Эммарилиус

      Последние лучи заката догорали за высокими витражами круглого зала, окрашивая каменные стены в кроваво-багровые тона.       Ему предстояло провести здесь ночь. Наедине с осколком. Наедине с самим собой.       Ви́лмот приблизился бесшумно, словно тень, и протянул ему фамильный посох — черный, как сама ночь, с вырезанными рунами, что мерцали при слабом свете.       Дядя уже не носил с собой фамильяра. Его спутник, частица его души, исчез, растворившись вместе с утраченным статусом Хранителя.       На мгновение Тейну стало не по себе. Фамильяр — это не просто инструмент. Это отражение. Друг. Тот, кто знает тебя лучше, чем ты сам. И теперь он должен был создать своего. Из собственной души.       Мысли сбивались в рой, как испуганные птицы, но он резко встряхнул головой, словно отгоняя назойливых мошек. Посох. Нужно сосредоточиться на посохе.       Пальцы сомкнулись вокруг древка. И мир взорвался. Визг стали. Треск пылающих библиотек. Шепот заговорщиков в тени арок. Крики матерей, прижимающих детей к груди. Грохот падающих колонн. Вся история Эльгра́сии пронеслась перед ним за одно мгновение.       Ви́лмот предупреждал. Но никакие слова не подготовили его к этому. Грудь сжало, будто невидимый кулак вонзился в ребра. Ноги подкосились.Он чуть было не упал на колени. Но посох из рук не выпустил. Не мог, даже если бы захотел.       Это было слишком. Слишком много лиц. Слишком много смертей. Слишком много шепотов, вплетавшихся в его собственные мысли.       Посох не был инструментом. Он был гробницей. Архивом. Зеркалом, отражающим всю боль и славу Эльгра́сии. И теперь это стало его ношей.       Тейн качнулся, подобно хрупкому стеблю на ветру, но устоял. Упасть сейчас — значит опозориться не только перед Ви́лмотом, но и перед всеми собравшимися Ла́йбриками, чьи взгляды впивались в спину, словно кинжалы. Каждый из них пришел сюда с одним вопросом: достоин ли этот юнец носить звание Хранителя?       Видения рассеялись, оставив после себя металлический привкус страха на языке. Воздух в зале стал густым, как тягучее липкое нечто — дышать было невозможно, горло сжимала невидимая петля. Но пальцы Тейна еще крепче впились в посох, будто это был единственный якорь в бушующем море.       Опираясь на древко, он выпрямился во весь рост и медленно обвел взглядом зал, встречаясь глазами с каждым. Не смог обойти стороной и своего отца. Человека, что удостоил вниманием всех своих детей, кроме одного, самого младшего — Тейна.       Та́ргназ Ла́йбрик. Человек, который никогда не видел в нем сына — только недоразумение, случайно удостоенное фамилии. Все эти годы жестоких тренировок, унижений, холодного молчания за семейным столом — все это было не закалкой, а наказанием. Наказанием за то, что он осмелился родиться не тем, кого ждал отец.       Шрамы на теле заныли в унисон со шрамами на душе. Но сейчас, впервые в жизни, он стоял выше своего отца. Не в прямом смысле, а лишь потому что теперь именно он был Хранителем. Изменить это Та́ргназ уже не мог.       В тот миг, когда взгляды отца и сына встретились, Тейн всей душой жаждал увидеть хоть намек на гордость, крохотное признание. Но Та́ргназ лишь холодно хмыкнул и отвернулся, будто перед ним стоял чужой.       Удар был тихим, но сокрушительным. Плечи Тейна незаметно ссутулились, глаза потухли, словно в них погасили свечу.       Мгновение слабости. Но Ви́лмот заметил. Сердце дяди сжалось. Ему отчаянно хотелось обнять этого мальчишку, прижать к груди, как делал это в детстве, когда Тейн разбивал колени в первых тренировках.       Но ритуал — жестокий, нерушимый — не позволял. И тогда вперед вышел Сарго́н.       Его теплая ладонь легла на плечо Тейна, крепко сжимая.       — Да здравствует новый Хранитель осколка сердца Цра́лхела! — голос гремел, заставляя дрожать витражи.       И род Ла́йбриков, вместе с собравшимися Богами — все, как один — подняли кубки, трижды вторив:       — Да здравствует Хранитель!       Громкий хлопок десятков кубков, разбивающихся о мрамор, отозвался эхом под сводами зала. Тейн невольно скривился — он буквально чувствовал, как древний пол содрогается под этим варварским ритуалом.       “Сколько же поколений Ла́йбриков оставили свои следы на этих плитах? И, что важнее... Кто все это будет убирать теперь?”       Мысли переключились с возвышенного на будничное — типично для него. Но едва он успел мысленно вздохнуть, как щелчок пальцев. Не его. Не Ви́лмота. Чей-то невидимый.       И вдруг — осколки взметнулись в воздух, замерли на мгновение, переливаясь в свете факелов, а затем распались на миллионы серебряных пылинок, исчезая словно утренний туман над рекой.       “Ну что ж... Хоть одна проблема решилась сама собой”, — кривая усмешка скользнула по его лицу, оставшись незамеченной в торжественной тишине.       Магия Великих работала исправно — убирала последствия, но не могла стереть главного. Ощущения, что он всего лишь марионетка в этом древнем спектакле.       Легкое прикосновение к плечу заставило Тейна вздрогнуть. Подняв голову, он встретил пронзительный взгляд Великой Роми́ны — ее серебристые волосы казались почти прозрачными в тусклом свете зала, а голубые глаза изучали его с неподдельным интересом.       Казалось, она буквально прочитала его мысли о разбитых кубках — уголки ее губ дрогнули в едва уловимой усмешке.       — Ну что, Хранитель, — ее голос звучал тихо. — готов к своему первому испытанию?       Прежде чем он успел ответить, Роми́на повернулась к остальным Великим, бросив на них насмешливый взгляд.       И тут же, словно по мановению волшебной палочки, раздался радостный возглас Эли́швы.       — А теперь — на пир!       Толпа медленно растекалась из зала, словно отлив, унося с собой шепот восхищения и звон бокалов. Вскоре ритуальный зал опустел, оставив Тейна в одиночестве — если не считать Ви́лмота, который стоял поодаль, словно ожидая этого момента.       Теплые руки вновь легли на плечи юноши, крепко сжав их. И откуда у всех взялась эта привычка? Чем их так притягивали его плечи?       — Тейн. Десятилетия подготовки. А в твоих глазах до сих пор живут сомнения.       Юноша вздрогнул, почувствовав, как предательская дрожь пробежала по спине.       — Дядя. — голос сорвался, став вдруг слишком хрупким, слишком юным для нового Хранителя. — Я просто… — пауза, глубже вдох. — Все еще под впечатлением. Не беспокойся. — он искривил губы в неестественной улыбке, чрезмерно натянутой.       Ви́лмот не поверил. Но оценил эту попытку. Попытку быть сильным, как и подобает Ла́йбрику. Легкое похлопывание по плечу — молчаливое “горжусь тобой” — и он развернулся, направившись к выходу.       Тейн не позвал его. Только смотрел вслед. Голубые глаза — широкие, полные немого вопроса, мольбы, детской надежды, что может быть... Может быть, он все же обернется?       Но дверь закрылась. И тишина стала еще громче.       Слова. Их было так много. Вопросы. Страхи. Мольбы. Но все это застряло где-то под ребрами, колючим комом, что ни проглотить, ни выплюнуть.       Он — Хранитель. Символ. Оплот. Живой щит. Не человек — функция. Не Тейн — Ла́йбрик.       И дядя... Дядя больше не придет укрыть его своим плащом, когда отец-буря обрушится с упреками.       

***

      Тишина. Наконец-то тишина.       Тейн опустился на пол, спина прислонилась к холодному камню алтаря. Первый за сегодня, настоящий выдох вырвался судорожно, шумно, неприлично откровенно. Ладонь грубо прижалась к глазам, словно могла задавить предательскую влагу. Губы сжались в тонкую белую нить.       Тик-так.       Где-то в углу комнаты капала вода. Мерный, почти механический звук.       Тик-так.       Как песок в тех самых часах, что отсчитывали последние минуты его свободы.       Тейн сидел, сгорбившись, прижав колени к груди, словно пытаясь вернуть себе то состояние, когда он был еще достаточно мал, чтобы прятаться в складках дядиного плаща. Никто не спасет его от этой участи. Никто не возьмет его за руку и не выведет из этого зала.       Потому что он — Ла́йбрик. А Ла́йбрики не бегут.       Слезы — горячие, ядовитые, недетские — текли по лицу, оставляя на щеках ожоги. Он вытирал их. Стирал. Размазывал. Но они возвращались.       Как возвращались страхи. Как возвращались сомнения. Как неотвратимо приближался момент, когда он перестанет быть просто Тейном и станет Хранителем.       — Ты ведь в ужасе. — голосок прозвучал неожиданно. Звонкий, мальчишеский, будто смех из детства.       Тейн вздрогнул, резко опустив руку. Перед ним парил маленький светящийся шарик — белый, почти прозрачный, с голубыми глазами, точь-в-точь как его собственные.       — Что за... — он медленно протянул ладонь, и комочек света устроился на ней — Кто ты? — легкое тепло медленно растеклось по пальцам.       — Твой фамильяр. — ответ прозвучал так естественно, словно это было очевиднее всего на свете.       Тейн приподнял бровь, изучая свое новое приобретение.       — И все фамильяры выглядят как... белые пушистые комки? — ноты сарказма просочились в голосе.       — А какой я должен быть? — шарик фыркнул, его голубые глазки сузились от возмущения.       — Ну… — юноша задумался. — Зверь. Птица. Хоть какой-нибудь дракончик. — он покрутил ладонь, разглядывая фамильяра под разными углами.       — Ну да, я не без изъяна, но и ты ростом не вышел. Я — это ты. Только честнее. — тот надулся, если вообще можно было надуться, будучи шариком.       — Значит, я…       — Да. Такой же круглый и несуразный, — фамильяр захихикал от собственных слов, но вдруг стал серьезным. — Но светлый. Очень.       Слова про рост юноша пропустил мимо ушей. Уж больно он привык к подобным высказываниям. Его лишь заинтересовали последние слова фамильяра.       Тейн замер, почувствовав, как что-то в груди сжалось странным, почти болезненным теплом. Перед глазами вновь всплыл образ Джафи́т — не как Богини, не как Великой, а просто женщины.       Ее походка — не грациозная, а живая, с легким покачиванием, будто она всегда идет под музыку, которую слышит лишь она одна. Ее улыбка — не светлая, а острая, с хитринкой, оставляющая морщинки у глаз.       Щеки вспыхнули. Сердце забилось сильнее, а мысли начали вращаться лишь вокруг нее одной.       — Знаю, о чем ты думаешь, но это точно нельзя отнести к порочному. — заверил фамильяр.       — Но она постоянно в моих мыслях. — тихо последовал ответ.       — Она в мыслях многих, вот только твои чувства отличаются от них. Ты скорее восхищаешься ее существованием, нежели вожделеешь. — пояснил тот.       — Вот как… Как тебя зовут?       — У фамильяров, как правило, нет бывает имен. Мы лишь слуги, да и наше сосуществование с Хранителями недолгое.       — Откуда ты все это знаешь?       — Через связь осколка с предыдущими Хранителями, конечно.       — Значит, ты... помнишь их всех? — спросил он, голос зазвучал чуть хрипло.       — Я помню ровно столько, сколько нужно. Достаточно, чтобы помогать. Недостаточно, чтобы страдать.       — Ты как библиотека, в которой все книги переплетены между собой.       — Поэтично, — фамильяр дрогнул от смешка. — Но точнее сказать — я последняя страница, которую пишут перед закрытием книги.       Алтарь возвышался перед ним — массивный, высеченный из ночного камня, настолько темного, что он, казалось, поглощал свет, а не отражал его. Поверхность была отполирована до зеркального блеска, и если приглядеться, в ней можно было увидеть собственное искаженное отражение — будто алтарь показывал не лицо, а душу того, кто осмелится подойти ближе.       По краям шли руны — не просто выгравированные символы, а шрамы, оставленные самой магией. Они светились тусклым багровым отблеском, словно сквозь камень проступала застывшая кровь древних ритуалов.       А над этим всем парил Осколок. Он не просто висел в воздухе — он жил. Багровый, как закат перед бурей, он пульсировал в такт невидимому сердцебиению. Его форма была одновременно геометрически точной и абсолютно неправильной — будто кто-то взял кристалл и разбил его, а потом склеил обратно, оставив между гранями трещины, сквозь которые сочился свет.       — Но разве после того, как Хранитель передает свои обязанности своему преемнику, связь не обрывается? — он вернул взгляд к круглому нечто.       — Вам всегда так говорят, чтобы не шокировать еще больше. — с ноткой досады в голосе ответил комок, прикрывая глаза, — Иначе как бы вы узнавали о событиях минувших лет?       — Через посох же. — с легким недоверием сказал Тейн, полностью уверенный в собственных словах.       — Все взаимосвязано, — отозвался фамильяр, его голубые глазки вспыхнули ярче на мгновение. — Посох — не просто кусок дерева. Он мост. Проводник. Через него к тебе идут не только силы, но и память.       Тейн нахмурился, пальцы непроизвольно сжали древко крепче.       — Тогда почему наставники скрывают это?       Шарик замер, словно колеблясь, а потом тихо ответил:       — Есть вещи, о которых не стоит знать заранее. Ты же не стал бы давать меч ребенку, не научив его держать оружие?       — Так это очередной тест? — голос дрогнул от усталости. — Зачем? Осколок уже сделал свой выбор.       — Осколок может как благословить, так и отнять благословение. Лишь достойный сможет пройти это испытание. Не забывай, что это все-таки частица одного из самых Первых Богов.       В глубине души поднялась очередная тревога — тяжелая, липкая.       “Осколок может как благословить, так и отнять благословение” — навязчиво стучало в висках.       Осколок сердца Цра́лхела — тот самый, что четыре тысячи лет назад был вырван из груди Карра́оса. Он был холодным и теплым одновременно, мертвым и живым, и от этого противоречия в животе у Тейна скрутило ледяной спазм.       “А вдруг я окажусь не у дел?”       Мысль впилась в сознание.       “Что если частица Цра́лхела сочтет меня недостойным?”       Он видел это — как дядя, его наставник, человек, заменивший ему отца, отвернется. Не со злостью, нет. С тихим разочарованием, которое хуже любой ненависти. Как его имя вычеркнут из родословных книг. Как он станет никем. Пустым местом, тенью, бледным пятном на фоне великой истории Ла́йбриков. Он станет изгоем, не нужным всей Эльгра́сии, забытый даже Богами.       Они скажут: “Тейн? Ах да, тот, кто не прошел даже испытание.”       — Чем больше ты сомневаешься, тем слабее твой дух. — фамильяр с прищуром посмотрел на Хранителя.       — Ты и мысли читать умеешь? — немного раздраженно спросил юный заклинатель.       — Нет, не умею. Но твой эмоциональный фон считываю прекрасно. Я часть твоей души, а потому ощущаю все.       — Господи… Я тебя знаю всего ничего, но ты уже выводишь меня из себя. — процедил сквозь зубы Тейн, пряча свой хмурый взгляд.       — Получается, что ты ненавидишь сам себя?       Тейн сидел неподвижно, но внутри него бушевала буря. Мысли, острые как осколки, кружились в голове, впиваясь в самое нутро.       “Я не такой, как они”       Это знание жгло его изнутри годами. Он видел, как его братья — статные, невозмутимые, с глазами, полными холодной уверенности — легко справлялись с испытаниями. А он? Он был другим. Слишком живым. Слишком горячим. Слишком человечным.       — Эмоции — слабость, Тейн.       — Ла́йбрик не дрожит. Ла́йбрик не сомневается.       Он пытался. Боги знают, как он пытался заковать себя в этот ледяной покров. Но страх пробивался сквозь любую броню — тонкой дрожью в пальцах, предательским комом в горле.       Он посмотрел на свои руки — узкокостные, покрытые свежими потертыми ссадинами. На свой рост, из-за которого братья снисходительно похлопывали его по плечу или макушке. На свое отражение в полированном полу — взъерошенные длинные волосы, слишком выразительные глаза, в которых читалось все, что он тщетно пытался скрыть.       Ненависть к себе поднялась горькой волной. Он ненавидел свою слабость, что липла к ребрам, как гнилая ткань. Свой нрав, вспыхивающий, как дешевый магический порошок. Свою кровь, ту самую, благородную кровь Ла́йбриков, которая в нем будто не прижилась.       Он был словно чучело в родовом поместье, формально свой, но все знали: ненастоящий.       — Ру́вик, — произнес Тейн, и в голосе его прозвучала неожиданная теплая нота. — Буду звать тебя именно так. — уголок его рта дрогнул, робкая улыбка коснулась губ.       Фамильяр замер. Потом медленно, торжественно прищурился. Если бы у него на мордашке было что-то помимо глаз — он бы явно растянулся в блаженной гримасе.              

***

      Время, некогда тянувшееся томно, теперь мчалось стремительно, словно весенний поток, смывая последние следы Тейна-обыкновенного, того мальчишки, что когда-то боялся собственного предназначения.       Все это время Ру́вик был рядом. Не просто белый комок света. Не безликий фамильяр. Друг, тщательно наставлял и направлял юного заклинателя.       Тейн даже не сразу осознал, как это произошло. Сначала — насмешки, потом — поддержка. А после Ру́вик стал чем-то большим, чем просто духом-проводником.       — Сгорбишься — сломаешься, — ворчал светящийся комочек, когда Тейн слишком низко склонялся над древними фолиантами.       — Но так удобнее!       — Мертвым тоже удобно. Не горбись.       Постепенно юноша свыкся со своей жизнью в цитадели. Она оседала в памяти Тейна теплыми, неторопливыми воспоминаниями. Что было весьма удивительно.       Библиотека стала его убежищем — бескрайний лабиринт из резных деревянных стеллажей, где в строгом порядке покоились тысячи фолиантов. Их страницы, пожелтевшие от времени, шелестели под его пальцами, а запах старого пергамента и чернил пропитывал одежду, становясь частью его самого. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина да скрипом переплетов, он находил утешение.       Каждый день был расписан с почти монашеской строгостью. Иногда — редко, но с завидной регулярностью — его навещали Новые Боги.       Постепенно цитадель перестала быть чужой. Ее стены, когда-то давящие, теперь казались защитой. Ее тишина — не одиночеством, а покоем.       И только иногда, глядя в окно на вечно затянутое тучами небо Эргра́да, Тейн ловил себя на мысли:       “А что, если однажды этого будет мало?”       Обязанности Хранителя были обширны и многогранны: поиск Избранного, попечение над древними фолиантами цитадельной библиотеки, постижение новых заклинаний и применение их в деле. Помимо этого, Тейну доводилось исполнять роль священнослужителя — он проводил особые обряды, освящая детей, принимал исповеди страждущих и давал наставления тем, кто в них искренне нуждался.       День выдался особенно изнурительным – Тейн провел около четырех десятков обрядов, и к исходу суток его лицо больше напоминало лик мертвеца, нежели живого человека. Время давно перевалило за полночь, но оставалось еще множество дел, отложенных со вчерашнего дня. Силы покинули его совершенно, однако долг есть долг – обязанности требовали неотложного исполнения. И если изучение магии доставляло Тейну радость, то ведение бумажной отчетности он терпеть не мог.       — Я же предупреждал, что лучше было бы выполнить большую часть работы вчера, — раздался ворчливый голосок у самого уха.       — Вчера прихожан было вдвое больше! — возмутился юноша. — Ты же сам видел, как я рухнул без сил прямо за столом.       — Видел, видел. И храпел ты так, что, не удивлюсь, если даже в дальних уголках Эргра́да окна дрожали, — все не унимался Ру́вик.       Тейн лишь хмыкнул и надменно вздернул подбородок, демонстративно отворачиваясь. Его взгляд скользнул за оконное стекло, где раскинулся ночной город, озаренный редкими огнями.       С высоты цитадели те, кто еще недавно насмехался над паршивой овцой рода Ла́йбрик, казались такими ничтожными. И все же, даже став Хранителем, он ловил на себе косые взгляды и слышал шепот за спиной. К прямолинейности детей он уже привык, хотя порой их слова вонзались в сердце, заставляя сжиматься от горечи.       Но, как ни странно, Тейн все еще любил этот мир – со всеми его несовершенствами, жестокостью и несправедливостью. Хотя бы потому, что здесь остались те, кому он был дорог. Ради этого стоило быть благодарным.       Подняв глаза к небу, заклинатель попытался разглядеть звезды, но тяжелые тучи скрывали их, как и большую часть времени. Лишь изредка ночью проглядывали россыпи разноцветных огней, а днем свет почти не пробивался сквозь вечную пелену облаков.       — Интересно, — задумчиво произнес Ла́йбрик, всматриваясь в затянутое пеленой облаков небо, — настанет ли когда-нибудь день, когда небеса станут кристально чистыми навеки?       — О чем ты? — поинтересовался Ру́вик, следуя за взглядом своего спутника.       — Люди уже забыли, каково это — видеть Амери́сте ежедневно. Теперь редкий светлый луч с неба воспринимается как божественное знамение, — пояснил заклинатель, переведя взгляд на своего маленького собеседника.       — Ты беспокоишься о них? — спросил фамильяр, изучая выражение лица Тейна.       — Беспокойство — не совсем точное слово. Скорее... мне жаль детей, которые никогда не знали, что значит чувствовать на своей коже жар в летнюю пору, — ответил юноша, вновь обратив взор к городу, мерцающему в ночи.       — Говоришь так, будто сам пережил подобное, — заметил Ру́вик, прищурившись с подозрением.       Тейн замолчал. В глубине души он понимал, что ничем не отличается от этих детей — для него звездное небо и дневной свет оставались недосягаемым чудом. В редкие ясные дни ему казалось, будто покойная матушка, словно сквозь завесу вечности, посылает ему эти мгновения тепла.       После долгой паузы он наконец пробормотал:       — Я читал об этом в книгах.       — Настоящий библиофаг, — усмехнулся Ру́вик, не упуская возможности подколоть друга.       — Что поделать, — пожал он плечами в ответ, — знание — единственная истинная сила.       — С этим не поспоришь.       Некоторое время они молча созерцали ночной пейзаж, пока настойчивый спутник не напомнил Хранителю о незаконченных делах. Стянув с себя последние остатки решимости тяжелым вздохом, юноша направился в библиотеку — навстречу ненавистным отчетам.