Скабрезность

Лет в четырнадцать, на пике своего одиночества, смешанного с волной гормонов, я представлял, как все будет происходить в лучшей из худших моих перспектив.  Представлял, как меня будут вжимать в подушку лицом, как протез неприятно будет врезаться в изрубцованную кожу лица, как душно будет из-за недостатка воздуха. Представлял красочные синяки на бедрах и руках, царапины, поверх моих на руках, и следы укусов на плече. Как сзади меня будут брать рвано и быстро, чтобы быстрее все закончить. Сначала наспех растянут, так, чтобы при каждом толчке боль разливалась вверх, к пояснице и вниз, к согнутым в коленках ногам. Или вообще не будут растягивать, потому что все, что случится, это просто пьяное наваждение, на утро от которого потянет блевать к унитазу сильнее, чем от паленого алкоголя и энергетиков. В четырнадцать мне казалось, что весь секс в моей жизни должен быть таким: случайным, грязным, быстрым. Мне нужно просто брать, что дают, потому что большего я получить неспособен. Не с моим лицом. Не с моими социальными связями. Не с моей жизнью. Меня можно любить только в темноте, пьяным почти до бессознательного, отвернутого лицом к стене или уткнувшегося головой в подушку.  Большего я не заслуживал. И если мои гормоны били в мозг пузырьками от шампанского или каплями водки из папиного шкафа на кухне, я все время держал это в мыслях, запираясь в комнате наедине с рукой и коробкой салфеток. Было не страшно, было привычно – просто знать, что тебя никто не полюбит, и готовиться наслаждаться тем, что дали. В какой-то момент я действительно мог получить разрядку от таких мыслей, от болезненного, слишком быстрого и сильного чувства наполнения внизу, от дерганных движений кулака. Фантомные укусы казались приятными, засосы, больше похожие на кровоподтёки, в моей голове виделись красивыми и возбуждающими, сверхсильная хватка на коже была желанной. В четырнадцать лет я мог смотреть порно с избиениями и насилием часами, представляя себя на месте куколки для битья. Единственное, что отличало мою вселенную от той, что я видел на экране, было то, что чаще всего парнишки в порно были чертовски красивыми, даже с разбитыми губами и красными следами от пощечин. Ну, и еще, конечно же, отличие было в том, что все происходившее на экране реально с ними происходило, а у меня все заканчивалось в чертах моего воображения.   В шестнадцать лет оказалось, что мне не нравится боль. Так странно было осознавать, что все, что возбуждало меня раньше, в теории, я не хотел ощущать на практике совершенно.  Так странно было ощущать мурашки, бегущие по коже от легких касаний, жар от поцелуев, которые мягко касались кожи, тугой узел внизу живота, к которому не притрагивались. Все то, что я с натяжкой получал от грязных фантазий, я чувствовал так быстро, сильно и ярко, просто находясь рядом с ним.   Ларри был первым, кто не изменился в лице, когда я снял протез. Первым, кто мягко огладил перекроенную щеку, укладывая мое лицо в лодочку своей ладони. Первый, кто не просил вернуть поддельное лицо на место, отвернуться и умереть, чтобы больше не пугать никого своим видом. Было что-то в его взгляде тягуче-грустное, липко-жалостливое, сладко-волнительное. Хотелось высунуть шипы, оттолкнуть его руку и спрятаться уже в своих ладонях, закрываясь от его огромных глаз. Но его рука была теплой и мягкой, несмотря на постоянную игру на гитаре, а мои всегда были холодными и шершавыми, в царапках, мозолях и шелушениях.  В тот момент мне еще хотелось получить от него пощечину, почувствовать удар и толчок, вернуться в реальность, в которой всегда жил. Но Ларри только гладил меня большим пальцам по щеке, второй рукой убирая спавшие на глаза голубые прядки. Чтобы я лучше видел чертову мягкость в его глазах напротив.   Губы у меня пострадали больше всего, если из моего месива на месте лица вообще можно было бы выбрать, что пострадало больше, а что меньше. Они никогда не были пухлыми, а после встречи с хеппи догом от них осталось пять рваных кусков, две части сверху и три снизу, криво сшитых, потому что мяса не хватало. Красной линии губ почти не было видно, а шрамы тянулись до носа и подбородка темными бороздами, одна длиннее другой. Я никогда не видел, как выглядит мой рот, когда я улыбаюсь, потому что мне было страшно смотреть на себя в зеркало даже со спокойным лицом. Да и поводов для улыбки не было, пока не появился Джонсон, со своими тупыми каламбурами и видео-мемами с котами в интернете. Я был уверен, что единственное желание, которое вызывали красные кривые нитки моего рта, было разбить их и посмотреть, что будет. Потечет ли кровь, или гной, или еще что-то, или они настолько высохшие и пустые, что просто разойдутся в разные стороны, образуя очередное подобие заячьей губы, черное внутри. Ларри поцеловал их, и это было так странно, пугающе и волнительно, что все, что я мог делать, это просто застыть и задержать дыхание. Его губы были мягкими, большими, теплыми, а он сам был таким близким и горячим. Я чувствовал касания и губой, и исполосованной кожей над ними. Мы сидели у него на кровати, играли в приставку и пили энергетики. Его губы были с химозным привкусом вишни. Просто вишни. Он даже не был пьян. Мне так нравится целоваться с ним, всегда, даже сейчас, когда это должно было стать привычными и обыденным. Я будто чувствую, что мне вернули давно ампутированную часть меня, я могу ей пользоваться, и Ларри так легко принимает ее, будто нет ничего страшного в узкости моих губ и длине шрамов рядом с ним. Будто ампутации никогда и не было, и мои губы просто были созданы такими, идеально принимающими его влажный рот и язык. Мы долго целовались в первый раз. Не сразу, потому что, когда парень чуть отодвинулся и осмотрел меня, я плакал, еле дыша. Соленые капельки не щипали кожу, потому что щеки ничего не чувствовали, и только мочили мой черный свитшот, скатываясь вниз. Я чувствовал себя живым, голым и раненым, и эти воображаемые раны внутри болели больше, чем когда-то разорванное лицо. Ларри просто подвинулся ближе, стирая с моих щек влагу, и у меня внутри стало еще больнее. Я не чувствовал ничего, кроме притупленного ощущения тепла в разных кусках кожи, когда парень гладил мое лицо, трогал его пальцами, стирал слезы. Я не ощущал ничего отмершими нервными клетками, хотя мог бы получить так много.  - Эй, Сал, ну не на столько я хреново целуюсь. – Неловко пошутил Джонсон.  Целовался он восхитительно. Как человек, который подарил мне возможность первого поцелуя, а потом второго, третьего и нескольких тысяч последующих. Мягких, медленных, или, наоборот, быстрых и глубоких, или скрытых в коридорах школы перед уроками в разных классах, или тихих на ночевках у друг друга в комнатах, или очень ярких, на парковке перед домом, когда нас чуть не застукали родители.   Лучше поцелуев были и есть только поцелуи с продолжением. Когда руки Ларри спускаются с лица к шее, ключицам, пробираются под одежду и гладят ребра. Когда я чувствую каждый его палец здоровой кожей, а он прижимается ко мне так сильно, как может, исследуя мой рот своим языком.  От его мягкости и нежности обычно хочется выть, но меня хватает только на тихие стоны и громкое дыхание. Я никогда даже не представлял, что кто-то будет так обнимать меня, так ко мне прижиматься, абсолютно мягко, без желания наследить и оттолкнуть.  Я сбился со счета, сколько раз я кончал просто от поцелуев и лобзаний, не снимая белья и штанов. Не так стыдно было, если Ларри наваливался сверху, придавливая меня к кровати, укладываясь и бесконечно ерзая у меня между ног, помогая руками под свитером. Не так стыдно, если он переходил губами к шее или за ухо, где на голове осталась уцелевшая чувствительная кожа, когда я сидел у него на коленях, плавясь от каждого движения. Не так стыдно, если он медленно распускал мои хвостики, освобождая голову от ощущения стянутости, и зарывался пальцами в мои волосы, пропуская их между пальцами.  На самом деле, стыдно с ним не было никогда.  Даже в первый раз, когда я остался перед ним не просто без протеза, но и без одежды, отложенной в сторону, таким, каким меня не сделала природа, но таким, каким в итоге вырос и сделался.    Я представлял это все не так. На столько не так, что хотелось плакать и прятать лицо в подушку. Было больно, но не от ощущения внутри и снаружи, а из-за того, как мягко все шло с самого начала и до самого конца. От того, как Джонсон медленно раздевал меня, расстегивал протез, стягивал узкие штаны, тихо уточнял «можно дальше?» и «все хорошо?». От того, что он зацеловывал мое лицо, не брезговал и не просил отвернуться, не толкал меня к кровати, а мягко усадил на нее, от того, как его поцелуи спустились так низко, что живот начал дрожать от приятного предвкушения, а я влажной головкой члена почувствовал чужое дыхание. Это казалось самым неправильным и правильным одновременно. Меня должны были взять быстро, на сухую или по моей же крови, в темноте, на какой-нибудь хэллоуинской вечеринке, единственной, на которую я бы мог прийти. Чертов Ларри Джонсон даже купил настоящую смазку в аптеке, чтобы мне не было больно. А мне все равно было больно, и тянуло прямо в грудине, будто ее прострелили раз пять, чтобы я наверняка умер, а я не умер. Прекрасные длинные пальцы Ларри ощущались как послание небес, потому что ощущать в себе что-то постороннее, кого-то постороннего, было невероятно. Внутри все распирало, не как обычно, от своей же руки, а как-то более волнующе, потому что невозможно было предугадать траекторию и скорость. Парень склонился надо мной полностью, сначала просто наблюдая, как его палец погружается внутрь, целуя мой живот, а потом перешел на мой член, влажно облизывая его головку и зацеловывая по всей длине. Я, как истинный подросток, которого захлестнуло волной, пускай и нежного, но все равно очень активного и страстного, первого настоящего полноценного секса, не выдержал и не дождался даже второго пальца. Кажется, было бы достаточно его аккуратных плавных движений внутри и пристального взгляда на член, чтобы я кончил. Его губ я выдержать не смог. Не смотря на небольшой звон в ушах и светлые круги перед глазами, расплывающиеся в странный зернистый узор, продолжить мне все равно хотелось.  Два тонких пальца, двигающихся во мне волной, хватило, чтобы член начал твердеть опять.Три пальца начали ощущаться как пытка, но не такая, какую я предполагал изначально. Слишком медленные и осторожные, наполняющие все еще недостаточно, но уже слишком.  Я не знаю, как Ларри хватало самообладания и терпения, но, когда он поднял голову, чтобы посмотреть на меня более пристально, зрачки его были беспросветно черные, а взгляд поплывший. Если бы я мог краснеть атрофированной кожей, я бы залился краской от такого взгляда на меня. В первый раз мне не было больно. Совсем. Ларри немного толкнул меня в грудь, которая как раз и покрылась красно-бурыми пятнами смущения, отыгрываясь за все тело разом, укладывая на подушки, пересел с пола между моих разведенных ног. Смазка между моих бедер еще блестела, потому что парень не жалел ее для каждого пальца, который в меня вставлялся. Сейчас же внутри чувствовалась неприятная пустота, а пальцы на ногах сами по себе поджимались от предвкушения того, что будет дальше. Он огладил вход большим пальцем и чуть надавил, вдавливаясь внутрь.  Я прикусил губу, и, будь это кто-либо другой, меня бы волновало, как ужасно мое лицо искривилось в этот момент. Но это был Ларри, который в эту же секунду наклонился ко мне и поцеловал так глубоко, как смог. Член внутри ощущался абсолютно не так, как пальцы. Он был пульсирующим, горячим, огромным, правильной круглой формы, задевающей каждый миллиметр моих стенок. А самое главное, он был частью живого человека, который прижимался ко мне всем телом, гладил бедро, колено, голень и целовал целовал целовал, не теряя ни секунды, бугристую щеку, искромсанный рот, порванную левую мочку уха. «Я люблю тебя» - когда он начал двигаться, каждый толчок вызывал во мне тряску и волны горячей лавы от живота до горла и обратно. Я повторял это на каждом толчке, и, кажется, сказал это так много раз, что слова должны были слиться воедино и потерять смысл, но они все звучали и звучали как хитовая песня по радио, как оголенная правда, как мясо под кожей, которого не может не быть.  Мне бы хотелось, чтобы он схватил меня за горло, вдавил в матрас и душил, пока перед глазами не затянулось бы черным туманом. Хотелось, чтобы он ударил меня по лицу, отворачивая его от себя. Хотелось, чтобы движения сорвались на бешеную скорость, чтобы при каждом толчке я бился головой об изголовье кровати. Чтобы он всё-таки разбил мои перештопанные губы, затыкая рот и глуша мои бесконечные «Я тебя люблю» между загнанными стонами. Но он продолжал плавить меня своей нежностью, и вопроса «а любит ли он меня» вообще не стояло. Потому что каждое его движение внутри и снаружи кричало мне ответное «я тоже тебя люблю». Это все было очень быстро, хотя я и кончил второй раз себе на живот, пачкая и живот Ларри тоже. Парень упал рядом со мной, и его ноги перекрестились с моими, запуская его дрожь и по моему телу тоже. Внутри было липко и горячо, и я чувствовал, как медленно его сперма вытекает из меня на одеяло, и это чувство показалось мне таким правильным. Более правильным, чем я представлял до этого синяки и укусы, засосы и удары, грубость и ненависть ко мне. «Я тоже тебя люблю, чувак» - Ларри, повернул мое лицо к своему, разгребая прилипшие потные волосы. Открывая его полностью, бледное и бесспорно безобразное. – «Я очень тебя люблю».