нарисованные лица, нарисованные судьбы

— …то ли братом, то ли отцом. И все-таки — оно. Он стоит в стороне, едва-едва наблюдая за их прощанием. Еще один мертвый экспедитор, еще одна израненная душа — на его собственной шрамов и без того достаточно, вот только от едкой горечи, проникшей в самое нутро, не избавиться даже за шестьдесят семь лет. Версо, в сущности, плохо исполнял обещание, данное Клеа. Если верить обрывкам памяти, настоящий Версо относился к ней куда лучше. Он следил за Маэль — но из года в год взрослых становилось в Люмьере все меньше, а мужчины с седыми волосами и морщинами привлекали больше внимания. И как только он убедился, что Маэль попала в хорошие руки — в Люмьере практически прекратил появляться. Лишь пару раз — чисто для формальности. У него была своя — истинная — сестра, на которой maman решила отразить все свои горечь и тоску, которая едва могла говорить, а если могла — то только тихим хриплым шепотом в самый мозг. Поникшая, хрупкая, как уставший мотылек, обожженный о свет и чужую обиду. Версо никогда не признавался: он ненавидел эту маску. Слепок вымышленного настоящего, бесплотная попытка замазать масло темперой. Сколько не три — а все равно проглядывает, просачивается ошметками неслучившегося. В груди Версо спит мертвая печаль. В груди Алисии, пожалуй, давно уж целое кладбище. Версо не умеет менять реальность — не может и слова сказать Алин, не может молить ее прекратить мучать себя и собственную семью. Он может лишь пытаться — из года в год, в рассветном завтра, где воздух пахнет отчаянием и гарью. Маэль наконец поворачивается к нему — сломанная, пустая. В ее глазах — трупы надежд. (Даже спустя шестьдесят семь лет он все еще не может никого спасти.)