F e d o r a

      Море блестит золотой рябью в свете горячего закатного солнца; ласково лижет грязные от песка ноги, шепчет что-то своë: таинственное, чарующее — манит к себе. В себя. Коварное море.       Пик едва заметно улыбается, подслеповато щурясь на сияющий вдалеке огненный шар. Лето в самом разгаре, и кожа, щедро окрашеная бронзовым загаром впитывает его тепло, и тепло чужой руки, коснувшейся его со спины.       — Эй...       Еë голос такой приятный до мурашек, родной. Федора касается рукой мокрой от воды и пота рубашки, обходит его со срины, и, взяв за руку, тихо говорит:       — Пойдëм домой.       Сумерки опускаются на небо словно накинутое кем-то необъятное покрывало, пряча от посторонних глаз песчаную отмель и пустынный пляж. Беспокойные волны сглаживают следы на мокром песке, и веющий с моря солëный бриз холодит голые ноги.       Федора идëт позади — тихая и задумчивая, как вода — устремляя свой взгляд вперëд, на широкую могучую спину.       Пик — мятежник. Самый настоящий: своенравный, непокорный; но так никем не понятый.       Однако мятеж — любой мятеж — должен быть подавлен, чтобы в конечном итоге не приобрести губительную силу. И Федора об этом знает. И подавляет его, вытесняет из горячного бунтарского сердца. Долго и упорно. Голыми руками, неиссякаемым упрямством, терпением, нежностью, любовью — только так, и никак иначе.       Она зябко обнимает себя за плечи, и ей приходится признать: иногда ей самой не хватает этой пылкости.       Дома ничуть не теплее. Федора бегает из комнаты в комнату, закрывая распахнутые настежь окна; путается в дурацких бисерных занавесках и растаскивает песок по узорчатым коврам, пока еë не ловят за руку, притягивая к себе.       Пик знает, что плох в выражении своих чувств. Знает, что с ним сложно. Сложно понять, и, иногда, бродя по тихому безлюдному пляжу он думает, что любить его тоже сложно.       Он пристально смотрит в чëрные глаза, и будто хочет что-то сказать, но слова так и остаются внутри.       И тогда он вовлекает еë в поцелуй — медленный и тягучий — и Федора не смеет противиться: отвечает ему взаимностью, и сама не понимает, как начинает разгораться. Как накатывает на него бурлящей волной, и тушит собой разгоревшийся в чужой груди пожар; слышит тихое шипение — это тлеют горячие угли бунтарства. Она стаскивает с плеч вымокшую насквозь рубашку. И целует его, целует со всей той нежностью, которую только может ему дать.       Холодный порывистый ветер врывается в открытое окно, и взлелеянное неиссякаемым упрямством пламя, вновь разгорается в его сердце и вместе с кровью растекается по телу жидким огнём.       Пик прижимает еë к дверному косяку, гладит широченной ладонью хрупкую, чуть прогнувшуюся под его весом спину. Вслепую нащупывает бегунок, и тянет его в низ, с тихим треском разрезая длинную молнию. Холодно. Шершавая древесина неприятно царапает голую спину.       Уверенным движением руки ровные края платья расходятся шире, и тонкие бретельки падают с плеч. Твëрдые соски упираются в ладони. Губы накрывают уязвимый фланг шеи.       Он целует еë, и Федора чувствует, будто после каждого отрывистого прикосновения губ на коже остаются маленькие ожоги и подставляет под них уязвимую шею, ключицы, грудь, всю себя.       И за окном, заглушая все мысли, бушует прибой.       Грубая мужская рука скользит по бедру, сминает шифоновую юбку. Длинный подол поднимается выше, бугрясь под чужими пальцами словно пенистые волны, щекочет ноги. Глубокий вдох. Поясница затекла от неудобной позы. Тяжëлая ладонь ложится на мягкий живот, скользит ниже, между расслабленных бëдер, накрывает пах.       Федора призрачно улыбается, ловит его лицо в свои тëплые руки, смотрит в глаза. Так честно и трепетно, с такой душевной теплотой, что Пик осознаëт, пожалуй, самое страшное: что он полностью обезоружен еë взглядом.       И это пугает его до чëртиков.       Женские руки опускаются на медную пряжку. Пик нетерпеливо сглатывает, помогая ей справиться с мудрëной застëжкой, и роняет тихий стон, когда Федорина узкая ладонь обхватывает его член.       Прикосновение влажной головки к лобку, мутный взгляд, случайно скользнувший в тëмную бездну чужих глаз.       Пик закрывает глаза, утыкается носом в солëную влажную шею — выбившиеся волосы щекочут нос — шумно выдыхает в ключицу и, подхватив покрепче под коленкой, медленно входит в горячее женское лоно.       Голыми руками, неиссякаемым упрямством, терпением, нежностью, любовью...       С лëгким ужасом Федора вдруг понимает, что это всë. Всë, что она могла предложить уже предложено. Всë, что могла отдать — отдано. Принято или отвергнуто, проглочено или выплюнуто.       Она гладит ладонью напряжëнную спину, путается пальцами в отросших волосах и, положив руку на чужую макушку, мягко прижимает к себе. Впуская его в себя полностью, пропуская через себя и растворяясь в нëм. И гонит прочь ненужные мысли.       Через эхо собственного дыхания Федора слышит, как дребезжит ударившееся о стену стекло, тихо выкрикивает в унисон с ним, и по телу еë проходит лëгкая дрожь.       Огонь внутри неë.       Утро разбудит еë шумом прибоя и криками чаек, солнце оставит горячий поцелуй на еë тëмной макушке.       И она, открыв глаза, впервые за долгое время поймëт, что не одна.