.  Но стоило Стиву уронить его на тюфяк, сделав подсечку, как это он оказался на животе, как какая-то юная рабыня, с заломленной за спину рукой и оголенными ягодицами. Внизу живота сладко сжалось от этой наглости, от желания получить свое, быть распятым под кем-то сильным.  Боги, как это было сладко — стоять на коленях, принимая чужой меч в свои ножны, жадно подаваться назад, царапая ногтями пол, раскрывать рот, ища поцелуя, и находить его, гореть в этом безумии дотла, обращаясь легким пеплом, оседающим на землю.  И стать завоевателем снова, врываясь в павший к его ногам город, и брать то, что теперь его по праву, не считаясь с желаниями. Ничьими, кроме своих собственных, и ловить горячий отклик и стоны, глотать соки чужого удовольствия и брать его снова. Того, кто теперь ближе некуда. Такой горячий, солоно пахнущий морем и степью, согретый жарким солнцем, как спелый плод.  — Ты не будешь больше ничьим, — на грани сна услышал Стив. — Я беру тебя как плату Богов за мою верность им и другого ничего не потребую. Спи, лакедемонянин, с тобой ничего страшного не случится, пока я жив.  *** Проснувшись утром, Стив еще некоторое время лежал с закрытыми глазами, пытаясь осознать произошедшее. Он провел ночь с новым рабом, и тот ушел только перед рассветом, когда нужно было начинать готовить к путешествию лошадей.  Тело было наполнено сытой тяжестью, голова не болела, и он лежал, слушая пение первых птиц. В доме была тишина — слуги наверняка проводили загулявших гостей, Стив знал, что Баки, как и всегда, проследит за всем. За это он не беспокоился. Так же, как и за то, что вчера произошло с Делией — ей не стоило так навязываться, это за гетерами обычно бегали, постоянно повышая цену, перекупая ее благосклонность у конкурентов, но никак не наоборот. То, что она сделала — только ее проблема.  А вот с египтянином все было сложнее. Стив желал его, наверное, это можно было бы понять с самого начала, имей он привычку прислушиваться к чему-то кроме голоса разума.  Баки считал, что тот околдовал Стива, но наверное, все же дело было в природной склонности предпочитать мужское общество женскому, с юности. И этого удовольствия он был давно лишен. Не потому, что осознанно ограничил себя в удовольствии, но потому, что не находил никого, от кого кипела бы кровь.  В Афинах были приняты союзы с юношами, своего рода покровительство, наставничество, и пассивная роль в этих отношениях воспринималась как часть карьеры. Стива такое не прельщало. Он любил равных. И с некоторых пор равных ему хотя бы по силе и возрасту не было. Никого, кроме, пожалуй, Баки.  А с Баки они этот этап прошли еще в юности, и это все закончилось с дарованием ему свободы.  Стив не жалел — они сохранили дружбу и были верны друг другу в несравненно более важных вещах, чем общая постель.  События прошлой ночи всплыли в памяти, и возбуждение вернулось. Он давно не был, как говорили, ножнами для чужого меча, и этой ночью ощущения буквально ошеломили его, такого острого удовольствия он не знал довольно давно.  — Полдень скоро, — египтянин зашел незаметно, но Стив почувствовал его присутствие даже с закрытыми глазами. — Ты встаешь? — Часть меня уже стоит.   — Да что ты, — он оказался рядом, лег, горячий, остро пахнущий сеном и лошадьми, немного потом и собой.  Стив, не открывая глаз, сжал его, скользнул ладонью под хитон.  — Хочу тебя.  — Я знаю, — легко согласился египтянин. — Ночью сложно было ошибиться.  Его губы скользнули по шее, по груди и ниже, вобрали плоть в горячий рот, и Стив застонал, проклиная свою несдержанность, но ничего не смог с собой сделать, ему было хорошо, слишком хорошо, чтобы думать о чем-то еще кроме удовольствия, которое ему дарил этот сладкий рот. И весь египтянин, жилистый, прочный, вкусный.  И даже пальцы его, чуткие, опытные, раскрывали нежно, осторожно, постоянно добавляя масло, и Стиву было жарко и маятно и хотелось большего.  — Давай же, — простонал он, и египтянин понял его, заполнил собой, на грани боли растянув тугие мышцы, и Стив надавил ему на ягодицы, заставляя войти глубже. — Давай.  Египтянин накрыл его губы своими, проталкивая язык, дразня, и стало так хорошо, что Стив потерялся в нехитрых вечных движениях, пока его новое солнце не выжгло все ненужное и неважное, согрев собой до самой сердцевины…  — Терма готова, — сообщил ему египтянин, все еще в нем, внутри, все еще твердый. — Пойти с тобой?  — Да, — Стив наконец открыл глаза и накрутил на палец завиток его волос. — Баки считает, что ты колдун.  Египтянин поймал его ладонь и поцеловал в самую середину, улыбаясь.  — Почему тогда до сих пор жив тот мерзкий торговец?  — А он жив?  — Что ему сделается? Это мавр пожаловался на меня?  — Мавр? А. Маонга. Да, Баки верит ему.  — А ты?  — А я не верю в колдовство.  Египтянин поцеловал его в губы, не став спорить, и Стив снова отдался этому течению, которому пора было дать имя.  *** — Я буду звать тебя Броком, — сказал Стив, когда они лежали, обнявшись, на палубе корабля под полосатым тентом, спасающим от жары.  Стояла ночь, тихо ржали лошади, ветер уверенно натягивал паруса, давая отдохнуть уставшим гребцам.  — Брок? Что за странное имя?  — Не знаю, — его волосы, жесткие после купания в открытом море, все равно были на ощупь самым приятным, чего пришлось касаться сегодня. — Я захотел тебя так назвать, когда был в тебе. У тебя в глазах отразились звезды, хотя под тентом их не должно быть видно, и имя само пришло мне в голову.  — Назови меня так, когда будешь во мне в следующий раз, — усмехнулся египтянин, и Стив, не в силах устоять, снова поцеловал его.  Бесконечное путешествие подходило к концу, и завтра утром они должны быть у берегов Сиракуз, там Стиву будет не до имянаречений, да и потом, во время похода, тоже. Так что стоило сейчас взять все то, что ниспослали им щедрые боги, единственные, кто знал, когда и чем закончится война и кто в ней уцелеет.  А пока у Стива были ночь и Брок.  Что бы ни значило его имя.  *** Когда шесть месяцев спустя Стив упал, ухватившись за древко стрелы, вошедшей в легкое, он подумал о том, что не успел так много. Попробовать вино из нового виноградника, пронестись по дороге среди оливковых рощ на “триумфальной” шестерке коней, поднимая горячую пыль и чувствуя, как Брок обнимает сзади, войти в храм в Фивах и принести клятву любовников, как обещал.  Вернуться домой.  Увидеть закат с высоты Акрополя.  А потом в жаре предсмертного бреда он видел Брока в красных одеждах жреца. Инструменты отливали бронзой в его руках, а над головой сияло солнце. И чудовище, сфинкс, размером с дом, стояло у него за спиной, взмахивая огромными крыльями, и когда оно взмывало в раскаленное небо родного Броку Египта, то раздавался громкий скрежет, будто где-то падали глыбы. И слева и справа от Брока стояли его боги — один с птичьей головой и телом человека, он подсказывал Броку что-то, подавая инструменты, и второй, с песьей головой, строго смотрел на Стива, и от взгляда его нечеловеческих глаз внутри становилось холодно.  И Брок поил его своей кровью там, в бреду, и вдыхал жар из его рта. И от речитатива его молитв и вида вздернутых к выжженному небу окровавленных ладоней у Стива слипались глаза, но он все равно смотрел, смотрел на Брока. На его подведенные сурьмой глаза и голое лицо с длинной узкой полоской бороды, заплетенной в косу. На золото, сковавшее его предплечья, и на нити Судьбы тянущиеся от груди Стива к его запястьям.  И небо ответило Броку. Ушел, бросив последний взгляд на Стива, Анубис. Исчез мудрый Тот, поклекотав что-то на прощание, а Брок остался. Обычный, привычный, с усталостью в глазах и руками, до локтя измазанными кровью, в бреду казавшейся золотом.  — С тобой ничего не случится, пока я жив, — снова пообещал он. — А я жив. И ты тоже. Спи.  И Стив уснул.  *** Трель будильника ввинтилась в висок, и Стив хлопнул по нему, перекинув руку через спавшего рядом Брока.  — Прости, — сонно произнес он. — Забыл выключить.  Странный сон снова всплыл в памяти, отозвавшись в груди глухой тоской по времени, которое уже не вернуть. Будто у него и правда был общий с Броком дом, окруженный виноградниками, походы, гонки на колесницах и пиры среди друзей.  И долгие ночи вместе — сердце к сердцу.  — Я видел тебя во сне, — сказал он Броку, убирая с его лица длинную челку, по-модному выпрямленную какой-то химией, без жестких колец кудрей, которые Стив любил наматывать на пальцы.  — Надеюсь, приятный?  — Ты был моим рабом, — усмехнулся Стив и поцеловал его. — А потом я почти умер, и твои боги спасли меня, хотя я был из эллинов и никогда не поклонялся им, считая наполовину животными.  Брок странно смотрел на него, а потом улыбнулся, произнеся на незнакомом хрипло-гортанном языке, но Стив понял: — И с тобой так ничего плохого и не случилось, пока я был жив, верно?  Они смотрели друг на друга в предрассветной серости дождливого утра, и Стив ответил:  — И я умер сразу за тобой, седым и почти ослепшим. И поклялся найти тебя в посмертии. Но не нашел.  — У нас не могло быть одного посмертия, лакедемонянин. Детям Нила нет хода через реку Стикс, потому что мы не согласны забывать себя.  — Но мы… Ты нашел меня, родился вместе со мной? — На полвека позже — это не вместе с тобой, детка, — по-английски ответил Брок. — Но Анубис, взвесив мое сердце, счел его недостаточно легким, чтобы отпустить к тебе раньше. Думаю, та клятва в вашем храме все-таки подпортила мне репутацию, и понадобилось две тысячи лет, чтобы снова сделать тебя своим.  — Ты колдун.  — Был им. Жрецом Великого Бога, проданным в рабство новым фараоном, назначенным Александром. Просто за то, что остался верен.  — Какая у тебя вера сейчас? Я не хочу снова разного с тобой посмертия.  — Я атеист, детка. Но с тобой по-прежнему не случится ничего страшного, пока я жив. Стив поцеловал его, чувствуя родной запах — солнца, моря и степных трав.  Он верил, потому что Брок всегда держал данное им слово.