ты похож на что-то родное

***

с чего все началось

Мизуки давно забыл, как пахнет настоящий дом. Не тот, что строят из кирпича и обставляют мебелью, а тот, что живёт в ощущении — в голосах за стенкой, в громком чайнике по утрам, в мягких пальцах на лбу, когда тебе плохо. Его домом стала больница. Белые стены, запах антисептика, медленный гул флуоресцентных ламп и шаги медсестёр за дверью. Всё здесь было слишком чистым, слишком правильным, чтобы быть живым, но для Мизуки это стало нормой. Он жил здесь с тех пор, как в него вселился кто-то другой. Никто не знал, как это случилось — ни родители,что погибли,так сказать "несчастным" случаем, ни врачи, ни сам Мизуки. Просто однажды он перестал быть прежним. Его глаза стали смотреть иначе — глубже, будто в них отражались чьи-то чужие воспоминания. Он слышал голоса, чувствовал чужую боль, а иногда просыпался в слезах, не понимая, почему плачет. Врачи называли это расстройством. Психозом. Реакцией на травму. Но никто не осмеливался взглянуть глубже. Никто не хотел верить, что в нём реально кто-то есть. Что внутри него живёт тень, чужая душа, дух, который не ушёл. С годами он научился сосуществовать с этим. Тишина стала утешением. Он читал много — книги были единственными, кто не боялся его. Он слушал, наблюдал, запоминал. Он знал, кто из пациентов разговаривает со своими тенями, кто боится своего отражения, кто притворяется, что выздоравливает, чтобы сбежать. Мизуки знал их всех — как будто стал частью этой больницы, её живым воспоминанием. Иногда его выпускали на прогулку в лес за высоким забором. Под присмотром, но всё же — свобода. Там деревья шептали, ветер касался кожи иначе, и воздух был другим — не стерильным, а живым.

но в один день, что-то изменится, что-то,чего Мизуки не ждал.

В тот день небо было тяжелым, серым, как будто тоже что-то скрывало. Он шёл по тропинке, немного дальше, чем обычно, слушая, как листья хрустят под ногами. И вдруг услышал шаги. Он обернулся — и увидел его. Парень, на вид одного возраста с Мизуки, с неаккуратной тёмной шевелюрой, в старой куртке. Он стоял между деревьями и смотрел на Мизуки с подозрением, как будто тот — часть леса, не человек. — Ты чего тут делаешь? — голос был резкий, будто царапал. — Я гуляю, — ответил Мизуки спокойно. — А ты? — Это частная территория, — Рик сделал шаг ближе. — Тут не место для странных. Мизуки усмехнулся. Не злобно — просто тихо, почти устало. — Тогда мне здесь в самый раз. Рик прищурился. Хотел что-то сказать, но только цокнул и отвернулся. — Ну и оставайся. Надеюсь, тебя не сожрут, — бросил он на прощание и пошёл прочь, растворяясь между деревьями. Мизуки долго смотрел ему вслед. В груди билось сердце — быстро, глухо. Словно в нём кто-то стучался изнутри. Это было… непривычно. Он не знал этого человека. Но что-то в нём было до боли знакомое. Что-то родное. Он чувствовал это всем своим существом. И вдруг, совсем тихо, почти шёпотом — не голос в голове, а что-то глубже, в сердце: «Он важен.» Мизуки вздрогнул и прошептал: — Кто ты, Рик?..

***

Позже, вечером, в палате. — Доктор Юки, — тихо сказал он, глядя в окно, — вы когда-нибудь чувствовали, что знаете человека, даже если видите его впервые? Молодая врач замерла, не сразу отвечая. — Это может быть проекцией, Мизуки. Мы часто видим в людях то, что хотим вспомнить. Он медленно покачал головой. — Нет. Это не проекция. Это… как возвращение. Будто я кого-то потерял — и нашёл снова. Она посмотрела на него чуть мягче, чуть внимательнее. — Ты снова слышал голос? Мизуки прижал ладонь к груди, туда, где всё ещё глухо отзывалось сердце. — Нет. На этот раз — я просто почувствовал.

***

Он не знал, что именно подтолкнуло его к этому — может, странный взгляд, который Рик бросил через плечо перед тем, как исчезнуть в глубине леса, а может, чувство, которое никуда не исчезло даже после возвращения в палату, а только усиливалось, растягивалось в груди тугой струной, натянутой до предела — как будто не он сам захотел знать о нём больше, а кто-то внутри шептал: следи, смотри, не отпускай его, — и Мизуки подчинился, позволив этой навязчивой, почти болезненной тяге вести себя снова в лес, снова по той же тропе, на следующий день, и ещё через день, пока шаги не стали привычными, а глаза не научились различать силуэт Рика среди деревьев даже на расстоянии, скрытно, почти инстинктивно, как зверь, который выслеживает того, кого не хочет ни поймать, ни спугнуть, — просто видеть, просто быть рядом, просто знать, что он существует, что он реален, что это чувство не было иллюзией. Он прятался между деревьями, дышал медленно, почти неслышно, и наблюдал, как Рик сидит на корнях, чертит что-то палкой в земле, иногда говорит вслух сам с собой — или, возможно, с кем-то, кого не видно, — и в эти моменты сердце Мизуки начинало биться быстрее, не потому что боялся быть замеченным, а потому что с каждым движением, с каждым словом Рик становился всё ближе, всё понятнее, как забытая мелодия, которую слышал в детстве и теперь узнал снова, — и Мизуки ловил себя на том, что улыбается, хотя губы не двигаются, и что скучает, хотя не уходит. Он не писал об этом в дневнике, не рассказывал врачам, даже дух внутри — тот, кто жил с ним и обычно отзывался на такие вещи — теперь молчал, будто наблюдал вместе с ним, будто и он тоже… помнил.