Топот сломанных ног
7 июля 2025 г., 21:57
Альцест навсегда запомнит день, когда мир вдруг рухнет и никогда заново не зарастëт травой на выжженной земле. Пеплом пахло, бензином. Он курил, нервно кашлял в машине. Джаст на заднем сидении пытался сжаться в дыру, такую же, как на чехле сидения, прожжëнную неосторожной сигаретой.
Альцест плакал. Весьма скупо, но изнутри он выл и не мог собрать себя по частям.
Джасту было одиннадцать. Крохотный сопляк, сынок-хулиган. Он был ниже травы в их дворе, тише воды, льющейся из крана уже полчаса, в попытках смыть с себя всë, что было на лице. Соль слëз, боль вывернутых рук, вина.
Альцест ночевал у двери в ванную. Курил, дремал, до скрежета зубов пытался вжаться в стену, лишь бы достучаться, лишь бы удержать в трясущихся руках этого хрупкого ребëнка. Своего ребëнка.
Он менялся пару раз с Модди. Отходил хлебнуть воды, подышать воздухом, побиться головой о стены. Хотя пытался уйти, всë равно стоял у злополучной двери через пять минут, секунда в секунду. Модди сидел рядом. Молчал, но рядом был. Спина мокрая была, страшно было.
Джаст неумело онемевшими пальцами мял свою одежду. Цветная футболка, шорты, в которых он играл в футбол. Очки лежали у раковины, руки чесались. А слëзы лились, не прекращались. Откуда в нëм столько? Бог бы знал, а живот крутит. Царапины краснели, ногти ломались, отслаивались.
Руки болели, но выбраться из этой клетки собственного тела ему никогда больше не удастся. У него быстро закончились сухие салфетки, яркое полотенце промокло неумолимо рано. Он правда пытался. Вода холодная, плитка на полу холоднее. Что-то, что передать невозможно. Под дверью скользит бумажка с самым дрожащим почерком, который мир только видел. От Джаста словно кусочек его самого откололся, чтобы впиться глубоко в плоть собственных рëбер. Далëкая ноющая боль перекрытой глотки и неистощаемой истерики.
Что-то страшное, что он пока не до конца осознаëт.
***
Джасту двенадцать. Его тело и разум онемели, чтобы пальцы ломались, чтобы волосы рвались. Что с ним? Модди держит торт для него, Альцест беззаботно посмеивается, зажигает свечи. Они в бисквите не держатся, тянутся вниз под собственной тяжестью. Так и Джаст прирос к стулу на кухне. Не может проглотить ни крошки за праздничным столом. Сантос треплет его волосы, что-то говорит, говорит. Джаст сжимается до мизерной точки от этого прикосновения. До жалкого состояния сжимается. Ему стыдно перед Сантосом. Он улыбается. Он пытается. Он задувает свечи, но загадать желания как-то нет времени, голова забита совсем другим. Что со мной? Блядство. Ругаться-то толком не научился. Сопляк. — Джаст, всë хорошо? — Папа смотрит на него глазами, полными надежды. У Альцеста улыбка медленно сползает. Мне плохо. Джаст чувствует себя так уже месяц. Прошëл всего месяц, почему все забыли, а он не может? Его торт шоколадный. Ягоды, воздушный крем. Газировка шипит. Стаканы были кислотных цветов. Ему дают отрезать свой первый кусочек, и то ли он снова загнанный в угол в слезах держит этот же нож, то ли он опять заносит его над собой же. Он оглядывается, едва сглатывая от страха. Сам не знает чего боится. Лезвие легко входит в торт, ягодная начинка липнет к острию, мажет красным по тарелке. Джаст держится весьма успешно для своего возраста. Родители не вспоминают в какой-то своей странной солидарности.***
Модди в привычной тишине ведëт машину. Джасту тринадцать. Они едут в школу и... Всë нормально. Джаст учится, он справляется. Он забывает на фоне всего остального. Ему тринадцать, и он ненавидит это. Ему не до этого, ему важно ненавидеть себя так, как никто его не ненавидел. Он смотрит по сторонам и видит детей. И себя видит в зеркале заднего вида. Он растëт. Он уже перерос все папины кусты, он уже сам скоро зацветëт. Почему я такой сломанный. Модди ставит машину на парковку. Конечная. И Джасту конец. Его мутит. — Позвони, когда освободишься, — Немногословен. Оттого Джасту и неловко думать, что вообще-то в предсмертной записке про Модди и написать-то нечего. Он хороший отец. Всë. Точка. Джаст выходит из машины. К вечеру всë повторяется: Модди молча ведëт машину. Джасту тринадцать. Они едут домой, и Джаст не справляется. И ему плохо. Прямо плохо-плохо. Гадко. Мерзко. Отвратительно. Почему меня беспокоит то, что других не беспокоит? Он помнит. И он наказывает себя за это. Перекрывает боль. Неприятно. И когда думает об этом, то мгновенно становится ещë более жалким в собственных глазах. Через чужие взгляды думать в разы страшнее. Для родителей он разочарование, не так ли? Он чувствует грязь мëртвой кожи и думает, что вообще-то заслужил. Джаст ненавидит себя с такой силой, что мысленно готов сказать, что заслужил, чтобы это случилось. Но ему было одиннадцать. Но ему сейчас тринадцать, что уж поделаешь.***
Джасту четырнадцать. Не самые лучшие годы, но он медленно и верно перешагивает через себя. Его руки несколько месяцев чисты. Он счастлив забыть. Словно мозг сам кладëт эти воспоминания под замок в самый дальний пыльный угол. Джаст становится новым человеком и даже дышит по-другому. Он в порядке? Ментальная рана, что кровоточила годами покрывается нежной коркой. Он растëт. И он выжил. Господи, как так вышло. Шрамы затянулись, Джаст живой, он дышит, он хорошо ест, он спит, как все остальные. Джаст существует. Он снова чувствует себя в потоке. Жизнь налаживается. А мне всë хуже и хуже. Ему впервые за долгое время что-то снится. Это кошмар. Он забыл, только чтобы голова сыграла с ним плохую шутку и подкинула воспоминание о том, как он бежал. Он не был загнан в угол, он не пытался защитить себя дрожащими руками. Он бежал. Очертания его дома, мыльный свет утреннего солнца, он выбегает на улицу и видит среди бесконечного тумана змейку тысячи дверей. Одна и та же дверь его дома и почему-то он не может двинуться ни влево, ни вправо. Только вперëд. И он бежит вперëд, открывая каждую дверь в туманном поле. Скрежет металла, заедает ручка. Он оборачивается и видит. Он плачет. Только не так. Он истерично бьëтся в дверь. Пожалуйста. Он чувствует себя бесконечно маленьким. Прошу. Ему снова одиннадцать, он снова пытается свернуться и исчезнуть, как жалкое подобие человека, которым является. Он себя ненавидит. Такого крохотного, такого слабого. Вот это грустное тело, вот эти дрожащие ручки, вот эти хрупкие пальчики. Джаст просыпается с пустотой, мимо которой льются слëзы, она не заполняется. Он снова помнит, он снова тревожно сминает мокрую от пота простыню. И снова умереть хотелось больше всего на свете.***
Джасту пятнадцать. Он длинный, нескладный подросток, незнающий что с собой таким поделать. Он растëт, он взрослеет. Смотрит в зеркало и сразу хочется сказать: Ого какой. Ты как так вымахал. И в правду. Он ужинает с родителями слишком поздним вечером. Альцест смеëтся заразительно в свой чай, Модди мягко поскрипывает над тарелкой. Придурки. И его удивлению неожиданно нет предела. Джаст не чувствует себя ошибкой и не считает себя абортом судьбы. Он в порядке. Он даже как-то счастлив. Джаст молчит. Хотелось просто напросто поговорить. Он уже много лет молчалив, потому что рот открыть навсегда стыдно. Виновато отводит взгляд с тарелки на нервно подрагивающие пальцы. Его чай стынет, кровь в жилах тоже. Это твоя вина. Это моя вина. Тревога ковыряет в нëм туннели ложкой, выедает заживо. — Не засиживайся, мы пойдëм спать, — Альцест мягко улыбается, клюëт Джаста в макушку, двигает тарелку с печеньем к нему ближе. Джаст дëргается, словно тонет в луже, когда остальные в океане. Грустно даже как-то. Жалко. — Завтра обязательно приготовим что-то вкусное, — А Джаст на это молчит. Губы прямой напряжëнной линией. Ответить страшно. Альцест знает и поделать с этим ничего не может. Он опускает руки вместе с тем, как у Джаста опускаются глаза. Он уходит. Просто уходит. Джасту хотелось сказать, но, видимо, не сегодня. Никогда не хватает смелости.***
Джасту шестнадцать. И он впервые в осознанной жизни может смело сказать, что счастлив. Просто счастлив без особого повода. Это сложно объяснить словами. Он и не пытается — слова застревают в горле раньше, чем попытаются выйти. Он всë ещë молчит, но он в порядке. Он справляется. Он лечится. Медленно, верно. Джаст ходит к психиатру. Ходит в школу. Домой ходит даже как-то. Учится неплохо, дома всë отлично — родители-придурки всегда там, мило воркуют над своими эмалированными кружками. Удивительное умиротворение постепенно топит его несчастную душу. Конечно, им до конца дней будет управлять страшнейшая тревога, но он сможет. Он сможет. И Джаст вспоминает периодически, но что-то в нëм не складывается, словно шестерни его мыслей оказались сломаны задолго до планового включения. Он сомневается в собственной памяти. Это вообще произошло? Может, это всë-таки была его ошибка? Может, он подумал лишнего тогда и ничего с ним бы не случилось, не стал бы он защищаться. Может... Может ему это всë просто приснилось? Страшный сон, кошмар, любая жуткая херь. Модди сонно плавился в кресле, Альцест читал устаревший выпуск газеты, а потом Джаст вдруг решает, что готов выйти в свет. Замок его вечно закрытой двери щëлкает, кипит чайник, шуршит упаковка зефира. Джасту нужно около двух минут, чтобы собраться с силами и сесть рядом с родителями. Чай, сладости, вся херня. Сначала мялся, потом осмелел, всë же осилил. И Альцест это видит. И волнительный ком поперëк горла встаëт от одной только мысли, что Джаст, что его ребëнок выбрал быть рядом. Просто быть тут, просто существовать и вписываться в этот скромный дом. Альцест тяжело сглатывает, но взгляд переводить не спешит. Перспектива спугнуть кажется самой страшной, Джаст всю жизнь боялся, а тут... Рука дрогнула на мгновение, стоило Джасту потянуться за конфетой на кофейном столике, зашуршала газета. Модди окидывает их незаинтересованным взглядом, обратно заваливается в дремоту, сдавленно сопит. Это и есть семейное счастье? Джасту в целом нравится. Не то что бы он ощущал это самое счастье, но в целом плохо не было. Плохо не было вообще. Светло, тепло, вкусно. Безопасно. Самое приятное — это ощущение безопасности. Его родители расслаблены, он сам пьëт вкусный чай, день сменяется сумерками. Джаст уходит, как лëгкий ветер. В один момент был, а в другой его внезапно не стало. Не стало и ни единой детали, указывающей на его появление тут. Ни крошек, ни круглого следа от кружки, ни продавленного дивана. Альцест улыбается. Даже если это была разовая акция, он неимоверно рад. Наконец-то.***
Джасту семнадцать. Золотые семнадцать. И Джаст глотает горькую правду о том, что у него не выйдет исправить ничего о себе. Он словно остался в крохотном теле, словно сжался до песчинки, до крупинки. Как бы он не надеялся на исцеление, он навсегда останется жить в страхе. Постоянная паранойя требует безопасности, но уже не запираться в спальне, как маленький ребёнок, нет. Джасту хочется открытых комнат, ему хочется окна без сеток, ему нужны вечно-открытые двери, ему нужен доступ к чему-то тяжëлому или режущему. Всë, лишь бы успеть убежать от чего-то, задеть что-то, защитить себя от чего-то. Конечно, очень смело полагать, что он бы справился, — ноги подкашиваются до сих пор. Он бы не справился. Он тонкий, физически слабый подросток с инвалидностью. Джаст не убежит. Отпор не даст. Нож из руки быстро выбьют. В общем, страшное слово — труп. Но приятно придумывать для себя сценарии, где он смог. Где он сможет. Тем не менее, от мира спрятаться хочет. Что же ему с этим поделать?..***
Джасту восемнадцать. И он сдался. У него больше нет ни сил, ни желания бороться с этим дальше. Он хочет умереть. Он хочет чтобы его добили. Он хочет разрушить себя, потому что это невыносимо. Пить — пьëт. Курить — курит. Резать — режет. Тяжело, в общем. Сложно. В пустой квартире-студии его ждут только голые стены и высокий этаж. С окна не сбежит, путь к двери легко заблокировать, до выхода из подъезда бежать ещë очень много пролëтов. Если б мог, то было бы лучше выпрыгнуть, да вот кишка тонка. Жить хочется, но просто... Не так. Джаст устаëт. Ему постоянно больно. Ему тяжело ходить. Стоило бы остаться с родителями, но они не заслуживают видеть всë это. Альцест и Модди видят успешного юношу. Хорошо отучился, поступил, работает, имеет хоть какую-то социальную жизнь. Ну сказка. Они не видят кровь под ногтями, не видят исцарапанное тело, не видят горячих слëз. Это к лучшему, Джаст думает. Это к лучшему.
